Босс или дядя Степа достань воробушка

Глава 8. Степан

Сегодня важное совещание по слиянию. Все готово: документы разложены, проектор проверен, время согласовано до секунды. Инвесторы на связи, банк на экране, представители кризисного блока уже ждут в комнате ожидания. Я проверил список трижды. Илья клялся, что ничего не забыл. Марина отвечает за приемную, Соболева сидит справа с папкой, Миша настрого предупрежден сидеть тихо, клетка с Шуриком стоит в углу на столике. Все выверено до секунды. Идеальный порядок.

Совещание идет как по минному полю, но пока без взрывов.

Банк на экране вежливо душит нас формулировками. Финансовый директор потеет над цифрами, хотя в переговорной кондиционер работает на полную. Илья сидит с планшетом и делает сосредоточенный вид. Соболева справа от меня листает бумаги и держится так собранно, будто у нее внутри не нервы, а проволока, и я почти начинаю верить, что сегодня все пройдет без сюрпризов.

— Нет, — говорю я. — Так не пойдет. Если вы сейчас спрячете этот риск в общую формулировку, через две недели он вылезет уже деньгами.

И в этот момент у правого ботинка что-то касается щиколотки. Мягко, почти ласково, как домашний кот, который решил напомнить о себе. Я не сбиваюсь и даже не опускаю взгляд — мало ли что: провод, край брючины, галлюцинация от недосыпа и обилия идиотов вокруг. Но через секунду это «мало ли» начинает целеустремленно ползти вверх по штанине. Нет, не галлюцинация.

Ну все. Приехали.

— Меня не интересуют красивые слова, — продолжаю я, голос сухой и ровный. — Меня интересует, сколько это будет стоить, когда все рухнет.

Потом оно с оскорбительным спокойствием добирается до колена. Шурик. Разумеется. Кто же еще устроит рыжее восстание в самый неподходящий момент. Я сижу неподвижно, лицо ледяное, голос не сбивается, а по штанине уже деловито ползет хомяк, перекраивая карту моих нервов.

Пока это чувствую только я.

Соболева поднимает на меня глаза, собираясь что-то сказать по документу, и в этот момент, видимо, замечает, как по моей штанине что-то очень целеустремленно движется вверх. Она бледнеет так быстро, что я почти уважаю ее выдержку: ни звука, ни паники — только ручка застывает в пальцах, а взгляд застревает на моей ноге, как будто она пытается решить, смотреть туда дальше или срочно сделать вид, что ничего не происходит.

Шурик уже у бедра.

— Если без оптимизма, то к концу месяца... — голос Ильи доносится откуда-то с периферии, и одновременно я чувствую, как рыжий карьерист пробирается выше, не встречает сопротивления и ныряет под край пиджака.

Вот это уже совсем прекрасно.

Под ребрами у меня что-то шевелится — маленькое, теплое и наглое, и теперь моя единственная задача — не дать ему нарушить картинку идеального спокойствия. Медленно поднимаю руку к галстуку. Со стороны должно выглядеть как поправка узла, профессиональный жест человека, который на секунду отвлекся от цифр. На самом деле я прижимаю лацкан к груди и блокирую хомяку выход через ворот. Потому что, если сейчас из моего пиджака на глазах у банка и инвесторов покажется рыжая морда, я, возможно, просто закрою компанию и уйду в лес отшельником.

— Продолжайте, — говорю я, и в голосе появляется лишняя сухость, которую подчиненные обычно боятся больше, чем крика.

Финансовый директор кивает и продолжает про кассовый разрыв. Банкир на экране смотрит слишком внимательно, и я почти вижу, как у него в голове проносится мысль: или у Макарова жесткие переговоры, или у Макарова серьезные проблемы. Пусть думает про жесткость. Под воротом снова шевелится, я чуть сильнее сжимаю галстук, и Соболева, белая как лист, смотрит в документы, хотя я прекрасно вижу: она уже не читает ни слова. Она просто ждет, когда я сломаюсь.

Не дождется.

В этот момент из-за лацкана у меня на груди высовывается рыжая морда и, конечно, ее видят все. Банкир на экране моргает, финансовый директор резко смотрит в бумаги, будто там внезапно появился ответ на главный вопрос жизни, а Илья роняет стилус — не громко, но в этой тишине хватает. Соболева тихо зажмуривается, и я чувствую, как ее плечо на миллиметр прижимается к моему — машинально, неосознанно, будто она ищет точку опоры.

Я не двигаюсь. Сижу так, будто рыжая морда у меня из пиджака — это нормальный, предусмотренный регламентом элемент делового совещания.

Шурик озирается, шевелит усами, видимо, оценивает перспективу публичного выхода и — о чудо! — понимает, что карьера на экране ему пока не светит. Прячется обратно. В переговорной наступает такая тишина, что слышно, как у банкира на той стороне что-то пикнуло в гарнитуре.

Я перевожу взгляд на экран.

— Продолжим?

— Да, — банкир кашляет. — Разумеется.

Вот и прекрасно.

Под пиджаком еще пару минут происходит хаотичное шевеление, потом все затихает. Судя по ощущениям, Шурик устраивается где-то под внутренним карманом, прямо у подкладки, и решает, что на сегодня с него хватит публичности. Я медленно выдыхаю через нос и продолжаю так, будто ничего не произошло.

Совещание я все-таки довожу до конца, потому что если я сейчас сорвусь раньше времени, эти люди запомнят не цифры, не сроки и не мои слова, а рыжую морду у меня из-под лацкана. Этого я не допущу.

Поэтому я сижу прямо, говорю ровно, закрываю встречу холодным, спокойным голосом.

Банк отключается первым, потом расходятся инвесторы. Финансовый директор собирает бумаги с лицом человека, который сегодня увидел что-то лишнее. Илья пытается делать вид, что ничего не произошло, плохо получается, но он старается. Через минуту в переговорной остаемся только мы с Соболевой.

Она стоит напротив стола, белая, собранная, плечи прямые, лицо держит, только глаза уже не те. Она понимает, что это еще не конец.

Я молча расстегиваю пиджак, запускаю руку внутрь и достаю Шурика. Теплый, наглый, совершенно довольный собой. Кладу его на стол, между нами, и только потом поднимаю взгляд на Надю.

Она открывает рот.

— Я...

— Сейчас лучше просто помолчите, — говорю я тихо.

Она сразу замолкает. Правильно.

Я беру папку со стола и выхожу из переговорной. Шаги ровные, голова холодная. Все уже произошло, теперь осталось только расставить точки.

Марина вскакивает, едва я подхожу к стойке.

— Степан Евгеньевич, я...

— Последний вариант приложения, — говорю я. — Я положил его сюда перед совещанием.

Она моргает, смотрит на стол, потом на лоток, потом снова на стол.

— Он был здесь, — говорит она быстро. — Я только что...

Уже ищет обеими руками — перебирает бумаги, заглядывает под папку, под блокнот, под подставку с ручками. Документа нет.

Я жду.

Соболева выходит из переговорной с хомяком в руках, быстро подходит к столу, берет клетку и, не глядя на меня, закрывает Шурика внутри. Движения точные, быстрые, видно, что пальцы дрожат, но она все равно справляется.

Я машинально слежу за ее руками, потом взгляд опускается на столик у дивана, и вижу этот документ под Мишиной ладонью. Миша сидит сосредоточенный, как маленький чиновник на проверке, и что-то дорисовывает на документе зеленым карандашом.

Я подхожу.

Миша поднимает голову. Марина перестает дышать. Надя замирает с клеткой в руках. А я смотрю на этот лист и понимаю, что вот теперь — все. Не хомяк в пиджаке, не рыжая морда у воротника, не то, что полсовещания сидело с каменными лицами. А вот это: документ в моей приемной, в руках ребенка.

Я медленно беру лист двумя пальцами и поднимаю глаза на Надю. Она бледнеет еще сильнее, хотя, казалось бы, уже некуда.

— Это моя вина, — говорит она быстро. — Я должна была...

— На этом наше сотрудничество закончено, — отрезаю я.

Она осекается. Миша переводит взгляд с меня на мать, но не говорит ни слова.

— Всего хорошего, — продолжаю я тем же голосом. — В ваших услугах я больше не нуждаюсь.

У Нади дергается щека.

— Степан Евгеньевич, я...

— Нет.

Она замолкает. Теперь ее лицо становится каменным.

Марина стоит за стойкой как человек, который очень хотел бы прямо сейчас провалиться под землю. Я не смотрю ни на нее, ни на Мишу, только на Соболеву.

— Марина, — говорю я, — проследите, чтобы через пять минут посторонних в приемной не было.

— Да, Степан Евгеньевич, — шепчет она.

Я разворачиваюсь и ухожу в кабинет, но дверь не закрываю.

Надя берет Мишу за руку, и он даже не сопротивляется, наверное, чувствует, что сейчас не время для вопросов. Марина провожает их взглядом, но молчит, и это правильно, потому что любое слово сейчас было бы лишним.

Я уже поворачиваюсь к ноутбуку, когда слышу шаги. Быстрые, легкие, детские.

Миша бежит обратно. Подлетает к моему столу, останавливается в полуметре и смотрит прямо в глаза — без страха, без капризов, просто смотрит, как будто я должен понять что-то важное, а он ждет, когда это наконец случится.

— Верни динозавра, — говорит он твердо. — Ты не прошел проверку.

Я молчу. В его голосе нет злости, только справедливость. Та самая детская, абсолютная справедливость, которая не знает компромиссов и не умеет прощать просто так.

— Отдай, — повторяет он. — Он мой.

И я молча отдаю. Просто протягиваю зеленого динозавра, который так и лежал на краю стола все это время, и Миша забирает его бережно, словно раненого. Прижимает к груди, разворачивается и идет к выходу. Но в дверях оглядывается, смотрит на меня пристально, вздыхает и уходит.

Надя ждет его в приемной. Она бледная, губы сжаты, но она ничего не говорит, только кладет руку ему на плечо, и они выходят вместе.

Я остаюсь один. Смотрю на пустое место на столе, где только что лежала игрушка, и чувствую, как воцаряется тишина, которую я всегда ценил. Идеальный порядок. Никаких детей, никаких хомяков.

Только теперь эта тишина кажется мне не победой, а пустотой.

Глава 9. Надежда

Я выхожу из лифта, и все, что во мне держалось, внутри рассыпается в труху. Снаружи я еще должна дойти до выхода. Клетка с Шуриком в левой руке, папка под локтем, ладошка ребенка в правой. Сумка съезжает с плеча, но мне уже все равно, как это выглядит.

Миша идет рядом, крепко сжимая мою ладонь. Обычно он бежит вперед или отстает, разглядывая что-то в холле. Сейчас он просто идет и не говорит ни слова.

Охранник на ресепшене провожает нас взглядом. На улице сухо и серо, ветра нет, но я все равно чувствую озноб. Вызываю такси и замираю. Просто стою у края тротуара, и бесцельно разглядываю проезжающие машины.

— Я все испортил? — спрашивает Миша тихо.

Я вздрагиваю. Смотрю на него сверху вниз. Серьезный, собранный, слишком маленький для такого вопроса.

— Нет, — говорю я. — Ты ничего не испортил. Это я не уследила. Ошиблась. Взрослые иногда ошибаются.

Он смотрит на меня долго, потом кивает.

— А дядя Степа тоже ошибся?

— Может быть.

— Тогда вы оба виноваты, — заявляет он. — И вы оба должны помириться.

— Это не так просто, — говорю я.

— А ты попробуй.

Я не знаю, что ответить.

В этот момент подъезжает такси, я открываю дверь, помогаю сыну забраться.

До дома доезжаем молча. Водитель что-то говорит про погоду, я киваю, не слушая. Только когда захлопывается дверь квартиры, я выдыхаю. Иду на кухню, оставляя Мишу разуваться. Не хочу стоять в прихожей, не хочу смотреть на себя в зеркало. Шурика в клетке ставлю на место и несколько секунд просто смотрю, как он крутит колесо. У него сегодня был хороший день.

Миша возится в прихожей дольше обычного. Я слышу, как он сопит, потом швыряет кроссовки — не специально, просто потому что устал. Одна падает с глухим стуком, вторая улетает под вешалку.

— Мам, я есть хочу, — кричит Миша из прихожей.

Голос у него немного уставший, но спокойный. И меня немного отпускает.

— Сейчас, — говорю я.

Ставлю перед ним тарелку с супом. Он ест молча, не капризничает, не ковыряется ложкой, не просит хлеб, не рассказывает ничего про Шурика. И от этой непривычной аккуратности у меня внутри все сжимается еще сильнее.

Я сижу напротив, смотрю в свою пустую тарелку и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

— А ты чего не ешь? — спрашивает он.

— Не хочется.

— А надо, — говорит он важно. — Ты же сама говорила, что суп надо есть, чтобы живот не болел.

— Обязательно поем попозже. — Я пытаюсь улыбнуться.

Он кивает, доедает, отодвигает тарелку и смотрит на меня.

— Мам, а дядя Степа тоже ест суп?

— Не знаю. Наверное, ест.

— А ему Марина греет?

— Наверное, сам, — отвечаю я.

— Тогда он молодец, — выносит вердикт Миша. — Я тоже сам умею. Только из кастрюли не достаю, потому что высоко.

Он сползает со стула, относит тарелку в раковину. Потом идет в комнату.

Я остаюсь на кухне, смотрю на пустую тарелку и перевожу дыхание.

Через минуту из комнаты доносится голос:

— Мам, иди сюда.

Я заглядываю. Миша сидит на ковре, перед ним разложены игрушки, но он их не трогает. Он держит динозавра.

— Он уже не обижается.

— Кто?

— Динозавр. Он подумал и решил не обижаться.

— На кого?

— На дядю Степу, — он поднимает на меня глаза.

— Мам, а дядя Степа сильно рассердился?

— Сильно.

— Прямо на всю силу?

— Почти.

— Это плохо. Когда на всю силу, потом голова болит.

Я улыбаюсь впервые за сегодня. Миша замечает и улыбается в ответ.

— Все, — говорит он. — Я пошел зубы чистить. А динозавр пусть спит.

Миша уходит в ванную, и я слышу, как он поет что-то под нос, шуршит щеткой, стучит стаканчиком. Я сижу на краю кровати и думаю, что сил у меня осталось ровно на то, чтобы дойти до кухни и не развалиться раньше времени.

— Мам! — доносится из ванной. — А потом почитаем?

— Почитаем, — отвечаю я.

Через пять минут он выходит умытый, в пижаме, с мокрой челкой и очень серьезным лицом. Идет к полке, долго там возится, потом приносит книжку.

Я смотрю на обложку и на секунду закрываю глаза.

— Только не говори, что именно ее, — бормочу я.

— Ее, — кивает Миша и забирается под одеяло. — Про дядю Степу.

Я сажусь рядом.

— Почему именно про него?

Миша укладывает рядом динозавра и пожимает плечами.

— Ну а про кого еще.

— Логично, — говорю я.

Он смотрит на меня внимательно.

— Ты опять грустная.

— Я просто устала.

— Это я уже слышал, — говорит он таким тоном, будто я злоупотребляю этой версией. — Почитай.

Я открываю книжку. Читаю вслух несколько строк, и чем дальше, тем сильнее мне хочется одновременно смеяться и спрятать эту книжку куда-нибудь под диван.

Миша слушает очень внимательно. Потом поднимает голову.

— Вот видишь.

— Что именно?

— Дядя Степа тоже большой. И всех спасает.

— Не всех, — вздыхаю я. — И не всегда.

— А книжный — всех.

— Книжному проще.

— Почему?

Я переворачиваю страницу.

— Потому что он книжный.

Миша думает над этим так серьезно, будто мы сейчас обсуждаем устройство мира.

— Все равно, — говорит он наконец. — Наш тоже ничего.

Я смотрю на него.

— Наш?

— Ну... почти наш, — уточняет он великодушно. — Просто он сегодня очень разозлился.

— Очень.