- -
- 100%
- +
Авторское предупреждение
Эта история начинается с аварии и невозможного развития последующих событий. Да, эта книга о жизни после смерти, но не спешите ждать чудес. Все «волшебное» здесь ограничивается завязкой сюжета. Одна-единственная капля фантастики в большом, глубоком океане очень реальной жизни..
Здесь нет привычного волшебства, но есть то, что сильнее любой магии: близость, привязанность, надежда. Если вы ищете приключенческое фэнтези, эта не та книга. Но если вы когда-либо теряли себя и пытались найти заново — добро пожаловать.
Алина
Иногда люди шутят, что хотели бы оказаться на собственных похоронах. Просто чтобы посмотреть, кто придет, кто принесет цветы. Кто станет молчать, кусая губу, кто будет слишком эмоционально говорить, будто знал тебя лучше всех. Кто заплачет, кто уйдет первым, кто останется до самого конца и задержится у могилы.
Я всегда думала, что это странная фантазия, но теперь…
Мне или невероятно повезло, или страшно не повезло, но я действительно оказалась на своих похоронах. Официально, правда, другим человеком, но в гробу лежало мое вполне себе настоящее мертвое тело. Все, что было моей жизнью, исчезло в одну секунду на мокрой трассе где-то за городом, когда чья-то машина не справилась с управлением. Так в мире стало две Алины: мертвая я, на которую смотрела, и живая я, которая была не совсем Алиной…
Я запомнила смерть, но не как кадр из фильма. Не было никакого теплого света, я не шла по тоннелю, никакие голоса меня не звали. Это было совсем другое. Сначала все тело сковала ужасная боль, я даже не успела понять, что произошло. Потом боль отпустила, но вот мозг успел осознать нечто страшное. Появилось ощущение, будто провалилась внутрь себя, как в яму без стен и дна. Ни тела, ни мыслей, один только страх и пустота.
А потом возникло лицо: молодое женское, очень красивое, но пустое, словно совсем без эмоций. И что-то перещелкнуло, как если бы ты внезапно проснулась в чужой комнате и не поняла, где находишься. Только потом я поняла, что, видимо, это был какой-то небесный тумблер.
Но все это будет позже. А пока я просто расскажу свою историю, как есть, без прикрас, без пафоса, без какого-то глубинного смысла, если уж на то пошло. Потому что мне, кажется, все-таки повезло увидеть жизнь иначе и научиться жить по-другому.
Меня звали Алина Ковалева. Я умерла в двадцать пять лет. И, если честно, я не знаю, кем была.
Не студенткой, потому что ушла с третьего курса четыре года назад, ведь нужно было работать, чтобы платить за жилье, еду, интернет.
Не архитектором, хоть иногда все еще чертила на обрывках чеков, салфетках, в блокнотах и видела во снах уникальные сооружения.
Не бариста, хотя варила кофе в маленькой кофейне на углу у дома больше двух лет.
Я не дочь и не внучка, я сирота. И это слово никогда не звучало для меня трагично, это просто факт, как цвет глаз или рост.
Я не девушка, не невеста и уж тем более не жена: своего единственного я еще не встретила, да и в целом почти ни с кем не встречалась.
Я была человеком, который живет от утра до вечера, иногда забывая, зачем вообще проснулся. Общалась с небольшим количеством друзей и знакомых, иногда выбиралась на природу, мечтала о собаке, работала и всегда пыталась найти подработку.
А потом я умерла, и все изменилось.
***
Я открыла глаза и будто очутилась в номере дорогого отеля: просторном, залитом мягким светом, с большими окнами и тяжелыми портьерами. Белые стены, переливы бежевого и золотого, гладкий пол, полупрозрачные занавески, которые колыхались от легкого сквозняка, приглушенный аромат дезинфекции с легкой ноткой лаванды. Все вокруг казалось слишком правильным, слишком чужим.
Прошло несколько мгновений, прежде чем я поняла, что это больничная палата. В жизни подумать не могла, что она будет такой комфортной, почти роскошной.
Рядом на кресле дремал мужчина. Высокий, крепкий, с короткой стрижкой и легкой щетиной. Одет он был дорого, но просто — рубашка без галстука, пиджак и брюки. Его лицо казалось усталым, но спокойным, и даже во сне в нем была какая-то тяжесть, будто он носил на себе груз, о котором я ничего не знала. На вид ему сложно было дать больше тридцати пяти лет.
Я осторожно подняла руку, словно боясь потревожить хрупкий сон, и легким движением коснулась его плеча. Он вздрогнул, медленно открыл глаза и посмотрел на меня, удивленно, как будто не верил, что я действительно проснулась.
Глаза его были добрыми, но полными усталости.
Я хотела что-то сказать, но слова никак не находили путь из горла.
Где я? Кто он? Почему я здесь?
Все вопросы роились в голове, но ни один не находил ответа.
— Ты проснулась, — сказал он тихо, улыбаясь так, будто эта улыбка была для него долгожданным спасением.
Я чуть улыбнулась в ответ, и в его взгляде прочитала: да, он действительно рад мне. Но радость не скрывала того, что мыслями он где-то далеко от этой палаты, что усталость и тревога сидят в каждом его движении.
Я не успела задать ни одного вопроса, за меня это сделала жизнь. В дверь тихо постучали, и почти сразу в палату вошла миниатюрная женщина лет сорока в голубой форме. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, на лице красовалась искренняя улыбка, в руках она держала планшет с распечатками.
— О, доброе утро, — мягко сказала она, с явным облегчением глядя на меня. — Вы наконец-то с нами. Долго же вы нас держали в напряжении.
Она подошла ближе, мельком взглянула на мужчину, потом снова на меня и пробежалась глазами по планшету.
— Ну что я могу сказать. Анализы хорошие, показатели стабильные. Давление в норме, кислород в крови на отличном уровне. Все действительно идет на поправку. Операции прошли успешно, состояние средней тяжести, но уже без угрозы. Особенно сейчас, когда вы пришли в сознание. Это очень, очень хороший знак.
Я слушала ее, не вникая в слова, будто все происходящее касалось кого-то другого. Чужие голоса, чужие лица, чужие факты. Как фон в фильме, который ты включил просто чтобы не было слишком тихо.
Медсестра вдруг обернулась к мужчине с легким вопросом во взгляде, он коротко кивнул, и я успела увидеть, как изменилось его выражение лица на более хмурое и сосредоточенное.
Женщина опустила планшет, сделала шаг ближе, и голос ее стал чуть тише и серьезнее:
— Я обязана рассказать все, чтобы вы понимали свое текущее состояние. Простите, если это покажется резким… — она сделала паузу, словно подбирая слова. — Было серьезное внутреннее кровотечение. Множественные повреждения в области малого таза. Особенно пострадала правая маточная труба: мы диагностировали полный разрыв тканей, и нам пришлось ее удалить.
Я замерла, боясь даже вдохнуть, но еще ничего не успела понять. Не успела даже подумать.
— Кроме того… — медсестра снова бросила взгляд на мужчину, затем снова посмотрела на меня, сочувственно и поддерживающе, — вы потеряли ребенка. Мы не смогли его спасти. Мне очень жаль.
Мир вокруг будто в мгновение рухнул. Звук стал глухим, как под водой, дальше ее слов я уже не слышала.
Какой ребенок? Я не была беременна. Никогда не была.
Я открыла рот, но ничего не сказала. Только смотрела на нее с ужасом, с непониманием, с острым, режущим страхом, который подступал к горлу, как рвота.
— Я… — прошептала я, но не закончила.
— Я понимаю, это очень тяжело, — медсестра снова заговорила мягко, почти по-матерински. — Но вы справитесь. Вы в надежных руках. Вас все очень ждали.
Она еще раз взглянула на мужчину — с сочувствием, с уважением, может, даже с печалью.
— Я оставлю вас наедине. Зайду позже, — добавила она почти шепотом и вышла, обращаясь то ли к кому-то из нас, то ли к обоим сразу, тихо прикрыв за собой дверь.
В палате стало еще тише, чем было.
Он молчал долго. Просто сидел, все также не отводя от меня пристального, внимательного, но не тяжелого взгляда. Будто что-то искал в моем лице, сравнивал с кем-то давно знакомым.
Наконец он заговорил. Голос был низкий, немного хриплый после сна, спокойный, но в каждом слове чувствовалась усталость, копившаяся, должно быть, годами.
— Мне жаль. Правда. Я знаю, как ты надеялась…
Я с трудом приподнялась на подушках и покачала головой. Он все еще говорил, но мне казалось, я слушаю не его, а эхо чьей-то чужой жизни.
— Простите, — перебила я его почти шепотом. — Но я… я не была беременна. Это какая-то ошибка.
Он слегка нахмурился, словно не сразу понял, о чем я. Потом глаза его потускнели еще сильнее, и уголки губ дернулись, будто он пытался что-то сказать, но передумал.
— Я понимаю, — все-таки медленно выдохнул он. — Я знаю, как больно проходить через это снова. Знаю, каково это — потерять. Надеяться, а потом… ничего. Я рядом, я тоже чувствую это.
Он опустил взгляд, на мгновение закрыл глаза.
— Прости, если все это моя вина. Я иногда думаю, что зря настоял на ЭКО. Наверное, нужно было остановиться раньше. Просто оставить все, принять. Но ты же тоже не хотела сдаваться. И я думал, что мы сможем бороться до конца.
Слова летели в меня, как камни. Я слышала их, понимала каждое и в то же время ни одного, потому что все они были не обо мне. Я никогда не проходила через процедуру ЭКО, не хотела завести ребенка, не планировала беременность. Я не была той женщиной, с которой он разговаривал. А мужчина все равно смотрел на меня так, как будто был уверен, что я — та самая.
И в какой-то момент стало совсем невыносимо.
— Кто вы? — наконец прошептала я. — Простите, но… кто вы такой?
Он замер. Молчание, что повисло между нами, стало вдруг плотным, тяжелым. Глаза его чуть расширились, но в них не было злости или обиды, только глубокое, обжигающее непонимание.
— Лена… — выдохнул он. — Ты не узнаешь меня?
И от этих слов по моей коже пробежал холодок. Почему он зовет меня Лена? Меня зовут Алина…
Максим
Палата казалась слишком большой и слишком пустой. Слишком тихой, чтобы в ней могло твориться что-то настоящее. В одном углу расположилась пустая больничная кровать, застеленная так ровно, будто ею никогда не пользовались. В этой ровности и тишине казалось, что время здесь остановилось, застыв на самом горьком моменте.
На другой кровати лежала она, совсем не шевелясь, как будто попала в сон, из которого нельзя было пробудиться. Лена, моя жена, моя единственная, моя радость и боль оказалась в искусственной коме. Мозг в порядке, врачи говорили это с надеждой, но в моем сердце все переворачивалось оттого, что она не могла сказать мне сейчас ничего.
Я сидел рядом, упрямо не отводил глаз, пытаясь найти хоть что-то живое в ее лице, в ритме ее дыхания. Ее руки, когда-то такие нежные и теплые, теперь лежали безжизненно, словно перестали принадлежать этому миру. Я понимал, именно этими руками она удерживала меня, держала нас, когда мы боролись с этим всем вместе. Не буквально, конечно.
Потеря ребенка должна была стать новой страшной черной дырой в нашей жизни. Но не первой, и даже не второй: уже была внематочная беременность и выкидыш на позднем сроке, сопровождаемый абсолютным бессилием врачей. Каждый раз мы пытались держаться, держать друг друга. Но теперь, когда она в этом состоянии, я чувствовал себя виноватым. Виноватым в том, что мы позволили себе отдалиться, в том, что последние месяцы мы жили словно чужие, лелея лишь мечту о ребенке, как о чем-то, что позволит жить, как прежде.
Вместо того чтобы бороться вместе, мы замкнулись в себе. Я слишком много работал, слишком много говорил о делах и слишком мало думал о ней. Я перестал слушать, перестал пытаться понять, а может, просто боялся понять, как глубоко она страдает. Единственным, что связывало нас, была эта безмолвная боль потери, эта пустота внутри, которую мы не могли заполнить, и едва теплящаяся, почти остывшая надежда о будущем.
Если бы я был рядом сильнее, если бы я не позволил нашей любви раствориться в будничной суете и страхах, может, сейчас все было бы иначе. Может, я бы видел, как она улыбается, как дышит, как живет, а не лежит здесь, в этой тишине и покое, который не похож на жизнь.
Я боялся, что потерял ее навсегда. Но где-то глубоко внутри жил проблеск веры в лучшее. Ее мозг был цел, а значит, шанс еще оставался. И я держался за этот шанс, как за последнюю ниточку, которая могла связать нас обратно.
Я взял ее руку в свою и тихо прошептал:
— Лена, пожалуйста… проснись. Мы еще не закончили.
И молчал, слушая лишь наше дыхание и звуки больницы, которые казались одновременно далекими и неотвратимыми.
Я не мог поверить себе, когда она, наконец, открыла свои глаза, которые казались такими чужими, но все же были ее. Это был самый счастливый момент за эти бесконечные дни и ночи, что я провел у ее постели. Я сжимал ее руку, боясь дышать слишком громко, боясь, что этот миг исчезнет, как сон. Но когда медсестра оставила нас наедине, я не знал, что говорить.
— Мне жаль. Правда, — я прошептал, едва ли не дрожа. — Я знаю, как ты надеялась.
Она смотрела на меня, но в ее взгляде не было прежнего узнавания, но было что-то другое, похожее на растерянность и замешательство.
Я пытался улыбнуться, попытаться донести до нее все, что чувствую, но она будто не знала, кто я.
Сердце сжалось, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Я старался быть сильным, но внутри меня билось море страхов.
— Подожди, — попросил я, когда услышал ее вопрос — я сейчас придумаю, что делать.
Я осторожно отпустил ее руку и вышел из палаты, чтобы найти врача. Когда я рассказал о том, что она проснулась, но, кажется, не узнает меня, доктор тяжело вздохнул.
— Это может быть краткосрочной потерей памяти, — сказал он серьезно, — После нескольких операций, комы это достаточно часто встречается. Но нам нужно провести еще несколько обследований, чтобы исключить серьезные проблемы.
Я кивнул, но меня раздирала тревога. Палата казалась сейчас для меня еще более чужой, чем раньше. Там лежала моя жена, которая была рядом, но словно исчезла. Женщина, с которой мы провели вместе больше пятнадцати лет, словно не проснулась окончательно и, возможно, могла и вовсе не вернуться до конца.
— Я буду рядом, — уверенно сказал я врачу, точно зная, что готов бороться изо всех сил. — И сделаю все, чтобы она вспомнила меня.
Врач улыбнулся сквозь усталость:
— Тогда дайте ей время. И наберитесь терпения.
Я вернулся в палату, пытаясь найти силы в своей любви, которая вдруг стала таким хрупким и тонким мостом между нами, норовящим исчезнуть в одно мгновение.
***
Друзья, спасибо, что обратили внимание на эту книгу. Но если вы хотите почитать про более классическую попаданку — приглашаю вас в другую мою книгу:
«Графиня на перевоспитание» — https://litnet.com/shrt/9yud
Иллюстрации. Максим и Елена Сотниковы. Визуализация
Лена, в тело которой попала Алина.
Уставшая, потерявшая вдохновение, в самый кризисный этап жизни.
Максим.
Глава вторая
Алина
Меня выписали рано утром. Медсестра аккуратно помогла одеться, все происходило с таким деликатным сочувствием, словно я была стеклянной. Врач долго говорил, явно не желая меня отпускать без самых подробных наставлений. Просил быть осторожной, ограничить активность, не перегружать себя, особенно электроникой: никаких телефонов, планшетов, телевизора поменьше. Лекарства строго по расписанию, повязки менять дома, по его инструкции. И, главное, приезжать на осмотр дважды в неделю.
Я кивала, как отличница, хотя даже самые простые правила нашей жизни пока что казались непонятными.
Максим ждал в коридоре, и когда я вышла, он сразу поднялся с кресла. Смотрел так, будто не верил, что я действительно иду. Я шла медленно, сдерживая каждое движение, чувствуя себя глупо и неуверенно, как будто училась ходить заново. Он шагнул ко мне, желая подхватить, как сделал бы любой заботливый муж, но вовремя остановился. И я оценила это больше, чем любые слова. Не потому, что не нуждалась в поддержке — нуждалась, еще как. Просто потому, что он дал мне пространство, дал мне возможность привыкнуть к нему без какого-либо вынужденного контакта.
На улице было неожиданно тепло. Максим открыл передо мной пассажирскую дверь и помог сесть.
Машина была словно из другого мира. Кожаный салон, мягкий запах чего-то дорогого и почти неуловимого, огромный простор и сиденье, в которое я буквально провалилась, утопая в комфорте. Это была не просто дорогая машина, в ней все было про удобство.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно, глядя, как мимо проносится город, и все казалось чужим. Я не возвращалась домой, а уезжала куда-то в новую жизнь, в которой мне еще только предстояло разобраться, кем я вообще являюсь.
Максим держал руль одной рукой. Время от времени я ловила на себе его внимательный взгляд. Он хотел что-то сказать, это чувствовалось, но не говорил. И я не говорила. Молчание между нами было плотным, но не враждебным. Просто осторожным.
— Ты… ты всегда водишь сам? — вырвалось у меня. Голос звучал тихо, чуть хрипло. В новом теле еще было слишком непривычно говорить.
Максим повернул голову, краем губ усмехнулся и ответил после небольшой паузы:
— Почти всегда. Нравится контролировать дорогу.
Я кивнула, хотя в его словах услышала куда больше, чем просто про вождение.
— Машина… удобная, — добавила я, чтобы не дать разговору затихнуть.
— Рад, что нравится, — сказал он чуть мягче. — У нее подвеска хорошая. Не трясет. Надеюсь, тебе комфортно.
Он тянулся ко мне своим вниманием и заботой, от этого было неуютно и тепло одновременно, как если бы чужой человек, совершенно незнакомый, вдруг оказался самым чутким и понимающим среди всех близких тебе людей.
Я отвернулась к окну, боясь, что он заметит, как странно мне оттого, что он рядом. Такой нежный, сдержанный и — как ни странно — родной в этой неловкой тишине.
Я не знала, как быть его женой, но я знала точно — сейчас я слишком устала, чтобы думать о будущем. И он, похоже, понимал это, поэтому не давил. Оставалось надеяться, что его терпения хватит надолго.
Когда мы свернули с асфальтированной дороги и медленно покатились по ухоженной гравийной дорожке, мое сердце начало биться быстрее. Впереди вырос дом — высокий, светлый, трехэтажный особняк с большими окнами, черепичной крышей и аккуратным крыльцом. Он не был вычурным или напоказ богатым, напротив, в его архитектуре чувствовалась какая-то сдержанная, уверенная простота.
Вокруг — ровный зеленый газон, пара кленов по краям, кусты лаванды вдоль дорожки и небольшая стеклянная пристройка сбоку, кажется, оранжерея. И даже открытый бассейн с той самой идеальной голубой водой, как на картинках! Уличная мебель — лежаки, зонт, кованый столик — казались не «показушными», а вполне настоящими, хоть и ранее мне недоступными.
Я остолбенела.
Это было похоже на кадр из «Отчаянных домохозяек» или какого-нибудь другого глянцевого сериала, который я любила смотреть по вечерам, закутавшись в плед и мечтая не столько о богатстве, сколько о стабильности. О жизни, в которой можно пить кофе поздним утром на какой-нибудь красивой веранде (пусть и не своей) и никуда не торопиться. Где есть сад и муж, который сам водит машину и заботится о тебе.
Тогда казалось, что такие люди живут где-то за тридевять земель, где-нибудь в Америке. Но вот я здесь, сижу в кожаном кресле машины, и этот роскошный дом вроде как мой.
Максим притормозил и выключил двигатель.
— Ну что, приехали, — сказал он, поворачиваясь ко мне.
Я не ответила, во рту пересохло. Я продолжала смотреть на дом, чувствуя что-то странное. Из ниоткуда возникло ощущение,что я уже была здесь.
Я знала, что за этим крыльцом расположилась прихожая с высоким потолком и лестницей, и слева кухня, большая и светлая, с окном над раковиной, как в пинтересте. Я знала, что на втором этаже спальни, а на третьем — детская с восхитительным мансардным окном.
Я все это знала, хотя видеть этого раньше не могла. Или все-таки могла? Кто сегодня вернулся в этот дом — Алина или Лена?
Но вообще я будто бы видела этот дом во сне.
Нет, не будто бы. Точно видела. Я попала в какую-то сложную, непонятную шутку, где все уже происходило, но не с тобой.
Максим открыл дверь и подал мне руку, помогая выбраться из салона.
Я встала медленно — ноги еще не до конца слушались, тело казалось не моим (хотя, оно на самом деле было не моим), но взгляд не отрывался от дома.
— Ты в порядке? — спросил он тихо.
Я кивнула:
— Просто дом красивый. И знакомый. Я его уже видела.
— Знакомый? — мужчина удивленно поднял брови.
— Наверное, потому, что я здесь жила, — поспешила я поправиться, едва не сболтнув что-то глупое. — Все это кажется привычным.
Он чуть улыбнулся.
— Я надеялся, что тебе будет комфортно. Мы не успели толком… — он запнулся, — насладиться домом вместе.
Я только кивнула, чувствуя, как неуютно и одновременно странно тепло сжимается сердце.
Мы направились к крыльцу, и я заранее знала, в какую сторону открывается дверь. Я знала даже, что за ней будет аромадиффузор будет пахнуть ванилью, а лестница — свежей древесиной.
И все это пугало едва ли не больше, чем собственная оставленная жизнь.
Дом встретил нас мягким полумраком и ровно тем ароматом, который я и ожидала почувствовать. Я вошла нарочито медленно, как будто боялась потревожить чью-то память, оставшуюся в этих стенах.
Шаг — и вот она, лестница с широкими ступенями. Шаг — и кухня слева, белая, просторная, с этим чудесным окном над мойкой, в которое сейчас струился теплый свет. Я все знала. Не в смысле «помнила», а именно знала.
Каждый проход, каждый поворот, даже узор плитки у входа — все это отозвалось внутри меня странным ощущением дежавю, но все равно было чуждо.
Дом, каким бы уютным он ни был, казался роскошным до абсурда. Полы — паркет, покрытый коврами в приглушенных, дорогих оттенках. Стены — с картинами, явно настоящими, не репродукциями. Пледы на креслах, из тех, что стоят нескольких месячных стипендий, а то всех разом. Даже вешалка у двери, кованая, винтажная, будто из старинного бутика.
Я чувствовала себя, как человек в музее или в чужом сне. Где ты вроде как персонаж, но все же лишний.
— Максим… — я остановилась, оборачиваясь к нему. Он как раз ставил мои сумки у лестницы.
Он поднял голову:
— Да?
— У тебя… у меня есть планшет? Или телефон. Или ноутбук. Мне очень надо что-то проверить. Что-нибудь простое. Я хочу убедиться, что этот мир настоящий. Что я не сошла с ума. Или хотя бы понять, где я и кто.
Он подошел ближе, глаза мягкие, понимающие:
— Доктор просил пока не перегружать себя техникой, ты помнишь? Глаза, нервная система, адаптация…
— Я помню, — быстро сказала я, чуть виновато. — Я не буду долго. Просто… Пожалуйста.
Максим кивнул:
— Хорошо. В комоде у входа твой телефон. Он лежит в подставке. Чехол с цветами, ты его расписывала сама, — он задержался взглядом на моем лице, и что-то в нем дрогнуло. — А ноутбук в спальне, в тумбочке. Там же ключ от твоей мастерской.
— Мастерской?
— Той, где ты рисуешь. Твоя мастерская, Лена. Ты проводила там почти все время, когда Варя в садике, — он замолчал, как будто испугался, что сказал лишнего. — Я могу тебе показать потом. Когда захочешь.
Я кивнула, слова показались лишними, всего и так было слишком много.
— Располагайся в нашей спальне, — сказал он чуть позже, провожая меня на второй этаж. — Я устроюсь в гостевой, не хочу тебя смущать. Все слишком… новое, я понимаю.
Я снова кивнула, не найдя в себе сил ни спорить, ни благодарить. Просто прошла по коридору к спальне, все так же удивляясь тому, как заранее знала расположение комнат. За дверью скрывалась светлая комната с широкой кроватью, уютным креслом у окна и тумбочкой с двумя книгами и вазочкой с сухими лепестками роз.