В надежде на чудо

Щелкнула ручка двери, и чуть слышно скрипнули петли. В получившуюся щель, залитую слабым светом коридорной лампочки, быстро прошмыгнула маленькая тень. В темноте комнаты зазвучали, фальшивя, пружины продавленной кровати. Тень завернулась в одеяло и уткнулась в стенку. Едва слышны были приглушенные всхлипы и шуршание ткани в попытке смахнуть со щек быстро бегущие горячие слезы.

Слезы, однако, быстро высохли. Вместо них пришла жгучая злость и ненависть. Одеяло оказалось быстро сброшено на облупившийся дощатый пол. На кровати приподнялся и сел, спустив вниз голые ноги, щуплый мальчонка. В темноте черты его лица едва были различимы, но даже в сумраке была видна его худоба в лице, которое сейчас было искажено гримасой злости.

За стеной раздавались пьяные крики, шум перебранки и звон разбитой посуды. Сидящий на кровати мальчик слушал их каждый день, но сегодня день был особенным. Кулаки маленького человека, который вслушивался в очередной скандал родителей, сжимались все сильнее. Крики за стеной усиливались, затем раздался грохот – это, кажется, перевернули колченогий стол. Звуки перебранки постепенно переместились в прихожую. Оттуда послышался шум борьбы, а затем с громким треском хлопнула входная дверь.

Степан бросился к окну, взобрался с ногами на разбитый временем подоконник и уткнулся лицом в мутное стекло старой, продуваемой всеми ветрами, деревянной рамы. Внизу открывался вид на двор и череду таких же, как этот, старых пятиэтажных домов. Таких же серых, как и снег, лежащий вокруг, и с такими же темными окнами, как и одежда людей, которые изредка быстро пересекали этот неблагополучный район.

Внизу хлопнула подъездная дверь. На улицу сначала выбежала женщина в наспех накинутой шубе. В вечернем полумраке было почти незаметно, что шубка уже порядком потрепана, сильно заношена, а в некоторых местах разорвана или даже разрезана. Утопая ногами, обутыми в маленькие сапожки, в выпавшем вчера снегу, она заспешила через двор в противоположный угол. Следом за ней в одной телогрейке, надетой поверх домашней одежды, и убитых временем и погодой кроссовках выскочил мужчина и бросился вдогонку. Нагнал и схватил за руку. Женщина вырвалась и побежала прочь. Он бросился за ней. Судя по крикам, от которых звенели стекла в окне, на улице они продолжали начавшийся дома спор. Мужчина вновь догнал и повалил беглянку на снег. Женщина громко закричала, и крик ее почти перешел в визг, а затем она начала бить руками и ногами нависшего над ней мужчину. В этот момент из-за угла выехал, сверкая синим светом проблесковых маячков, полицейский уазик. Стражи правопорядка действовали быстро. Выскочив из машины, они немедленно растащили в разные стороны барахтающихся в снегу людей и повязали нарушителей тишины и спокойствия. Мужчина, пока дебоширов сопровождали до уазика, пытался вырваться из крепкой хватки людей в форме и продолжал громко браниться. Женщина же, не говоря ни слова, покорно села в машину. Пустив дымное облачко, уазик с задержанными гражданами развернулся, сверкнув ярким светом фар, и скрылся во тьме улицы. Степан, наблюдавший эту картину во всей красе, в этот момент зловеще улыбнулся – задержанными гражданами были его родители.

Анатолий, его отец, сегодня опять выпил слишком много горькой воды, которую он регулярно выпивал стаканами, опустошая их до дна одним махом, а несколько раз заставлял пить Степана. Водка обжигала горло и спирала дыхание, но мальчик пил под грозным взглядом отца, а затем почти всегда моментально засыпал. Анатолий пил не просыхая. Пил из-за того, что его сократили с завода, с единственной его работы. Вместе с мужем спилась и жена, Нина, мама Степана. А он, смотря на родителей, сам решил для себя, что никогда не будет пить и никогда не будет похожим на них. Слишком ужасно выглядело это со стороны, слишком страшно было Степану, когда родители начинали ругаться, особенно страшно и больно, когда мальчик неосторожно попадал под горячую руку, и очень сильно хотелось все изменить, помочь себе, помочь родителям, а Степан был всего лишь ребенком и ничего не мог сделать. Но сегодня, в этот особенный вечер, в эту особенную ночь, сбываются мечты, исполняются желания и вершится настоящее чудо.

Степан уже начал замерзать, но продолжал сидеть на подоконнике, устремив свой взгляд в угол двора, где в прорехе между домами виднелся центр города, который, как и все сегодня, выглядел особенно. Яркие вывески, переливающиеся всеми цветами радуги гирлянды, большие и маленькие елочки, украшенные мишурой и игрушками и расставленные по всей центральной улице, снующие туда-сюда смеющиеся люди, весело гудящие машины и медленно опускавшиеся на вечерний город редкие снежинки, ярко вспыхивающие в свете фар и фонарей. В установившейся тишине мальчику казалось, что он услышал веселую музыку, доносящуюся из громкоговорителей на площади, смех и веселый гомон медленно прогуливающихся групп, тихий напев одиноких прохожих, спешащих по домам к семьям и близким, в такт звучащей мелодии.

Злость и ненависть давно исчезли из глаз мальчика. Их заменила решимость и надежда, надежда на чудо. На счастье. Но теперь решимость таяла, а высвобожденный ею объем, словно ледяную реку после схода снега, наполняло чувство страха и одиночества. Одиночества, ведь он остался один в пустой квартире, которая уже начала давить на него своей зловещей тишиной. Страх накатывал словно волна, и от него становилось не по себе, а все тело пробирал озноб. Но страхи можно преодолеть, только преодолевать тоже страшно. Степан осторожно спустился с подоконника и сделал несколько шагов к тумбочке возле кровати. Каждый шаг отдавался противным скрипом половиц и эхом разносился по загустевшей сумрачной тишине, все сильнее сжимая пружину страха. Перекошенная тумбочка с давно вырванной дверцей хранила в своем самом дальнем углу лишь пару предметов: грязного плюшевого мишку и спичечный коробок, в котором хранилась мелочь и мелкие купюры. Эти деньги Степан находил на улице и тайком проносил к себе в комнату, ведь все деньги, как только они появлялись в семье, присваивал и растрачивал Анатолий. Конечно, он отнимал крупные бумажки, по счастливому случаю оказавшиеся в руках мальчика, а на мелочь закрывал глаза. Только благодаря этому, мальчику удалось скопить немного денег, часть из которых он очень редко тратил на самые необходимые предметы или баловал себя вкусняшкой.

Спичечный коробок упал в нагрудный карман рубашки – карманы штанов давно были порваны. Осторожным шагом Степан приблизился к закрытой двери, ведущей в коридор, и замер, вслушиваясь в звенящую тишину квартиры. Маленькая рука чуть не промахнулась мимо дверной ручки, но в последний момент ухватилась за нее и потянула дверь на себя. Из коридора проник, разгоняя пыльный мрак комнаты, слабый лучик единственной лампочки, вкрученной в разбитый стеклянный плафон, висевший прямо над входной дверью. Мальчик осторожно выглянул наружу – коридор был абсолютно пустым, не считая дряхлого шкафа у входа и кучи всяческого барахла. Нога осторожно ступила на покрытый выцветшей дорожкой пол коридора. За ней последовала вторая. Наконец, Степан полностью переместился в коридор и по привычке медленно, на носочках, направился к входной двери. Путь его пролегал мимо второй комнаты, дверь в которую, к счастью, была закрыта, а также кухни, куда двери не было вовсе. Степану редко удавалось выскочить из дома незамеченным, если родители располагались на кухне. Но сегодня был особенный вечер. Сегодня родителей точно нет дома – Степан собственными глазами видел, как их погрузили в уазик и увезли доблестные стражи порядка. И все равно он вжался в противоположную от дверного проема стену и словно тень прополз вдоль нее, попутно разглядывая до боли знакомую обстановку, царившую в этот час на опустевшей кухне: перевернутый стол, лежащие на боку табуретки, осколки стекла и битая посуда. Ежедневно Степану приходилось часами наводить здесь порядок под грозным взглядом отца, демонстративно размахивавшего широким и жестким ремнем, хлесткие удары которого Степан запоминал надолго. Анатолий часто находил повод, чтобы наказать провинившегося сына и не жалел силы, закрывая глаза на бесконечные гематомы, покрывавшие тело мальчика, которые тот всеми способами старался скрыть, так как за них следовали новые наказания.

Степан накинул рваный полушубок, шапку и обул маленькие и почти стертые ботинки. Он даже немного осмелел, порылся в карманах курточек, оставшихся висеть в шкафу, пошарил по пыльным ящикам, разворошил кучу тряпья. Он искал оружие, ведь выход на улицу в такое позднее время нередко заканчивался встречей с группой местных крепких парней, которые тоже не церемонились с мальчиком и, предварительно обобрав его до нитки, прибавляли к существующим синякам несколько десятков новых, после чего просто выбрасывали обессиленного ребенка в ближайшую канаву или сугроб. Конечно, никакого пистолета или ружья Степан никогда бы не обнаружил, ведь подобного оружия не было и не могло быть у Анатолия и тем более у его жены, ну по крайней мере в доме ничего похожего, чем иногда хвастались или угрожали пацаны во дворе, Степан ни разу не видел. К тому же Степан знал, что детям брать оружие нельзя, ведь это не игрушки. Ничего не обнаружив в коридоре, он вернулся к дверному проему, ведущему в кухню, и остановился на пороге, не решаясь зайти внутрь. Но внезапно Степан, до этого рассматривающий груду всякой всячины на полу кухни, замер и опустился на корточки. На куче осколков лежал, чуть показавшись из засаленного чехла, маленький складной ножик, который отец всегда держал при себе, но в этот раз, в суматохе перепалки, обронил его и не заметил пропажи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.