Босс или дядя Степа достань воробушка

Глава 1. Надежда

Телефон вибрирует в тот момент, когда я одной рукой пытаюсь застегнуть молнию на юбке, а второй удержать Шурика, решившего переселиться из клетки в карман моего пиджака.

— Не сейчас, — шепчу я хомяку. — Не сейчас, пожалуйста.

Шурик фыркает и вцепляется в ткань.

Я бросаю взгляд на экран. Тамара Ивановна. Няня.

Сердце ухает вниз. Только не это. Только не сегодня. Няня должна быть уже здесь, но она звонит. Ой, не просто так. Она точно не звонит «передать привет», скорее «предупредить о катастрофе».

— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Наденька, милая, я так виновата. — Голос няни дрожит. — У меня температура, и давление скакнуло. Врач сказал лежать. Я сегодня не смогу...

Я закрываю глаза.

Сегодня. Не смогла. Именно сегодня. В первый день, когда я должна появиться в офисе Макарова с идеальной укладкой и показать себя великим профессионалом.

Сегодня, с учетом того, что Корсаков лично инструктировал меня вчера вечером: «Соболева, никакой самодеятельности. Ты юрист. Твоя задача — смотреть, слушать, запоминать. Громов не должен заподозрить.»

— Конечно, Тамара Ивановна, — говорю я, чувствуя, как Шурик наконец выигрывает битву и юркает в карман пиджака. — Отдыхайте. Я... что-нибудь придумаю.

И мысленно добавляю: потому что если я сегодня облажаюсь, второго шанса мне никто не даст.

Я сбрасываю вызов и смотрю на себя в зеркало.

Из зеркала на меня смотрит женщина, которая должна сегодня изображать уверенного, холодного юриста из престижной фирмы. Вместо этого я выгляжу как человек, которого только что сбил автобус, полный хомяков.

— Мам! — из коридора доносится голос Миши. — А Шурик куда делся?

Я медленно опускаю взгляд на оттопыренный карман пиджака. Оттуда торчит розовый нос и две круглые бусины глаз.

— Он здесь, — говорю я. — Он всегда там, где не нужно.

Я вытаскиваю хомяка, который отчаянно цепляется за ткань, и запихиваю обратно в клетку, стараясь не думать о том, что будет дальше.

У меня нет выбора. Никакого. Няни на замену не найти за двадцать минут, детский сад Миша не посещает (Воронцовы не разрешили, сказали: «Пусть дома сидит, безопаснее»), а оставить шестилетнего ребенка одного даже на час я не могу. Не после всего. Не после всего, что уже было.

Я смотрю на Мишу. Он стоит в дверях в своей любимой футболке с динозавром, взлохмаченный и серьезный.

— Мы поедем с тобой? — спрашивает он так спокойно, будто это уже решено.

— Ты поедешь со мной, — говорю я. — Шурик останется дома.

— Ну почемуууу?

— Потому что это очень важная встреча. И пока я буду разговаривать с дядей, ты будешь тихо сидеть в углу и смотреть мультики. Ни к кому не пристаешь и не задаешь вопросов.

— А Шурик тоже будет сидеть тихо. Ну мааам, ну можно он с нами поедет, - Миша наморщил нос и жалобно смотрит мне в глаза.

— Нет, малыш, не в этот раз, — твердо повторяю я. — Шурик остаётся дома. Понял?

Миша кивает. Кивает так серьезно, так по-взрослому, что я почти успокаиваюсь.

— Понял, — говорит он. — А дядя, с которым ты работаешь, он какой?

— Никакой, — я застегиваю молнию на юбке и беру папку с документами. — Ты его не увидишь. Ты будешь сидеть в приемной и...

— А как его зовут? А он злой?

— Миша, — я приседаю перед ним на корточки. — Мы заходим, я оставляю тебя в приемной с секретаршей, захожу к нему на полчаса, мы обсуждаем... бумажки, и я выхожу. Все. Ты даже не узнаешь, какой он. А зовут его Степан Евгеньевич Макаров.

Миша хмурит брови и задумывается.

— Мам, а Степан Евгеньевич — это дядя Стёпа?

Мне вдруг становится смешно. Как мило и искренне ребёнок превращает жесткого босса в комедийного персонажа.

— Да, это дядя Стёпа.

Миша смотрит на меня с сомнением. В свои шесть лет он обладает способностью смотреть так, будто знает что-то, чего не знают взрослые. Иногда это пугает меня. Но чаще заставляет улыбаться.

— Тогда ладно, — говорит Миша. — Я его знаю. Ты мне читала про него книжку.

— Это совсем другой дядя Стёпа. — вздыхаю я. — И нам уже пора. Пойдём.

— Пойдём, — кивает Миша.

Я выпрямляюсь, папку с документами, сумку, Мишу за руку и смотрю на свое отражение в последний раз.

Я опаздываю. Я выгляжу так, будто меня собирали из запчастей. И я везу с собой шестилетнего ребенка в офис человека, который, по словам Корсакова, «не выносит ничего, что нельзя контролировать».

— Это просто один день, — говорю я вслух. — Один день. Ничего не случится.

Миша вдруг вырывает руку и бежит обратно.

— Я писать хочу.

Я прислоняюсь к двери и радуюсь тому, что на улице глубокая весна и мне не придётся по полчаса раздевать и одевать ребенка.

Через пять минут мы уже садимся в такси.

Офисный центр «Северная башня» оказывается именно таким, как я и представляла.

Стекло, бетон, острые углы. Холл высотой в три этажа, где каждый шаг отдается эхом, а охранники на входе смотрят с подозрением на каждого входящего.

Я вхожу в стеклянные двери с папкой в одной руке и Мишей в другой. Охранник на входе поднимает бровь так высоко, что она едва не уходит под козырек фуражки.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. — Я к Степану Евгеньевичу. От «Легал-Альянс».

Охранник переводит взгляд с моего лица на Мишу, потом обратно.

— У вас... — он запинается, явно подбирая слова. — У вас прием?

— У меня встреча. В девять тридцать. — Я смотрю на часы. Девять двадцать пять. — Я не опоздала.

— Вы не опоздали, — медленно говорит охранник. — Но у нас...

— Я буду тихо себя вести, — вмешивается Миша, глядя на охранника снизу вверх. — Честно. Он только посижу в уголке.

Охранник смотрит на Мишу, потом на меня, потом, кажется, мысленно сдается.

— Восьмой этаж, — говорит он, протягивая пропуск. — Лифты направо.

В лифте Миша прижимается ко мне и шепчет:

— Мам, а он правда злой? Дядя Стёпа?

— Он не злой, — говорю я, глядя, как цифры этажей загораются одна за одной. — Он просто... серьезный. И не любит, когда что-то идет не по плану.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются, и я шагаю в приемную, которая больше напоминает зал ожидания для космических путешественников. Стекло, хром, белый диван, за которым открывается вид на весь город. Секретарша за стойкой — молодая женщина с идеальной укладкой и улыбкой, подходящей на все случаи жизни.

— Надежда Соболева к Степану Евгеньевичу, — говорю я, стараясь не замечать, как взгляд секретарши скользит по Мише. — Я по предварительной записи.

— Да, конечно, — секретарша профессионально улыбается. — Степан Евгеньевич ждет. Только...

Она смотрит на Мишу.

— Он со мной, — говорю я твердо. — Няня заболела. Это на один день. Он посидит здесь, в приемной, я уверена, он никому не помешает.

Миша кивает с максимально ангельским выражением лица.

Секретарша переводит взгляд ниже. И этот взгляд мне не нравится.

— А это...

— Это хомяк, — говорит Миша. — Его зовут Шурик. Он со мной.

Шурик, торчит из кармана ветровки Миши.

Я зажмуриваюсь.

Секретарша открывает рот, но в этот момент дверь за ее спиной открывается, и голос — низкий, холодный, без единой эмоции, такой, который не задаёт вопросов — произносит:

— Соболева? Заходите.

Я открываю глаза.

В дверях стоит мужчина. Высокий, темный костюм, белая рубашка, галстук затянут так туго, что кажется, он душит своего владельца. Лицо жесткое, скуластое, с глазами такого холодного серого цвета, что я на секунду забываю, как дышать. И зачем вообще сюда пришла.

Это Степан Макаров.

Я видела его фото в досье, но фото врали. Они не передают той силы, которая исходит от него, как от включенного трансформатора.

— Я... — начинаю я.

— Мам! — голос Миши звенит в тишине приемной так громко, что секретарша вздрагивает.

Степан переводит взгляд на Мишу.

Миша смотрит на Степана долго и внимательно. А потом он улыбается с какой-то искренней радостью.

— Мам, — продолжает Миша, не отрывая глаз от Степана. — Я нашел папу.

Глава 2. Степан

— Не понял, — говорю я.

На самом деле я прекрасно расслышал каждое слово. Но мне нужно пару секунд, чтобы разложить услышанный абсурд по местам и не дать лицу выдать ничего лишнего.

Передо мной Надежда Соболева, юрист из «Легал-Альянс». Её я жду - мы должны обсуждать важную сделку по слиянию. Но рядом с ней растрёпанный мальчик лет шести в футболке с динозавром, который скалится во все зубы. Из кармана его ветровки торчит розовый нос и две круглые бусины глаз.

Я не верю своим глазам. Хомяк.

И, чтобы добить меня окончательно, этот мальчик только что на всю мою приёмную объявил:

— Мам, я нашёл папу.

Марина за стойкой замирает с приоткрытым ртом. Соболева заметно бледнеет. Мальчик, наоборот, светится от счастья и смотрит на меня с таким довольным видом, будто только что всё для себя понял.

Он смотрит на меня без тени сомнения, и это уже начинает меня злить.

— Я, кажется, не расслышал, — произношу я ровно.

— Он не это имел в виду, — говорит Соболева и тут же сбивается. — То есть, именно это он и сказал, но...

Она обрывает себя на полуслове и сильнее сжимает папку. Мальчик поворачивается к ней.

— Мам, ну а что? — спрашивает он. — Я же правда его нашёл.

Мне надо закончить этот цирк сразу. Попросить Марину вызвать охрану и отправить Соболеву вместе с её веселой компанией обратно в её «Легал-Альянс». Развернуться и уйти обратно в свой кабинет. Или сразу позвонить её начальнику Корсакову, который, видимо, решил проверить, где у меня предел терпения.

Но я не двигаюсь.

Вместо этого спрашиваю:

— Это ваш сын?

Соболева поднимает на меня усталые, но собранные глаза.

— Да, — отвечает она после короткой паузы. — Мой.

Мальчик продолжает смотреть на меня так, будто ждёт от меня ответной радости.

Краем глаза замечаю, что хомяк в его кармане начинает шевелиться.

Соболева, видимо, тоже.

— Миша, не... — начинает она.

Но уже поздно.

Рыжий комок вылетает из кармана, шлёпается на пол и с неожиданной скоростью несётся в сторону моего кабинета.

Марина тихо ахает.

Мальчик радостно орёт:

— Шурик!

Я на секунду закрываю глаза. Вот только этого мне не хватало. Когда я открываю их снова, хомяк уже проскальзывает между моей ногой и дверным косяком.

— Чёрт, — шепчет Соболева и, забыв про папку, субординацию и всё остальное, бросается за ним. Мальчик, разумеется, следом.

Я за ними, потому что на моём столе лежат очень важные документы, и чёрт возьми, это мой кабинет, а не арена цирка!

Когда я вхожу в кабинет, Шурик уже на ковре и через секунду он исчезает под столом. Соболева падает на колени и пытается заглянуть под него.

— Прекратите это, — говорю я.

Она резко вскидывает голову.

— А что вы предлагаете? — шипит она. — Позвать хомяка по имени и попросить выйти с поднятыми лапами?

— Я предлагаю вам встать и дать моим сотрудникам решить эту проблему.

— Вашим сотрудникам? — Она смотрит на меня так, будто я предложил вызвать сапёров. — Вы хотите, чтобы толпа людей гонялась за хомяком по кабинету?

— Хочу, чтобы эта ситуация закончилась.

— Тогда не мешайте. Я справлюсь сама.

Она ныряет под стол. Я смотрю на её ноги в туфлях на каблуках, на юбку…

— Вы не справляетесь, — замечаю я.

Из-под стола доносится приглушенное:

— Заткнитесь.

Мальчик падает на ковёр на живот и начинает заливисто смеяться и комментировать.

— Мама, мама, вот он. Лови скорее! Вон же! Ой, не могу.

— Да прекратите этот цирк, наконец! — рычу я.

Она вскидывает голову из-под стола.

— Цирк? Вы называете это цирком?

— А как назвать ситуацию, когда юрист из солидной фирмы ползает на карачках по моему кабинету?

— Форс-мажором, — цедит она. — Который больше не повторится.

— Зачем вообще вы привезли в офис грызуна?

— Это хомяк.

— Какая разница?

— Вообще-то огромная.

— Мам, он там! — радостно сообщает мальчик и переползает ближе к столу.

— Миша, не лезь! — одновременно говорим мы с Соболевой.

Получается слишком слаженно для людей, которые знакомы две минуты. Соболева на секунду замирает, потом резко отворачивается и снова тянется под стол.

Шурик неуловим.

Мальчик, наоборот, совершенно счастлив. Для него это не катастрофа. Для него это отличный день.

— Шурик, — зовёт он тихо. — Выходи. Тут никто не злой. Ну, почти.

Я опускаю на него взгляд.

— Почти?

Он смотрит на меня снизу вверх с предельной серьёзностью.

— Ну да. Ты просто пока не привык.

— Не привык — к чему?

— К нам. — Он говорит это спокойно, как уже решённый вопрос. — Ничего, привыкнешь.

«К вам? Я не собираюсь к вам привыкать», —думаю я, но молчу

Соболева закрывает лицо рукой.

— Миша.

— Что? — Он моргает. — Я же правду сказал.

Шурик в этот момент выскакивает из-под стола прямо к ножке кресла.

Мы с Соболевой тянемся к нему одновременно и наши руки сталкиваются. У неё теплая ладонь, а у меня пальцы холодные. Она дёргается и тут же пытается убрать руку, но поздно: хомяк меняет направление, и нам обоим приходится наклониться ближе. Настолько близко, что я чувствую её духи.

Она замирает на полсекунды, потом резко выдыхает:

— Да поймайте же вы его.

— Это вы его привезли, вы и ловите.

— Я его не привозила. Это он сам.

— Отлично. Самостоятельный хомяк. А говорите «не цирк».

Мальчик садится на ковёр и начинает тихо хихикать.

Шурик делает ещё один рывок, но тут я оказываюсь быстрее. Накрываю его ладонью прежде, чем он добирается до тумбы с бумагами.

Есть. Хомяк замирает у меня в руке и возмущённо шевелит усами.

В кабинете становится тихо. Соболева так и остаётся на коленях на ковре. Прядь волос выбилась из укладки и легла на щёку. Мальчик смотрит на меня, как на супергероя, и мне это не нравится.

Я встаю первым.

— Всё, — говорю холодно.

Соболева тоже быстро поднимается, пытаясь снова стать юристом, а не женщиной, которая ползала по чужому ковру за хомяком.

Я протягиваю ей Шурика.

— Итак. Давайте без самодеятельности, — говорю я. — Второго такого номера в моём офисе я не потерплю.

— Степан Евгеньевич, я...

— Нет. Сейчас говорю я.

Она замолкает.

Мальчик смотрит на меня огромными глазами.

— Вы пришли на переговоры, — продолжаю я. — Меня не интересует, почему вы приехали сюда с ребёнком и хомяком. Меня сейчас волнует только одно: если это повторится, разговор будет закончен и для вас, и для вашей фирмы. И для Корсакова, впрочем, тоже.

Она сжимает губы. Значит, услышала меня правильно.

— Вы меня услышали? — спрашиваю я.

— Да, я прекрасно слышу.

— Хорошо. Тогда сейчас вы приводите себя в порядок, успокаиваете сына и объясняете ему, что он тихо сидит в приёмной и следит за своим грызуном.

Мальчик хмурится.

— Но...

— Миша, — резко говорит Соболева.

Он замолкает и поджимает губы.

Я перевожу взгляд на неё.

— У вас пять минут, — говорю я. — Потом вы заходите ко мне одна. Если, конечно, способны вести переговоры как юрист.

Я уже поворачиваюсь к столу, когда слышу за спиной тихое и злое:

— Я способна.

Оборачиваюсь. Соболева стоит с хомяком в руках и сыном рядом. В глазах смесь раздражения и упрямства.

Уже лучше.

— Посмотрим, — говорю я.

Глава 3. Надежда

Когда дверь кабинета закрывается, я понимаю, что вцепилась в Шурика так, будто без него сейчас просто рассыплюсь. Под взглядом секретарши с идеальной укладкой это особенно унизительно.

— Мам, а он всегда такой? — шепчет Миша.

— Какой?

— Большой и злой.

— Он не злой, — отвечаю я и тут же морщусь. — Ладно, забудь.

Марина делает очень вежливое лицо и смотрит в монитор. Умная женщина. Я бы тоже хотела сделать вид, что ничего не произошло.

Опускаюсь перед Мишей на корточки.

— Слушай меня внимательно. Сейчас ты сидишь тихо. Так, чтобы тетя Марина через пять минут начала сомневаться, был ли ты тут вообще.

— А я громкий?

— Ты обаятельный. Это разные вещи.

Он хмурится, но кивает. Я поправляю ему ворот, смахиваю с плеча невидимую пылинку и понимаю, что просто тяну время.

У меня горят уши. Под коленями до сих пор тянет после этого дурацкого рывка к креслу. И хуже всего то, что я помню его руку. Холодную, жесткую, уверенную.

— Мам, — Миша трогает меня за рукав. — Ты у меня самая красивая.

— Спасибо. Очень вовремя.

Я выдыхаю и все-таки улыбаюсь.

— Значит так. Больше никому не говоришь, что нашел папу. Особенно ему. Договорились?

— Почему?

— Потому что это не смешно.

— А я и не шучу, — спокойно отвечает он. — Я же вижу.

После его «я же вижу» мне обычно уже нечего сказать.

— Миша.

— Что? Он большой. И дядя Степа был большой и всех спасал.

Я закрываю глаза.

Марина за стойкой негромко кашляет и протягивает мне трехлитровую банку для Шурика.

— Сравнивать будем дома, — говорю я, пересаживая хомяка в банку. — А здесь ты сидишь тихо, рисуешь и не выпускаешь Шурика.

— А если он сам?

— Сам он не выберется.

Я глажу сына по голове и встаю.

Иду в туалет. Смотрю на себя в зеркало. Прядь выбилась, взгляд поплыл, пиджак после утреннего хаоса выглядит так себе. Я поправляю волосы, одергиваю лацканы, закрываю глаза, выдыхаю и снова смотрю на свое отражение.

— Ну вот. Уже лучше, — говорю я. — А теперь идешь и работаешь.

Когда я возвращаюсь, Марина уже поставила на столик воду и карандаши. Это хорошо. Значит, шанс пережить следующий час без новых катастроф все-таки есть.

— Степан Евгеньевич ждет, — говорит Марина.

Захожу и закрываю за собой дверь.

Макаров уже сидит за столом. На столе лежит моя ручка. Рядом с документами. Аккуратно. Как улика.

— Садитесь, — говорит он.

Я сажусь.

Он берет ручку, крутит между пальцами и кладет ближе ко мне.

— Вы забыли.

— День не задался.

— Я заметил.

Он открывает папку, и от утреннего хаоса не остается ничего. Передо мной снова не мужчина, который пять минут назад гонялся за хомяком по кабинету, а человек, привыкший держать все в руках. Лицо жесткое. Голос сухой. Взгляд такой, что сразу хочется отвечать без лишних слов.

И это, как ни странно, приводит меня в чувство.

— Итак, — говорит он. — Сроки, риски, слабые места. Ближе к делу.

Я открываю документы.

— У вас проседает подготовка. Часть справок собрана по старому шаблону, две доверенности оформлены неряшливо, а раздел с обременениями вы явно собирались дотягивать в последний момент.

Он поднимает глаза спокойно, без суеты, и от этого становится еще неприятнее.

— И все это вы увидели за пять минут?

— Я успела прочитать документы.

— И сразу решили, что можете так разговаривать?

Я кладу ладонь на папку, чтобы он не увидел, как дрожат пальцы.

— Я пришла сюда работать.

Он смотрит на меня в упор. Несколько секунд. Потом коротко кивает:

— Продолжайте.

Дальше становится чуть легче. Он слушает всерьез. Перебивает только там, где у него есть возражения. Я отвечаю. Он режет формулировки. Я держу удар. Один раз он останавливает меня на полуслове.

— Нет. Еще раз. Коротко и без воды.

Я медленно втягиваю воздух.

— Хорошо. Коротко: первый пакет у вас сырой. Если хотите пройти его быстро, придется чистить почти все.

Он откидывается на спинку кресла. Постукивает пальцем по столу. Один раз. Второй.

— Смело, — говорит он.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Из приемной доносится Мишин голос. Что-то про карандаши. Потом смех Марины. Я невольно поворачиваю голову к двери.

Макаров это замечает сразу.

— Вы все время прислушиваетесь, — говорит он.

— Потому что там мой сын.

— Он не один.

— Я в курсе.

— Тогда сосредоточьтесь.

Я перевожу взгляд обратно на него.

— Я и так сосредоточена.

— Нет, — говорит он спокойно. — Вы пытаетесь одновременно работать и контролировать, что происходит за дверью. Так не получится.

Я сжимаю губы.

— У меня не было выбора.

Он чуть склоняет голову. Без сочувствия. Просто фиксирует.

— У всех есть выбор.

— Да что вы говорите.

Фраза вылетает сама. Я сразу это понимаю.

В кабинете становится тихо.

Макаров не повышает голос и даже не меняется в лице. Просто смотрит дольше обычного, и мне становится куда менее уютно, чем если бы он просто сорвался.

— Закончили? — спрашивает он.

Я заставляю себя не отводить взгляд.

— Простите. Это было лишнее.

— Да, — говорит он. — Было.

Он закрывает папку, но не до конца. Просто кладет ладонь сверху.

— Еще раз. Я не просил вас привозить сюда ребенка. И меня не устраивает такой формат работы. Но пока вы здесь, я рассчитываю на одно — что вы будете вести себя как юрист, а не как человек, которого слишком легко выбить из равновесия.

Я чувствую, как вспыхивают скулы.

— Я поняла.

— Хорошо.

Он снова открывает папку, и мы еще минут десять идем по основным пунктам. Уже без лишних выпадов. Сухо. Жестко. По делу. Я успеваю собрать себя обратно. Он это тоже видит.

Под конец он смотрит внимательнее. Холодно, но уже без прежнего пренебрежения.

— Вы действительно читали документы, — говорит он.

Я поднимаю брови.

— Это должно меня обрадовать?

— Это констатация, — отвечает он. — Не больше.

Я киваю.

Он встает первым. Значит, встреча закончена.

— На сегодня все, — говорит он. — Завтра в то же время.

Я тоже встаю.

— Поняла.

Он подходит к двери, открывает ее и добавляет, уже не глядя на меня:

— И Соболева... разберитесь со своими обстоятельствами до того, как войдете завтра в мой кабинет.

Я выхожу в приемную с прямой спиной.

Только там понимаю, что все это время держала плечи так, будто по ним можно резать стекло.

* * *

Домой мы приезжаем поздно.

Я скидываю туфли у порога, прислоняюсь спиной к двери и на пару секунд закрываю глаза. В квартире тихо.

Миша уходит в комнату, но почти сразу выглядывает из-за двери.

— Мам, а завтра мы опять к нему поедем?

— К кому?

— Ну к дяде Степе.

Я медленно снимаю пиджак.

— Во-первых, он не дядя Степа. Во-вторых, завтра ты останешься с няней, — говорю я и мысленно скрещиваю пальцы.

— Ну ма-ам.

— Миша...

— Что? Я с ним даже не поговорил.

Я смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно.

— Иди мой руки. Все разговоры потом.

— Я так и знал, что ты согласишься, — важно сообщает он и исчезает в ванной.

Через минуту звонит телефон.

Я вижу имя на экране и сразу выпрямляюсь.

Людмила Сергеевна.

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

— Да, Людмила Сергеевна, — говорю я как можно ровнее.

— Наденька, добрый вечер. Вы дома?

— Да.

— Как хорошо. А то я весь день думала, как вы там. Миша не устал?

Я иду на кухню, упираюсь ладонью в стол и смотрю в темное окно.

— Нет. Все в порядке.

— Мы же переживаем. Ты не обижайся, но мальчику все-таки нужен порядок.

Я прикрываю глаза.

Началось.

— У него есть порядок.

— Наденька, не надо сразу в штыки. Мы же как лучше. Просто Николай Петрович сказал, что видел вас сегодня возле этого большого офисного центра. Ты туда ездила?

Я сильнее сжимаю телефон.

— Да. По работе.

— С ребенком?

— Да.

Пауза выходит маленькая, но неприятная.

— Это все не игрушки, — мягко говорит она. — Мальчику не место в чужих офисах.

— Мне не с кем было его оставить.

— Можно было предупредить нас.

Я усмехаюсь без звука.

— И что бы изменилось?

— Мы бы что-нибудь придумали.

Это «мы бы что-нибудь придумали» я слышу уже третий год. Обычно после него мне объясняют, где именно я опять все сделала не так.

— Людмила Сергеевна, — говорю я, — сейчас уже поздно. Миша дома. Я дома. День закончился.

— День закончился, а вопросы остались, Наденька.

Вот теперь ее голос меняется. Все такой же мягкий, но уже плотнее. Холоднее.

— Какие именно вопросы?

— Ты хорошая девочка, но пойми нас правильно. По документам Миша находится под нашей опекой. И если мы увидим, что ему тяжело, нервно или небезопасно, нам придется вмешаться.

У меня мгновенно пересыхает во рту.