Помоги мне выбраться из этого мира

Ночь

В помещении было душно.

Тяжёлый табачный дым стелился под потолком, цепляясь за позолоченные карнизы, смешивался с запахом алкоголя, духов и пота. Газовые лампы давали тёплый, ленивый свет — такой, в котором лица казались мягче, чем они были на самом деле.

На низкой сцене танцевали женщины. Медленно, лениво, почти без стыда. Их платья скользили по бёдрам, оголяя больше, чем позволяли приличия дневного Лондона. Мужчины смотрели, курили, смеялись. Кто-то хлопал в ладони. Кто-то бросал монеты.

За одним из столов сидели пятеро.

Дмитрий держался отдельно — не физически, но внутренне. Его спина была прямой, движения сдержанными, взгляд — холодным и отстранённым. Он не смотрел на сцену. Его сигара медленно тлела между пальцами, оставляя тонкую дорожку пепла, которую он даже не стряхивал.

Рядом, как всегда, сидел Себастьян. Тень. Наблюдатель. Его присутствие ощущалось, но не требовало внимания.

Саша был в своём элементе. Он откинулся на спинку кресла, громко смеялся, что-то говорил Василине, жестами показывая на танцовщиц. Василина фыркала, закатывала глаза, но всё равно смотрела. Вова молчал — с привычной мягкой усмешкой, будто заранее знал, что вечер закончится не так, как начинался.

И именно тогда Дмитрий заговорил.

— С сегодняшней ночи, — произнёс он ровно, почти без интонации, — я возвращаюсь домой.

Слова прозвучали спокойно, но в шуме зала они прозвучали неуместно — слишком чётко, слишком холодно.

Саша обернулся первым.

— Домой? — он усмехнулся, приподнимая бровь. — Наконец-то. Я уж думал, мы туда никогда не вернёмся. Соскучился по этой старой развалине, если честно.

Он рассмеялся — громко, искренне, как всегда.

Дмитрий даже не посмотрел на него.

— Мы не будем жить вместе.

Смех оборвался.

— Что? — переспросил Саша.

— Ты, Владимир и Василина отправляетесь в своё поместье. — Он говорил так, будто зачитывал уже принятое решение. Василина нахмурилась.

— Подожди, — сказала она резко. — Ты сейчас серьёзно? Мы столько лет вместе, и ты вот так, посреди вечера, заявляешь, что хочешь от нас избавиться?

— Я не избавляюсь, — ответил Дмитрий. — Я расхожусь.

Вова усмехнулся, медленно поднося бокал к губам.

— Даже можно подумать, что ты что-то скрываешь.

Дмитрий наконец поднял на него взгляд.

— Возможно, — сказал он спокойно. — Но это не ваше дело.

Повисла тишина, странная и неуместная для этого места. Музыка всё ещё играла. Женщины всё ещё танцевали. Но за их столом воздух словно остыл.

— Полторы тысячи лет, — тихо произнесла Василина. — Полторы тысячи лет мы вместе. Семья. И ты решаешь это вот так?

— Именно поэтому, — ответил он. — Наши отношения слишком затянулись.

Саша резко отставил бокал.

— Ты говоришь так, будто мы тебе мешаем.

— Вы мешаете мне идти дальше, — сказал Дмитрий. — А я больше не могу стоять на месте.

Он поднялся из-за стола. Медленно, без резких движений. Стряхнул пепел с сигары, оставив её дотлевать в пепельнице.

— С этого момента между нами только официальные отношения, — добавил он. — Никаких семейных визитов. Никаких неожиданностей. Без приглашения — вы не желанные гости в моём доме.

Он обернулся к Себастьяну.

— Пора.

Себастьян поднялся без единого слова.

Саша смотрел им вслед, не улыбаясь. Василина сжала губы. Вова лишь слегка опустил взгляд.

Дмитрий не обернулся.

Дверь закрылась за ними глухо, отрезая шум, свет и прошлое.

Дорога на восток была пустой.

Лондон остался позади — со своим шумом, огнями, дымом и голосами. Чем дальше они ехали, тем плотнее становилась тишина. Копыта лошадей глухо стучали по влажной земле, туман стелился низко, будто нарочно скрывая путь.

Дом появился неожиданно.

Небольшой двухэтажный особняк стоял в стороне от дороги, окружённый запущенным садом. Когда-то ухоженный, теперь он выглядел так, словно о нём забыли. Окна были тёмными. Камень фасада потемнел от времени и сырости. Двадцать лет — срок незначительный для бессмертных, но достаточный, чтобы дом стал чужим.

Дмитрий сошёл с лошади первым.

Он стоял неподвижно, глядя на здание, будто сверяя реальность с чем-то давно выношенным внутри. Затем коротко кивнул.

— Приведи дом в идеальное состояние.

Себастьян склонил голову.

— К утру, — добавил Дмитрий.

Никаких вопросов не последовало.

Себастьян сразу принялся за работу. Он двигался быстро и бесшумно, словно знал каждый угол заранее. Окна распахивались, пыль исчезала, мебель возвращалась на свои места. Он вычищал всё: ковры, лестницы, камин, книжные полки. Словно стирал следы запустения, слой за слоем.

Он догадывался, ради чего всё это.

Возлюбленная.

Или, по крайней мере, что-то настолько важное, что ради этого Дмитрий разорвал полуторатысячелетнюю связь.

Но Себастьян молчал.

Дмитрий не ложился.

Он расположился в кабинете — единственной комнате, где почти не было пыли. На столе разложил бумаги: договоры, отчёты, письма. Он читал, перечитывал, делал пометки. Работал так, будто обычная ночь, будто ничего не меняется.

Часы тикали.

Время тянулось.

Когда Себастьян закончил, небо уже начинало светлеть.

Дмитрий прошёлся по дому, проверяя всё лично. Он открывал двери, касался мебели, смотрел на застеленные кровати, на чистые окна.

Дом действительно выглядел иначе.

Живым.

— Хорошо, — сказал он.

Себастьян снова поклонился.

— Теперь отправляйся в город, — продолжил Дмитрий. — Купи детские вещи. Всё, что может понадобиться младенцу. Одежду. Пелёнки. Всё.

Себастьян на мгновение замер.

— Понял.

Он взял лошадь и уехал, не задав ни одного вопроса.

Дмитрий остался один.

Он стоял в гостиной, среди чистоты и порядка, и ждал.

Вильгельмово поместье встретило их серым утром и холодным ветром.

Вильгельм стоял у входа, опираясь на трость. Его взгляд был тяжёлым, цепким.

— Надеюсь, — произнёс он сухо, — вы не разрушите мой дом своими больными вечеринками, балами и прочей ерундой.

Саша широко улыбнулся.

— Мы очень постараемся, дедушка. Хотя, похоже, Дима нас выгнал. Так что мы вернулись домой. К любимому дедушке.

Вильгельм нахмурился.

Он ничего не ответил.

Развернулся и ушёл вглубь дома, оставив их в холле.

Молчание было привычным. Напряжение — тоже.

— Ну что, — протянул Саша, когда шаги стихли. — Ставлю на то, что к утру нас завалят заданиями. Трактаты, отчёты, нравоучения.

— И меня снова отправят на совет, — усмехнулся Вова. — Где они будут обсуждать, как бы отнять у Димы ещё кусок власти.

— Можно снова поменяться, — предложил Саша, приобнимая его за плечи.

Вова рассмеялся.

— Пойдём, дядя. Обсудим это наверху.

Они ушли, смеясь, будто всё это была просто очередная глава их вечной рутины.

Василина закатила глаза.

Она направилась в свою комнату — ту самую, где не была уже около ста лет. Комната встретила её запахом пыли и старых воспоминаний.

К вечеру дом был готов.

Себастьян разложил купленные вещи аккуратно, почти педантично: чистые ткани, крохотные рубашки, пелёнки, корзины, тёплые одеяла. Всё выглядело странно чужеродно в этом доме — слишком светлое, слишком живое для каменных стен, помнящих одиночество.

Дмитрий не находил себе места.

Он ходил из комнаты в комнату, останавливался у окон, слушал, как ветер треплет сад, как вдалеке катятся экипажи. Он не прикасался ни к одной из приготовленных вещей.

Себастьян наблюдал.

— Вы беспокоитесь? — спросил он наконец.

Дмитрий покачал головой.

— Разве что… немного.

И в этот момент воздух изменился.

Это не был звук. Не было вспышки или резкого холода. Просто ощущение — плотное, знакомое, почти болезненное. Как если бы пространство сделало вдох.

Они оба поняли.

Ни один не произнёс имени.

Дмитрий первым направился вниз. Себастьян шёл за ним, бесшумно, как всегда. Их шаги эхом отдавались по лестнице, но дом словно затаил дыхание.

В холле было тихо.

И там, у подножия лестницы, стояла люлька.

Белая. Чистая. Совершенно неуместная здесь. Она была сделана из материала, который невозможно было сразу определить — не дерево, не металл, не ткань. Гладкая, почти светящаяся в полумраке.

Внутри лежал ребёнок.

Маленькая девочка.

Дмитрий замер лишь на мгновение.

А потом шагнул вперёд и поднял её на руки.

Он прижал её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Его пальцы дрожали. Он закрыл глаза.

Себастьян тихо произнёс:

— Осторожнее. Вы можете её раздавить.

Дмитрий вздрогнул и тут же ослабил объятия. Он посмотрел на младенца — внимательно, почти испуганно, словно не верил, что она настоящая.

— Прости… — прошептал он.

Он развернулся и быстро, но осторожно поднялся по лестнице. Уже у верхнего пролёта он остановился, обернулся и сказал, не глядя:

— Нам нужна кормилица. Найди в городе женщину. Тихую. Скромную. Желательно одинокую. Ту, что не станет задавать лишних вопросов.

Себастьян кивнул.

— Я найду.

Он взял плащ и вышел в ночь.

На улице лил дождь. Лондон принимал его безразлично, как принимал всех.

Дмитрий вошёл в спальню и закрыл за собой дверь.

Комната была тёплой. Камин ещё хранил жар. Он сел на кровать, прижимая ребёнка к груди, и склонился над ней.

— Ты живая, — прошептал он.

— Ты жива…

Люсиль спала. Её дыхание было тихим, ровным. Маленькая рука сжалась у него на груди.

— Как хорошо, — сказал он, почти неслышно. — Как хорошо, что ты вернулась.

Он не плакал.

Но если бы кто-то увидел его в эту ночь, то понял бы:

всё, что было до этого — власть, Совет, мир, полуторатысячелетние связи — перестало иметь значение.

С этого момента у него было только одно сокровище.

Себастьян не искал человека.

Он искал пустоту, в которой ещё оставалось тепло.

Лондон был мокрым и тяжёлым. Дождь стекал по крышам, по вывескам, по лицам редких прохожих. Газовые фонари расплывались жёлтыми пятнами, и в каждом окне можно было увидеть чью-то жизнь — чужую, ненужную ему.

Он останавливался.

Смотрел.

Слушал.

Он чувствовал женщин, способных кормить. Тела, в которых ещё не угасла функция. Но он отводил взгляд. Ему нужна была не грудь — ему нужна была душа.

Он заглядывал в окна. В комнаты, где спали младенцы. В комнаты, где их уже не было. Он заходил в трактиры, говорил с хозяевами, с женщинами за стойками, с пекарями, с соседями.

— Недавно потерявшая ребёнка, — повторял он. — Или оставшаяся одна.

Ему отказывали. Смотрели с подозрением. Крутили головой. В одном месте захлопнули дверь. В другом посоветовали обратиться в церковь. В третьем — просто промолчали.

Ночь тянулась.

К утру он уже шёл медленнее. Не из усталости — из концентрации. Город начал редеть. Свет тускнел.

— Вы ищете кормилицу?

Голос был мужской, осторожный.

Себастьян обернулся.

Перед ним стоял человек средних лет, в поношенном пальто. Он смотрел внимательно, без насмешки.

— Я видел вас, — сказал он. — Всю ночь. Вы спрашивали. В трактире, у пекарни… Я подумал, что вы не просто так.

Себастьян молча кивнул.

— Есть одна женщина, — продолжил тот. — Недалеко. Она… недавно потеряла ребёнка.

Он не добавил больше ни слова.

Квартирка была на окраине. Узкая лестница. Тусклый свет. Запах сырости и вчерашнего хлеба.

Дверь открылась не сразу.

Женщина стояла на пороге, будто не ждала никого. Ей было около тридцати пяти. Тёмные волосы убраны кое-как. Глаза — красные, заплаканные, но не истеричные. Скорее пустые.

Себастьян почувствовал это сразу.

Он коснулся её души — осторожно, едва заметно.

Ребёнок умер недавно. Болезнь. Короткая, беспощадная. В теле ещё оставалось молоко. В сердце — незажившая дыра.

Она не была идеальной.

Она была подходящей.

— Меня зовут Эмили, — сказала она тихо, будто оправдываясь.

— Есть девочка, — ответил Себастьян без вступлений. — Она нуждается в заботе. И в матери.

Эмили не спросила, чья это девочка. Не спросила, где её родители. Не спросила, сколько заплатят.

Она лишь сжала пальцы на краю дверного косяка.

— Я согласна, — сказала она почти сразу. — Если… если ей нужен кто-то.

Он говорил долго. Спокойно. О правилах. О закрытом доме. О том, что ей придётся жить почти взаперти. О том, что прошлую жизнь придётся оставить.

Эмили слушала.

— Я всё равно не знаю, куда идти, — сказала она наконец. — Если я смогу… подарить хоть одному ребёнку счастье… значит, это было не зря.

Себастьян кивнул.

Он не утешал. Не обещал. Он просто принял решение.

Они выехали ещё до рассвета.

Дождь почти закончился. Город медленно просыпался, не зная, что этой ночью где-то за его пределами началась новая история.

Эмили сидела тихо, сжимая руки в плаще. Она не смотрела по сторонам.

Себастьян вёл лошадь уверенно.

Впереди, за туманом и сырой землёй, ждал дом.

Люсиль проснулась с криком.

Это был не плач — это был голод, острый, требовательный, не терпящий ожиданий. Она выгибалась, краснела, захлёбывалась собственным дыханием. Её маленькие пальцы судорожно сжимались, будто она пыталась ухватиться за сам воздух.

Дмитрий метался.

Он держал её на руках, прижимал к груди, шептал что-то бессвязное, качал, ходил из угла в угол. Он смотрел на часы слишком часто — стрелки двигались мучительно медленно.

— Тише… тише… — шептал он. — Сейчас. Сейчас.

Ничего не помогало.

Он вдруг с раздражением понял, что забыл.

Забыл, как это — младенцы.

Хотя за свою долгую жизнь он нянчил многих.

Но это было слишком давно.

И ни один из тех детей не был ею.

Плач Люсиль сводил его с ума.

Он чувствовал беспомощность — редкое, почти забытое чувство. Он мог управлять структурами, договорами, мирами. Но не мог накормить ребёнка.

— Санна… — прошептал он вдруг, сам не понимая, к кому обращается. — Как ты с ней справлялась…

Он прижал Люсиль крепче, но тут же испугался, что причинит боль, и снова ослабил руки.

— Потерпи, — сказал он ей почти отчаянно. — Потерпи немного.

Он ждал Себастьяна так, как не ждал никого и никогда.

Шум в холле он услышал сразу.

Дмитрий оказался на лестнице прежде, чем осознал, что делает. Он спускался, прижимая к себе орущего младенца.

Внизу стояла женщина.

Мокрая. Уставшая. С потухшим, но не пустым взглядом. Дождь всё ещё стекал с её плаща.

Себастьян что-то говорил — спокойно, ровно, объясняя правила. Но из-за крика Люсиль слова тонули, превращаясь в бессмысленный фон.

Женщина поморщилась.

— Да, — резко сказала она, будто обрывая и его, и себя.

Она скинула плащ прямо на пол. Под ним одежда была влажной, тёмной от дождя. Но она уже не обращала на это внимания.

— Где комната? — спросила она коротко.

Дмитрий указал наверх.

Она без колебаний взяла Люсиль у него из рук — уверенно, правильно, так, как берут детей те, кто делал это раньше. Крик не стих сразу, но стал тише.

Она поднялась по лестнице, не оглядываясь.

Дмитрий остался в холле.

Он ходил из стороны в сторону, сжимая и разжимая пальцы. Его мысли метались.

Подойдёт ли?

Она же чистая.

Из другого мира.

Человеческое молоко…

Он впервые за много веков молился, сам того не осознавая.

Когда плач наверху затих — не резко, а постепенно, — он остановился.

Дом словно выдохнул.

Через некоторое время дверь наверху открылась.

Женщина вышла медленно. На руках у неё спала Люсиль — тихо, ровно дыша, с приоткрытым ртом.

— Вроде всё в порядке, — сказала она просто.

Дмитрий почувствовал, как напряжение отпускает тело.

— Себастьян, — сказал он. — Возьми её.

Себастьян осторожно принял ребёнка.

— Мне нужно поговорить с вами, — добавил Дмитрий, глядя на женщину.

В комнате было тихо.

Он не стал тянуть.

— Вам будет лучше… если вы будете изменённой.

Она посмотрела на него внимательно.

— В таком случае ваше молоко будет лучше подходить ей. И… — он сделал паузу. — Вас ждёт вечная жизнь.

Эмили молчала.

Она опустила взгляд, потом снова подняла.

— Я уже потеряла всё, мне все равно — сказала она тихо.

Он не спрашивал больше.

Он обратил её.

Быстро. Точно. Без лишней жестокости.

Когда всё закончилось, Эмили сидела на краю кровати, приходя в себя.

Первые ночи были тяжёлыми.

Люсиль просыпалась часто — не всегда от голода, иногда просто потому, что мир был слишком большим и слишком чужим. Она плакала уже не так отчаянно, но всё равно требовательно, с тем детским упрямством, которое невозможно игнорировать.

Дмитрий вставал первым.

Иногда Эмили просыпалась уже с ощущением, что ребёнка нет рядом, и находила его в коридоре или в гостиной — Дмитрий ходил туда-сюда, осторожно покачивая Люсиль, шепча ей что-то на ухо. Он говорил тихо, почти бессвязно, как говорят те, кто боится разбудить не только ребёнка, но и собственную хрупкую надежду.

Эмили смотрела на это с удивлением.

Она ловила себя на том, что ей легче дышится.

Прошлая неделя — та, что была до этой ночи, — казалась теперь чем-то далёким, будто затянутым туманом. Та обречённость, тяжесть в груди, ощущение, что каждое утро бессмысленно… они отступили.

Она не могла понять — почему.

Из-за ребёнка?

Из-за того, что руки снова заняты живым телом?

Или из-за обращения — из-за того, что чувства изменились, притупились, перестроились?

Скорее всего — из-за всего сразу.

Но ей было… неплохо.

Себастьян взял на себя быт.

Он готовил — просто, но всегда аккуратно. Следил за чистотой, за бельём, за пелёнками. Он единственный выезжал в город: за продуктами, тканями, мелочами, лекарствами, которых, впрочем, почти не требовалось.

Возвращаясь, он приносил свёртки.

Сначала — необходимые вещи.

Потом — платья.

Эмили смотрела на них с недоумением.

— Это лишнее, — говорила она, смеясь. — Я всё равно никуда не хожу. Зачем мне столько?

Платья были красивыми. Дорогими. Сшитыми на заказ. Такие не носили женщины с окраин.

— Когда я вижу их в городе, — спокойно отвечал Дмитрий, — я думаю, как они будут смотреться на вас.