- -
- 100%
- +
Когда я поступала на исторический факультет, мне казалось, что это единственно правильный выбор. Ну, а что? Разве могут быть сомнения? Ведь история — это так интересно. Особенно викторианская Англия с ее душными корсетами, обязательным чаем в пять часов и любовными письмами, из-за которых очень хочется плакать и писать диссертацию про выражение чувств через текст.
С момента, когда я приняла решение о поступлении, так быстро пролетело время. И, вот, здрасьте, я выпускница. Гуманитарий в дикой природе. Безработная, слегка потрепанная сессиями и дипломом, который, кстати, как ты его ни крути, все равно маслом не намажешь и не съешь.
Но на сегодня мы с моими уже бывшими одногруппниками договорились встретиться, чтобы узнать, кто и как обосновался в той самой взрослой жизни. По такому случаю я даже попыталась выглядеть как человек, а не как библиотечный призрак в свитере на два размера больше, в котором я частенько являлась на пары, не успев собраться.
На пути к кафе я мысленно проигрывала разговор. Диалог, справедливости ради, получался не ахти.
— Чем сейчас занимаешься? — мог спросить меня кто-то из знакомых.
— Чем занимаюсь? Сплю до одиннадцати и ищу работу, которая очень хорошо прячется. А ты?
Кто-то, возможно, уже устроился помощником помощника музейного смотрителя. Кто-то пошел в аспирантуру, упорно игнорируя тот факт, что бесплатная магистратура закончилась ничем, как, впрочем, и надежда на нормальный график сна. Кто-то, страшно сказать, пошел работать не по специальности. Это, конечно, звучало как трагедия, но зато хоть кто-то из выпускников теперь регулярно виделся с деньгами.
Я шла и думала: а что, если все это зря? Если все эти годы, проведенные в пыльных архивах и мечтах о преподавании (это я еще не говорю об эссе на тему «Формирование буржуазной морали», которое буквально пыталось меня убить) — это была лишь большая, красивая ловушка?
Хотя нет. Зря — это когда ты идешь на менеджера в нефтегазовую отрасль, где нужно коммуницировать с сильными мира сего, а потом выясняется, что ты боишься говорить по телефону. А я, по крайней мере, знаю, кто такая королева Виктория, и могу без запинки рассказать о роли шляп в классовом расслоении. Значит, обучение прошло успешно!
Было ли оно непрактичным? Возможно. Бесполезным? Наверное. Зато у меня от природы отличное воображение. А это почти наверняка важнее всех дипломов на свете.
На встречу выпускников я пришла первой. Решила не жить по старой традиции и не опаздывать: опоздать на пару — это одно, но опоздать на прощальную вечеринку — как-то уж слишком символично.
Кафе оказалось небольшим, с деревянной мебелью под винтаж, подозрительно дорогими круассанами и плакатами с бесконечными надписями на все лады «Лавка времени». Очень в духе нас, историков. Только если бы это была действительно лавка времени, я бы попросила билетик в Лондон 1888-го. Ну или хотя бы абонемент в XIX век, бессрочный. Очень уж хотелось мне своими глазами посмотреть ту эпоху, на которую я и без того потратила несколько лет жизни. Вот только желательно, чтобы это путешествие в прошлое проводилось с возможностью вернуться по нажатию на кнопку «отменить». Впрочем, плакаты были такие же подозрительные, как и круассаны (надеюсь, что выпечка хотя бы была настоящей), поэтому, очевидно, подобный абонемент тут бы никто мне не выдал.
Сразу после меня пришла Кира. Как всегда идеально выглядящая, в легком пальто цвета марсала (она-то и научила всю группу выговаривать самые разные странные цвета) и с новой короткой стрижкой. Та же самая Кира, что на первом курсе плакала из-за оценки «четыре» и писала конспекты цветными ручками. А концу учебы стала одной из самых сдержанных и знающих себе цену выпускниц.
— Ну что, Леденцова, — сказала она, садясь рядом. — Поздравляю нас! Мы это закончили! Как ощущения?
— Будто выкинули из теплого автобуса в тундру, — честно призналась я. — А у тебя?
— Я иду в UX-дизайн, — Кира сказала это так, словно признавалась в вероотступничестве. — Уже взяли на хорошие курсы. Придумала легенду, что всю жизнь мечтала рисовать кнопки, мне и поверили.
— А как же королева Виктория?
— Переезжает в папку «хобби».
Следом пришел Леня. Такой же раздолбай, как и всегда, в куртке с нашивкой Joy Division и с таким видом, что единственный достоверно знает, где закопан великий Карл Маркс. Хотя, скорее всего, его выражение лица было обусловлено стандартным для всех студентов исторического недосыпом.
— Лень, не говори, что ты идешь в стартап. Или хуже — в преподавание, — сказала я на всякий случай, не желая слушать еще один дизайнерский план на жизнь.
Он фыркнул в ответ:
— Я иду на курсы бариста. За кофе хотя бы платят и не требуют уметь читать по-латыни. Ну и… я пишу музыку. Точнее, звуковые ландшафты. Это как если бы Бах жил в гараже и страдал.
Мы с Кирой хором выдали:
— Ты уже как Бах.
Чуть позже подтянулась Вика, которая с третьего курса увлекалась готикой и говорила, что будет писать собственную книгу про «миф о смерти в викторианском сознании». Сейчас у нее были фиолетовые волосы и кольцо с черепом, которому позавидовал бы сам Лорд Байрон. Она, явно предвкушая вопрос в свой адрес, заявила почти с порога:
— Я поступила в магистратуру по культурологии. Вступительное эссе было про вампиров.
— Реальных или литературных? — с подозрением уточнил Леня.
— А есть разница? — искренне удивилась Вика
Мы хохотнули. Было в этом что-то ироничное: мы, люди с дипломами (кто-то даже с красным), обсуждали вампиров за капучино с миндальным молоком, и никто из нас не собирался становиться историком в классическом смысле этой профессии.
Мы действительно почти бесконечно пили кофе, в ожидании, пока подтянутся остальные, вспоминали, как один препод ставил оценки, ориентируясь на длину подстрочника к конкретной работе, или как мы потерялись в Лувре на практической (повезло, что вообще смогли туда поехать) и как кто-то однажды проспал зачет по Средневековью, потому что завис в Skyrim, отыгрывая там один из исторических сценариев для легкого запоминания.
И в какой-то момент я поймала себя на очень простой мысли: мы, может, и не знаем, что будет дальше и не всегда довольны тем, что уже случилось, но это был правильный путь. Наш. По-своему нелепый и несуразный, но настоящий. Да и разве бывает студенчество другим?
Только в кафе я еще не знала, что мое «дальше» начнется раньше, чем я допью свой чай.
Глава 2. Непредвиденные обстоятельства
Когда я вернулась домой, в квартире было тихо. Слишком тихо по сравнение с тем шумным кафе, где, набившись за одним столом, мы шутили интеллектуальные и не очень шутки, едва успевая вставить пару слов между взрывами смеха. Впрочем, жила я одна, так что чего, кроме тишины можно было ожидать от моей квартиры? Явно не фанфар.
Я поставила на плиту чайник, но так и не включила его. Скинула куртку на спинку стула, сбросила кроссовки, забыв сразу разуться на входе, и оставила сумку на полу. Ощущение было странным: не то чтобы одиночество, скорее, пауза, как будто обычная жизнь и рутила взяла передышку и не изволила мне сообщить, когда вернется в норму.
Учеба еще закончилась, действительно взрослая жизнь с работой и всем прочим еще не началась. Как можно было назвать этот период между? Кем я была в тот момент?
Размышляя над этим глубоким вопросом, я уселась на подоконник — любимое место для всех философских кризисов. Под окнами светили фонари, лениво ехали машины, будто знали, что за поворотом их не ждем ничего экстраординарного и спешить некуда. И вот тогда неожиданная мысль пришла в голову сама собой:
«А ведь с моими знаниями — да в саму Викторианскую Англию!»
На самом деле я и правда могла бы устроиться там кем угодно: личным консультантом для молодых лордов, которым стоит напоминать время от времени, почему не стоит пытаться вызвать дух Уильяма Блейка. Или придворным советником по шляпам, я столько их видов знала... Или, в конце концов, могла бы стать обычным человеком, настоящей англичанкой, знающей, как выжить среди корсетов, избежать холеры и соответствовать социальным нормам, которые довели бы любого современного человека, не изучавшего историю, до нервного тика.
Жаль, что в Викторианскую эпоху не уедешь по студенческому обмену. Да и студенческие льготы закончились с получением диплома.
Я фыркнула. Бессмысленно мечтать о невозможном. С таким же успехом можно планировать летний отпуск в Средиземье, тоже, кстати, приятное местечко. Но все равно мысль про Англию крепко засела — не выкинуть. Как любимая цитата из песни, мотив которой уже даже не можешь повторить, но текст все равно крутишь и крутишь в голове.
И в этом состоянии — между самоугрызениями и внутренним стендапом — я зачем-то пошла в ванную. Видимо, просто захотелось смыть с себя прошедший день, запах кофейни, разговоры и ощущение, что все вокруг куда-то если не едет, то, как минимум, катится, а ты стоишь на остановке, ожидая опаздывающий автобус, но даже не зная его маршрута.
Я шагнула в ванну и, как водится, поскользнулась в самый неподходящий момент. В целом это было предсказуемо, потому что такова моя то ли судьба, то ли натура: философствовать я могла часами, а вот соблюдать технику безопасности — ни минуты.
Я не успела ни вздохнуть, ни выругаться. Только и услышала глухой удар, который сама же и «произвела». Бортик ванны столкнулся с моим затылком. Это оказалось больно, обидно и невероятно глупо.
Но все-таки я нашла в себе силы собраться и села, держась за голову. Все внутри пульсировало, я почти физически ощущала пострадавший от удара мозг. Мир визуально немного накренился, как лодка, на которую сел слишком толстый пассажир.
— Прекрасно, Леденцова, — пробормотала я. — Вот тебе и путешествие. Ты же так хотела! Бесплатный тур по своей же черепной коробке. Бонусом — поездка в травмпункт.
Я выждала минут пять, если не больше, надеясь, что «вертолетики», «звездочки» или как там еще называют последствия удара головой пропадут. Смогла встать и сесть на край ванны. Старалась дышать глубоко и ровно, даже обрадовавшись, что меня не тошнило — вероятность сотрясения в этом случае уменьшалась. В глазах не двоилось, сознание я вроде бы не теряла. И даже мысли звучали вполне связно — насколько вообще мои мысли когда-либо бывали связными.
На всякий случай я поставила себе таймер на один час, чтобы спустя время после нелепого падения еще раз проверить свое состояние. Это, правда, была скорее проверка на сотрясение по студенчески-научному методу, а не медицинскому, ведь максимум, что я могла сделать, это ощупать себя, да осмотреть мир вокруг. Но если вдруг начну видеть портрет Льва Толстого на своем белом потолке — точно сразу же вызываю скорую.
Отмеренный мне час прошел достаточно быстро. Я все еще была здесь, в своей квартире, в сознании и в реальности, слегка опухшая и с возможной шишкой на голове, да с разбитым чувством собственного достоинства. Но пока вроде бы была относительно целая и я, и моя несчастная голова.
Я улеглась в кровать, выключила ночник на тумбочке, расположилась поудобнее, натянула одеяло до ушей и сказала себе, как говорила всегда перед сном:
«Завтра все начнется. Обязательно начнется. Просто еще не сегодня».
Это был мой маленький ритуал, дающий надежду на исполнение мечт. Правда, обычно он не срабатывал или срабатывал далеко не в полную силу.
Глава 3. Вот тебе и доброе утро
Я проснулась внезапно, как если бы кто-то резко выключил сон и включил… оперу? Хор монахов? Звучание чего может быть противоположным звучанию обычной современной жизни? Только что-то максимально странное и неожиданное для пробуждения утром.
Первое, что я поняла, так это то, что вокруг было почти непроглядно темно. Это нельзя было описать, как «рано утром» или «просто шторы не открыты». Было абсолютно, физически темно, как в шахте, где дополнительно решили поэкспериментировать с готикой и сделать ставку на черный цвет.
Я закрыла и открыла глаза, подумав, что это проблема с ними, но ничего не изменилось. Разве что спустя несколько долгих темных минут я могла рассмотреть очертание портьер: это оказались плотные, явно тяжелые занавески в несколько слоев. Именно такие, какие шьют не для уюта, а чтобы не допустить в дом ни единого луча, ни одного намека на день.
В комнате пахло лавандой и свечным воском. И если второе мне нравилось, то лаванда всегда ассоциировалась со средством от моли, которое я терпеть не могла, и теперь размышляла, кто успел завесить мне окна и одновременно нафаршировать комнату этим отвратительным химозным ароматом. Кроме всего прочего, я лежала на огромной кровати, настолько мягкой, что она напоминала облако, набитое пухом и обработанное средствами для стирки марки «Аристократка».
— Ммм... — выдохнула я и попыталась пошевелиться, решив, что пора завязывать с жизнью норного зверя.
Но это тоже оказалось ошибкой, принесшей неожиданное открытие: все то, во что я была одета, явно не принадлежало мне.
Кожей я почувствовала тончайший шелк. Настоящий, а не то полиэстеровое подобие из массмаркета. Он холодил кожу, струился по телу, как вода, и цеплялся за запястья тонкими кружевами, пришитыми по краям длинных рукавов.
Ощупав себя, я поняла, что на мне была роскошнейшая ночная рубашка, словно сошедшая со страниц богато описанного исторического романа, где героини умеют элегантно падать в обморок и томно вздыхать в сторону любовного интереса.
Я поднялась на локтях, села, и только теперь, когда глаза успели еще чуть привыкнуть к темноте, заметила, что нахожусь в комнате, где любая мелкая деталь стоила бы полгода аренды моей скромной квартирки.
Резные зеркала вытягивались высоко к потолку, который, к слову, тоже был повыше чем в обычной современной квартире. Комод из темного дерева (или темным он казался только в темноте?), столик с инкрустацией, подсвечники, свисающие со стен, и кресло у камина, такое богатое и старинное, что в нем, кажется, обязана сидеть призрачная бабушка с вязанием и предсмертным пророчеством, — все выглядело роскошно и нереально
Я растерянно моргнула и потерла глаза. Светлее не стало, пространство тоже не изменилось.
— Это сон. Или следствие черепно-ванных обстоятельств, — попыталась убедить я себя.
Я спустила ноги на пол, босыми ступнями почувствовав, каким он был холодным, словно настоящий мрамор. Неловко потоптавшись на камне, я нащупала ковер, такой пушистый, что его почти можно было назвать глубоким — только я на него наступила, как ноги провалились как минимум по косточки. Судя по тому, что я могла рассмотреть, он был то ли винного, то ли кровавого оттенка, и выглядел словно вытканный вручную каким-нибудь глухим монахом с чувством прекрасного — немного неравномерный по распределению ворса, но определенно прекрасный.
Я уже понимала, что ни один интерьер в моем доме так не пахнет дороговизной, ни один комплект белья не ощущается, как контракт с роскошью, и уж точно ни одно утро не начинается с абсолютной, театральной тьмы, к которой так долго привыкают человеческие глаза.
— Ну, Машенька, — прошептала я себе. — Либо ты умерла, либо наконец-то осуществила свою самую бесполезную мечту и перенеслась в викторианскую Англию. Поздравляю! Осталось только выяснить — в качестве кого я здесь?
Пока ноги неуверенно несли меня вперед — хотя шла я осторожно, боясь потревожить даже местный воздух — я старалась не смотреть в зеркала. Подсознание четко шептало: «Не надо. Вот только не надо этого делать». Но и сидеть на месте я тоже не могла.
Комната на самом деле оказалась огромной и с каждым шагом становилась все более нереальной. Это была не просто какая-то там спальня. Это спальня из исторических романов, которые я читала ночами в общаге, закутавшись в плед и запивая викторианские страсти дешевым какао.
Слишком высокие потолки. Бесконечные драпировки винного цвета с золотым шитьем на всем, что только можно задрапировать. Картины, настоящие масштабные картины, а не какие-то мелкие репродукции, нет, тут даже воздух пропах маслом подлинников. Зрение все больше привыкало к темноте, и я даже смогла рассмотреть сюжеты изображений, не в деталях, конечно, но все же. На одной нарисовали охоту с собаками, догоняющими лис, на другой красовались дамы в шляпках, на третьей расположился портрет мужчины, который явно следил за моими передвижениями (надеюсь, это не местный владелец, потому что он подозрительно красив и угрожающе серьезен).
Столик у окна, застеленный белоснежной скатертью, разместился у окна, а на нем теснились шкатулка, вазочка с засохшими розами и даже маленькая фарфоровая фигурка балерины.
Камин оказался настоящим. В нем еще теплился пепел. Значит, тут кто-то недавно был?
Я обернулась. Нет. Никого. Только я и моя подозрительно роскошная ночнушка.
— Так, — прошептала я. — У нас есть два варианта.
Первый: я действительно перенеслась в прошлое, и моя дипломная работа по быту английской аристократии ожила в очень странной форме.
Второй: я впала в кому. Ловила галлюцинации. И это, без шуток, могла быть серьезная черепно-мозговая травма. Так, а можно ли позвонить в скорую из галлюцинации?
Я поискала глазами телефон. Конечно, ни смартфона, ни даже старого дискового аппарата не оказалось. Я обнаружила только крупный позолоченный колокольчик с удобной деревянной ручкой на тумбочке.
— Ну да, логично. Классическая экстренная связь: звонок батлеру.
Я вздохнула и вдруг поняла, что даже воздух здесь не такой, как дома. Помимо того, что он пах маслом от картин, я уловила аромат ладана, древесины, воска и чего-то еще непривычно сладкого и плотного с железистой примесью. Так могли пахнуть и духи, и кровь, но истинную природу запаха я решила не уточнять.
Мне ужасно захотелось, чтобы кто-нибудь появился и объяснил, что происходит. Или, в худшем случае, чтобы раздался сигнал будильника, и я открыла глаза в своей ванной с ледяным компрессом на лбу. Но будильника не было. Зато было огромное зеркало в золоченой раме прямо напротив кровати.
Я остановилась и уставилась на него. И тогда мне стало по-настоящему страшно, потому что я еще не видела своего отражения. И, если честно, боялась его увидеть. Если окружающее меня пространство могло ТАК измениться, то что случилось со мной?
Зеркало было невероятно роскошным — высотой не то что превышающее мой рост, а выше меня раза в два, в раме из резного дерева, где причудливо сплелись цветы, листья и какие-то крылатые то ли звери, то ли птицы. Хотя, кажется, это были летучие мыши. Стильно и немного пугающе, хотя все еще очень в духе моей дипломной.
Я медленно подняла взгляд на отражение и…
Глава 4. Новая жизнь — новый стиль
В зеркале я увидела ровно ничего, там было пусто. Отражения там не оказалось.
Точнее, зеркало, как ему и полагалось, отражало все: кровать с кружевным покрывалом, пол с замысловатыми мраморными узорами, портьеры, что едва не поглотили весь свет, заставляя меня приспосабливаться к темноте. Даже угол шкатулки с фарфоровой балериной виднелся в глубине отражения.
А вот меня там не было.
— Ну да, — прошептала я, отступая на шаг. — Конечно.
Что еще могло пойти так идеально не так? Только вампирская галлюцинация, организатор которой ставит зеркало в спальне, но не заботится о такой мелочи, как отсутствие отражения у главной героини.
Я шагнула вбок, но отражение не изменилось.
Вперед, назад, присела — ноль реакции.
— Прекрасно. Супер. Маша Леденцова, выпускница исторического и гуманитарий, специалист по викторианскому быту и, по совместительству, восставший из ванной нежить. Приятно познакомиться.
Фантазия у меня, конечно, сильно обогатилась за время учебы. Спасибо, дипломной работе и многочисленным эссе на самые странные темы.
И все же... Все вокруг выглядело чертовски убедительно.
Я слышала стук своего сердца. Чувствовала прохладу мраморного пола, которая по ногам пробиралась выше, прямо под ткань дорогой ночнушки. Пальцами я провела по раме зеркала и на подушечках увидела пыль, которая была вполне настоящая, даже слегка липкая, какой ей и нужно быть в слишком старых домах.
Слишком реально для фантазии, Машенька.
Я резко отвернулась от зеркала. Что-то внутри меня задрожало, но не от ужаса даже (хотя это было бы вполне объяснимо), а от нехорошего предчувствия и абсолютного непонимания.
— Ну ладно, — сказала я уже вслух. — Если это сон, то он слишком продуманный. А если реальность, то мне срочно нужен глоток кофе и инструкция «Как не паниковать, если ты, возможно, оказался в прошлом и стал вампиром». Желательно с картинками.
Я отошла от зеркала, но зеркало из головы не ушло.
Меня там не было. Совсем не было. Даже намека на мое присутствие в отражении. И ведь отражалось все остальное, да еще как назло, в мельчайших деталях, которые мои глаза уже умудрились рассмотреть.
Может, если я потрогаю себя за нос, то проснусь? Или исчезну окончательно, как в каком-нибудь баге симуляции?
Я машинально опустила взгляд.
Ночные рубашки подобного рода я видела только в музейных витринах или на репродукциях. Полупрозрачный шелк, кружево, тончайшие ленты. Все струилось и переливалось в тусклом свете. Очень красивый наряд. И очень мне не подходит.
Я медленно подняла руку, чтобы откинуть с лица прядь волос и ошарашенно замерла.
Ногти… Хотя можно ли ТАКОЕ назвать просто ногтями?
Это что еще такое?
Они были длинные, слишком длинные для обычного маникюра. Идеальной формы, как будто их только что заточили мастера из мира готических Pinterest-досок. Но при этом не искусственные, нет. Вполне родные, живые и очень крепкие. Мои, вернее, те, что принадлежали теперь этому телу.
— Окей... Это просто галлюцинация с бюджетом Голливуда, — прошептала я. — Только в галлюцинации мне могли подкинуть чужие руки.
Кожа на руках была белее молока. Даже не бледная, а выцветшая, и почти такая же холодная, как мраморный пол. Я коснулась запястья и не почувствовала ни малейшего тепла, ни привычной мягкости кожи.
Пальцы нащупали резкую и заметно выступающую ключицу. Все тело казалось вытянутым, слишком стройным, почти хрупким — как фарфоровая кукла, только в натуральную величину.
И волосы...
Я провела рукой по плечу, потом по спине. Волосы были очень-очень длинные и густые, почти тяжелые. Я оттянула одну прядку и поняла, что прическа моя стала черной, как смоль.
— Эм… — на более осмысленный комментарий меня не хватило.
У меня теперь было строгое и удобное каре, подходящее на каждый день. Я сама его остригла основную массу волос, когда поняла, что дипломная сожрала мою душу, а с длинными волосами пропадал еще и час жизни каждое утро.
Теперь же я стояла посреди какой-то декадентской готической спальни в теле, уж простите, соблазнительной жуткой куклы.
Наверное, стоило предположить, что теперь у меня еще и идеальный тон кожи, черты лица, как у ангела из фрески и ни одной веснушки. А что? Гулять, так гулять!
— Ну что, Маша, — вздохнула я. — Теперь ты, похоже, и впрямь можешь написать работу «Изнутри викторианской эпохи: личный опыт».
Я дошла до шкафа, вернее, до полноценного гигантского гардероба, вмонтированного в стену, с инкрустацией на дверцах и ручками из чего-то подозрительно похожего на кость. Но когда я решительно открыла одну створку, то от удивления чуть не села на пол.
Там проживали платья в огромном их количестве. Гардероб целого маленького городка, состоящий из роскошных, исторически достоверных викторианских платьев. Турнюры, корсеты, шелк, бархат, ручная вышивка, кружева — да тут можно было бы музей открыть только из имеющихся экспонатов и еще вести экскурсии по часам.
— Угу. Ну конечно. Галлюцинация решила дать мне доступ в запасники Британского музея, — пробормотала я, аккуратно трогая одно из платьев. Ткань была тяжелая, дорогая, холодная на ощупь. Настоящая до пугающей степени.