Босс. Развод по расписанию

Глава 1. Алина

— Костя — козел!

Голос раздается из кухни так уверенно, будто это не попугай, а судья выносит приговор.

Я замираю с футболкой в руках.

— Аркадий, не сейчас.

Бросаю футболку в чемодан и застегиваю молнию. Но она заедает на последнем сантиметре, и я дергаю ее сильнее, чем нужно.

Чемодан вздрагивает, будто сопротивляется.

— Да что ж ты…

Секунда, и ткань внутри рвется с тихим, окончательным звуком.

Я смотрю на него. На этот дурацкий чемодан, который я купила три года назад в надежде, что он мне пригодится. Надежда оправдалась, но почему—то радости нет.

Уходить из брака, оказывается, сложнее, чем из отпуска. Там хотя бы знаешь, что вернешься. А здесь — чемодан готов, но никто не говорит: «Не забудь зарядку».

Я прислоняюсь к стене и на секунду закрываю глаза. Тихо. Слишком тихо для квартиры, в которой двадцать лет кто—то всегда был прав.

Телефон лежит на тумбочке. Экран черный, как будто он тоже ждет, решусь ли я наконец. Я беру его не сразу. Сначала просто стою. Дышу. Считаю до трех. Потом до пяти. Не помогает.

— Ну давай, — говорю себе тихо. — Ты же взрослая женщина.

Палец зависает над именем «Мама». И в этот момент становится особенно ясно: если я сейчас позвоню — пути назад не будет.

Я нажимаю.

Гудки.

Один.

Два.

— Алло, — голос мамы бодрый, как будто она ждала. — Ну?

Я молчу секунду, смотрю на чемодан, на дверь, за которой его все еще нет.

— Мам… я, кажется, решилась.

Пауза. Я слышу, как она выдыхает. Не то чтобы тяжело, скорее, с облегчением.

— Наконец—то, — спокойно говорит она.

Я даже не удивляюсь. Пальцы сжимают телефон чуть сильнее. В груди поднимается что—то теплое и злое одновременно.

— Ты могла бы сделать вид, что переживаешь.

— Я переживаю. Но не за это. Я переживаю, что ты передумаешь.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь затылком к стене.

— Я не передумаю.

— Он дома?

— Нет.

— Ну, конечно, нет, — хмыкает мама. — У него же важные дела. Страна без него развалится.

Я провожу рукой по лицу. Пальцы скользят по лбу, по щекам, останавливаются у губ.

— Мам…

— Что «мам»? — она не повышает голос, но попадает точно. Я знаю этот тон. Так она разговаривала со мной в школе, когда я приносила двойку. — Он когда последний раз приходил домой раньше десяти?

Я молчу. Смотрю в пол. Плитка на полу, белая, с серыми разводами. Я знаю каждую трещинку. Потому что я смотрела на них много раз, пока ждала.

— Вот и я о том.

Я сажусь на край тумбочки, потому что стоять уже тяжело. Ноги ватные. Чемодан стоит у двери и смотрит на меня черной молнией.

— Я чемодан собрала.

— У двери?

— Да.

— Хорошо, — говорит мама. — Значит, половину работы ты уже сделала.

— Половину?

— Самое сложное не собрать чемодан. Самое сложное — выйти с ним за дверь.

Я смотрю на чемодан. Он стоит спокойно, как будто сомневается и сбивает мой настрой. И это бесит больше всего.

— Я подожду его, — говорю я.

— Зачем?

— Хочу сказать в глаза.

Длинная пауза. Я слышу, как на кухне Аркадий перебирает лапами по жердочке. Шорох. Потом тишина.

— Ты уверена, что тебе это нужно?

— Да.

— Ты хочешь, чтобы он тебя остановил?

Я не отвечаю. Провожу пальцем по шву джинсов. Вверх—вниз, вверх—вниз.

— Алина, — мягче говорит мама. — Ты хочешь, чтобы он тебя остановил?

— Я хочу, чтобы он хотя бы заметил.

Тишина. В телефоне легкое потрескивание. Где—то далеко, на другом конце города, мама молчит. Я знаю, что она сейчас думает. И она знает, что я знаю.

— Он заметит, — говорит она. — Когда ты уйдешь.

Я усмехаюсь. Горько. Криво. Губы не слушаются.

— Прекрасно.

— Я могу приехать, — предлагает мама настойчиво.

— Не надо.

— Уверена?

— Да.

— Тогда слушай меня внимательно, — голос у нее становится тем самым, «без права на апелляцию». Я знаю этот голос с детства. С ним не спорят. С ним можно только согласиться или сделать вид, что не слышала. — Ты ему ничего долго не объясняешь. Не оправдываешься, не вспоминаешь, как вы познакомились и какой он был милый. Ты говоришь: «Я ухожу». И все.

— Мам…

— Что?

— Я не уверена, что у меня получится «и все».

— Тогда говори, как получится. Но не позволяй ему перевести это в деловое совещание.

Я фыркаю. Представляю его лицо, его голос, его «фактически» и «следовательно». Как он садится на край дивана, выпрямляет спину, включает «режим зала суда». У меня мурашки по спине от смеси злости и какой—то тоскливой нежности.

— Ты его недооцениваешь.

— Я его двадцать лет знаю, — спокойно отвечает она. — И, поверь, я его переоцениваю.

Я снова провожу рукой по лицу. Щиплет глаза или я просто устала. Или и то, и другое.

— Ладно.

— Позвонишь, когда выйдешь.

Я смотрю на чемодан.

— Позвоню.

— И, Алина…

— Что?

— Если передумаешь, я тебя все равно приму. Но сначала я тебя отругаю.

Я улыбаюсь впервые за вечер. Коротко. Тепло. Плечи опускаются. Отпускает.

— Это очень поддерживает.

— Я стараюсь, — сухо говорит мама. — Все, давай. И не вздумай оставить чемодан. Это плохая примета.

Связь обрывается.

Я опускаю телефон. Смотрю на экран, пока он гаснет. Мое отражение — усталое, с кругами под глазами. Я выгляжу ровно настолько плохо, насколько себя чувствую.

Тишина возвращается, но уже другая. Не пустая. Наполненная.

— Костя — козел, — раздается из кухни. Аркадий говорит это спокойно, почти ласково, как констатацию факта.

— Я помню, Аркадий, — говорю я устало, не повышая голоса. — Не обязательно повторять.

— Развод! Развод! — теперь он кричит, перебирая лапами по жердочке, я слышу этот ритмичный стук.

— Не ори.

— Возражаю, ваша честь!

Я закрываю глаза и смеюсь. Коротко. Нервно. Плечи вздрагивают, в горле першит. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не разреветься. Или чтобы не засмеяться еще громче. Я сама не понимаю.

— Ты вообще на чьей стороне? — спрашиваю я, обернувшись к кухне.

Попугай наклоняет голову. Я вижу его краем глаза, он сидит на жердочке, смотрит на меня блестящим черным глазом, оценивает.

— Алина, не плачь.

Я застываю. Рука опускается, сердце делает лишний удар.

— Я не плачу.

— Не плачь, — повторяет он. Моим голосом.

— Я. Не. Плачу.

Но голос почему—то не слушается. Ломается на последнем слове. Я закусываю губу. Сильно. До боли.

— Костя — козел! — теперь он кричит с каким—то остервенением, хлопает крыльями, я слышу этот звук даже из кухни.

— Вот с этим согласна, — говорю я тихо.

Я встаю. Ноги слушаются. Уже хорошо. Беру чемодан за ручку. Он тяжелый. Или это мне кажется. Подтаскиваю ближе к двери. Останавливаюсь.

Секунда. Две.

Я могу сейчас просто выйти. Никто не остановит. Никто не спросит. Дверь в трех шагах. Такси через десять минут.

Я кладу руку на ручку двери. Металл холодный, гладкий. Мой палец нажимает на защелку и может открыть. Просто. Легко.

И убираю.

— Нет, — говорю тихо. — Не так.

— Слушание откладывается! — радостно сообщает Аркадий. Я почти вижу, как он топорщит перья.

— Именно.

Я иду в кухню. Пол под ногами знакомый до боли. Здесь каждая плитка знает, как я хожу. Ночью. Утром. Когда жду. Когда не дождалась.

Наливаю себе воды. Руки чуть дрожат, стакан позвякивает о столешницу. Я ставлю его, сжимаю пальцами. Не пью, просто держу.

Часы на стене тикают слишком громко.

Восемь сорок семь.

Он обычно приходит после десяти.

Я сажусь. Спина прямая, руки на коленях, как на собеседовании. Только это собеседование длилось двадцать лет, и я наконец решила уволиться.

Встаю. Снова сажусь. Поправляю край скатерти, разглаживаю невидимые складки, потому что надо чем—то занять руки.

Телефон лежит рядом. Экран черный.

Я не пишу.

Пусть придет.

Пусть посмотрит.

Пусть хотя бы сегодня увидит.

— Горько! — вдруг орет попугай. Так громко, что я вздрагиваю.

— Заткнись, — говорю я автоматически.

— Аркадий хороший! Аркадий хороший!

Он обиженно замолкает. Шевелит крыльями. Я слышу этот шорох. Потом тишина. Только часы.

Проходит еще минут десять. Или тридцать. Я уже не уверена. Стрелки на часах будто замерли, но на самом деле просто ползут. Как всегда, когда ждешь.

Я смотрю на дверь, на ручку, на чемодан, который стоит рядом.

Когда звук ключа в двери раздается, я сначала думаю, что мне показалось. Сердце делает лишний удар — сильный, почти болезненный. Потом дверь открывается.

И он входит.

Как всегда, в костюме. Темно—синий, тот самый, в котором он был на прошлой неделе на важных переговорах. Как всегда, с этим выражением лица, будто все под контролем. Галстук завязан идеальным узлом, я когда—то учила его завязывать. Теперь он справляется сам. Волосы чуть растрепаны — единственное, что выдает, что день был долгим.

Он закрывает дверь. Медленно снимает пальто, не глядя в мою сторону. Вешает на плечики. Поправляет. Тщательно, как будто это самое важное сейчас.

— Ты дома, — говорит он, как констатацию факта.

— Да.

Пауза. Я слышу, как он выдыхает. Не тяжело. Привычно.

Он наконец поднимает взгляд.

Сначала на меня. Я сижу на стуле, руки на коленях, спина прямая. Потом на чемодан.

Его взгляд меняется едва заметно. Но я вижу. Что—то дрогнуло в углу рта. Пальцы на мгновение сжались в кулак и разжались. Он теребит манжету. Старый жест. Я знаю его двадцать лет. Он нервничает, просто не хочет показывать.

Он делает шаг ближе, не к чемодану, ко мне.

— Алина, — спокойно. Голос ровный, как в зале суда. — Давай подойдем к этому вопросу конструктивно.

Я чуть улыбаюсь. Криво. Горько. Как же я ждала, что он скажет что—то другое. И как же я знала, что он скажет именно это.

— Конечно. Как же иначе.

Он кивает, будто я подтвердила повестку. Садится на край дивана. Выпрямляет спину. Включает «режим зала суда». Я вижу, как он собирается. Подбирается, становится тем самым Костей, которого боятся свидетели и обожают клиенты.

— Фактически, ситуация требует от нас взвешенного решения. У меня сейчас сложный период. Выборы. Я баллотируюсь в мэры. Следовательно—

— Я ухожу, Костя.

Он замолкает.

Секунда. Тишина такая плотная, что я слышу, как на кухне Аркадий шевелит крыльями.

Муж смотрит на меня внимательно, считывает. Я не отвожу взгляд. Впервые за двадцать лет.

— Нет.

Я даже не сразу понимаю, что он сказал. Слово повисает в воздухе, тяжелое, чужое. Не вписывается ни в одну категорию. Не «почему». Не «давай поговорим». Просто — нет.

— Что?

— Нет, — повторяет он спокойно. Слишком спокойно. — Это не вариант.

Я смотрю на него. На этого человека, который двадцать лет назад подарил мне книгу стихов. С надписью «Ты лучшее, что со мной случилось». Сейчас он сидит передо мной с лицом адвоката, который только что отклонил ходатайство. И почему—то это больнее, чем если бы он просто молчал.

— И это не обсуждается?

— Именно.

Я смеюсь. Уже без нервов, по—настоящему, громко, почти истерично. Он морщится, но молчит.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Я собрала чемодан.

— Вижу.

— Я позвонила маме.

— Полагаю, она поддержала твое решение.

— О, она в восторге.

— Логично.

Пауза. Я смотрю на него. Он на меня. Никто не отводит взгляд. Это как дебаты, только ставки выше. Гораздо выше.

— Костя, — тихо говорю я. Голос предательски дрожит, но я держусь. — Мы разводимся.

Он делает еще шаг. Слишком близко. Я чувствую запах его одеколона. Я закрывала глаза и вдыхала его двадцать лет назад. Теперь я не закрываю.

— Развода не будет.

Он говорит это так спокойно, будто речь не о браке, а о графике встреч.

Тишина.

— Возражаю, ваша честь! — радостно орет из кухни Аркадий. Я слышу, как он хлопает крыльями, довольный, что влез в разговор.

Глава 2. Константин

— Следовательно, у вас нет ни одного основания для иска.

Я делаю паузу, смотрю на него и добавляю спокойнее:

— Я предлагаю вам сэкономить время и деньги.

Он отводит взгляд первым.

Значит, разговор окончен.

— Мы… обсудим это с коллегами, — говорит он, уже без прежней уверенности.

— Разумеется, — киваю я. — Обсуждение — полезный процесс. Иногда он помогает прийти к очевидным выводам.

Максим, сидящий справа, чуть наклоняется ко мне и шепчет:

— Шеф, это было жестко.

— Это было корректно, — поправляю я, не глядя на него. — Зафиксируй результат.

— Уже.

Я закрываю папку, выравниваю ее по краю стола. Привычка. Все должно лежать ровно.

— Если у вас больше нет вопросов, — произношу я, поднимая взгляд, — предлагаю завершить встречу.

Вопросов нет.

Они поднимаются. Стулья двигаются, кто—то роняет ручку, кто—то пытается улыбнуться. Не получается.

Дверь закрывается. Тишина.

Максим громко выдыхает. С шумом выпускает воздух, как после забега.

— Шеф… вы их просто… — он ищет слово, — размазали.

— Я предложил им выход, — отвечаю я. Поднимаюсь из кресла. — Они сами выбрали вход.

Максим хмыкает. Я не смотрю на него, но знаю, что он сейчас качает головой. Мой помощник всегда удивляется, хотя должен был привыкнуть за три года.

Я встаю. Поправляю галстук. Узел ровный. Всегда ровный. Пальцы привычно проверяют —движение, автоматическое.

— Что дальше? — спрашиваю я, поворачиваясь к окну.

— В три встреча с инвесторами. В четыре — звонок с областью. И… — он заминается, — к вам записались.

Я не оборачиваюсь. Смотрю на улицу. Внизу машины, люди. Все куда—то идут. У всех есть цель.

— Кто?

— Николай Иванович.

Я останавливаюсь. Пальцы замирают на галстуке.

— Председатель избиркома?

— Да.

Пауза. Я смотрю на Максима. Он стоит, чуть ссутулившись, перебирает бумаги — нервничает. Хотя ему—то что?

— Подтверди.

Максим быстро и коротко кивает. И выходит.

Я остаюсь один. Секунда. Две.

Николай Иванович не приходит просто так. Мы знакомы пятнадцать лет. Он не звонит. Он приходит. И он никогда не приходит с пустыми руками. Всегда с предложением или с вопросом. В этот раз, я чувствую, что с тем и другим.

Телефон вибрирует. Лариса, мой секретарь.

— Константин Петрович, — ее голос мягкий, чуть растянутый. Я представляю, как она сейчас сидит за своим столом, поправляет волосы, улыбается в трубку. Ее обычный тон. — К вам уже поднимаются.

— Пусть заходят.

— Конечно.

Я аккуратно кладу телефон параллельно краю стола. Беру ручку, кручу ее между пальцами. Раз. Два. Три. Потом откладываю. Бесполезно. Жду.

Дверь открывается.

— Константин Петрович, — Николай Иванович проходит в кабинет без спешки, как человек, который никуда не опаздывает. — Добрый день.

— Добрый, — киваю я. — Присаживайтесь.

Он садится не сразу. Сначала снимает пальто, аккуратно вешает на спинку стула. Потом поправляет рукава. Потом только садится. Все по порядку, как в протоколе.

Осматривается. Я жду.

— У вас, как всегда, порядок, — говорит он без иронии. Почти с уважением.

— Это упрощает работу, — отвечаю я.

Он едва заметно улыбается. Только уголки губ. Глаза не участвуют.

— К делу?

— К делу.

Пауза. Николай Иванович сцепляет пальцы. Кладет на стол. Смотрит на меня.

— Вам когда—нибудь предлагали баллотироваться в мэры?

— Предлагали, — говорю ровно. — Я отказывался.

Он кивает. Медленно. Как будто проверяет что—то про себя.

— Понимаю, — произносит он. — Время не пришло.

— А сейчас? — спрашиваю я. Голос не дрожит.

Он ставит ладони на стол. Плоско. Уверенно. Как будто кладет козыри.

— Сейчас пришло.

Тишина.

Воздух в кабинете становится плотнее. Как плечи сами собой расправляются. Как пальцы находят край стола и замирают.

За дверью Максим не печатает. Я знаю, он стоит и слушает. Мне все равно.

— Почему я? — спрашиваю я.

— Потому что вы умеете доводить до результата, — говорит он спокойно. — Потому что вас боятся. Потому что вас уважают. И потому что вы первоклассный юрист.

— Это разные категории, — замечаю я. Пальцы слегка постукивают по столешнице. Я заставляю их остановиться.

— В вашем случае — нет.

Я смотрю на него. Он не отводит взгляд. У него хорошая выдержка. Лучше, чем у того, кто только что вышел.

— Что я получу взамен? — спрашиваю я.

Он улыбается чуть шире. Удовлетворенно. Как будто я сказал то, что он ждал.

— Все.

— Конкретнее.

— Власть. Ресурсы. Влияние.

— И?

— Ответственность.

— Это меня не пугает.

— Я знаю, — отвечает он.

Пауза.

— Есть условия? — спрашиваю я.

— Есть, — он не тянет. — Идеальная семья.

Я не двигаюсь. Пальцы, лежащие на столе, замирают.

— В каком смысле? — спрашиваю я медленно.

— В прямом, — спокойно говорит он. Голос ровный, как у человека, который произносит это не в первый раз. — Картинка. Стабильность. Жена. Дом. Без скандалов.

Я смотрю на него. Мои пальцы разжимаются. Потом сжимаются снова. Я заставляю их замереть.

Он добавляет, чуть наклоняясь вперед:

— Вы же понимаете, как это работает.

— Понимаю, — отвечаю я.

— Тогда вы понимаете и это.

Пауза затягивается.

Воздух в кабинете становится тяжелым. Как плечи сами собой напрягаются. Медленно встаю и подхожу к окну.

Город внизу живет своей жизнью. Машины, люди, движение.

— Это решаемо, — говорю я.

— Я не сомневался, — слышу я за спиной.

Он встает.

— Подумайте. Но недолго.

— Я не думаю долго.

— Это ваша сильная сторона, — слышу я его шаги к двери. Он останавливается. Пауза. Я чувствую его взгляд на своей спине. — И слабая.

Он уходит. Я выдыхаю.

Максим заходит сразу. Я слышу его быстрые, нетерпеливые шаги. Останавливается у стола. Я слышу, как он переминается с ноги на ногу. Как бумаги шуршат в руках. Он ждет.

— Шеф?

— Слышал? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Голос ровный. Я снова контролирую.

— Частично.

— Достаточно.

— Это… — он почти улыбается, я слышу это по голосу, — это уровень.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он стоит, чуть подавшись вперед, глаза блестят. Мой помощник. Максим. Он всегда хочет большего. Для меня. Для себя. Я знаю. Я вижу, как его пальцы сжимают папку. Как он ждет моего слова.

— Это работа, — говорю я.

— Вы согласитесь?

Я смотрю на него. На надежду в его глазах.

— Да, — говорю я.

Он выдыхает с облегчением.

— Я знал.

Телефон снова вибрирует.

— Константин Петрович… — ее голос мягкий, почти шепотом. Я слышу, как она прикрыла трубку рукой. Как дышит. — Я слышала… поздравляю.

— Рано.

— Не для вас.

Пауза. Я смотрю на окно. На свое отражение. Бледное. Усталое. Я не узнаю себя. Или не хочу узнавать.

— Лариса, — говорю я.

— Да? — она ждет. Я слышу ее дыхание. Частое. Она волнуется.

— Подготовьте мне сводку по проектам.

— Уже делаю. — Быстро. Почти не дыша. Я слышу, как она перекладывает бумаги.

— И еще.

— Да? — голос становится тише. Она чувствует. Я знаю этот ее тон. Когда она хочет казаться ближе.

— Семейный блок.

Пауза. Длинная. Я слышу ее дыхание. Как оно меняется. Как замирает на секунду. Как становится тише.

— Поняла, — говорит она тихо. — Это важно.

— Да.

— Я займусь.

Я кладу трубку. Секунда. Алина.

Мысль возникает и тут же выстраивается в систему. Сердце делает лишний удар. Как пальцы сжимают телефон сильнее, чем нужно. Я ставлю его на стол. Аккуратно. Параллельно краю.

Поговорить. Объяснить. Зафиксировать.

Как с партнером.

Я встаю. Беру пальто. Набрасываю на плечи.

— Шеф? — Максим замирает с бумагами в руках.

— Я уехал.

— Встреча в три.

— Перенеси. — Голос не терпит возражений. Он знает этот тон.

— Есть. — Кивает. Быстро.

Я выхожу.

Парковка встречает бетонной пустотой и запахом бензина. Тишина здесь плотная, почти осязаемая, она давит на уши.

В голове все выстроено: план, слова, аргументы. Она поймет. Она всегда понимала. Я говорю себе это по дороге к машине, и каждый шаг звучит увереннее предыдущего.

Садясь в автомобиль, чувствую, как холодная кожа сиденья принимает спину. Завожу двигатель, мотор оживает с глухим, надежным рыком. Руль под пальцами холодный и чужой. Я сжимаю его сильнее, чем нужно, чтобы почувствовать хоть что—то.

Я медленно закрываю дверь. Мне нужно время.

Снимаю пальто и вешаю на плечики. Поправляю тщательно, как будто это самое важное сейчас. Если я буду делать все правильно, значит, я контролирую ситуацию. Я всегда контролирую ситуацию.

— Ты дома, — говорю я.

— Да.

Пауза. Я выдыхаю. Она всегда дома. Всегда ждет. Я перестал замечать это давно. Или делал вид.

Я наконец поднимаю взгляд.

Сначала на нее. Сидит на стуле, руки на коленях, спина прямая. Потом на чемодан, который стоит у двери.

Пальцы на мгновение сжимаются в кулак и разжимаются. Я тереблю манжету и делаю шаг ближе к ней.

— Алина, — спокойно говорю. — Давай подойдем к этому вопросу конструктивно.

Она чуть улыбается. Я видел эту улыбку раньше. В зеркале заднего вида, когда уезжал в командировку. В дверях, когда приходил поздно. Я видел, но не смотрел.

— Конечно, — говорит она. — Как же иначе.

Я киваю, давая ей понять, что принял условия диалога. Сажусь на край дивана — жестко, не откидываясь, потому что расслабляться сейчас нельзя. Спина прямая, плечи расправлены.

— Фактически, ситуация требует от нас взвешенного решения. У меня сейчас сложный период. Выборы. Я баллотируюсь в мэры. Следовательно—

— Я ухожу, Костя.

Я замолкаю. Словно кто—то нажал паузу. Воздух в комнате становится плотным, почти жидким и давит на грудную клетку. Пальцы сами собой впиваются в край дивана, я заставляю их разжаться, кладу ладони на колени. Спокойно. Все спокойно.

— Нет, — говорю я.

Слово вылетает раньше, чем я успеваю его обдумать. Она смотрит на меня с недоумением — я вижу, как брови сдвигаются.

— Что?

— Нет, — повторяю я. Голос ровный, но горло сжимается, связки работают на пределе. — Это не вариант.

Она смотрит на меня с ухмылкой.

— И это не обсуждается? — спрашивает.

— Именно.

Она смеется. Смех начинается где—то в груди, вырывается наружу, становится громче, почти истеричным. Я морщусь.

— Ты серьезно? — спрашивает она.

— Абсолютно.

— Я собрала чемодан.

— Вижу.

— Я позвонила маме.

— Полагаю, она поддержала твое решение.

— О, она в восторге.

— Логично.

Пауза. Я смотрю на нее. Она на меня. Никто не отводит взгляд. Это как дебаты, только ставки выше. Гораздо выше.

— Костя, — тихо говорит она. Голос дрожит. — Мы разводимся.

Я делаю еще шаг. Слишком близко и чувствую запах ее цветочного шампуня.

— Развода не будет, — говорю я спокойно.

Тишина.

— Возражаю, ваша честь! — крик Аркадия врывается с кухни.

— Ты не можешь меня удержать.

Она говорит это так, будто ставит точку. Я смотрю на нее. Считываю. Руки сжаты в кулаки, но она не замечает. Дыхание частое, я вижу, как поднимается и опускается ворот ее футболки.

— Могу, — отвечаю я. Голос ровный. Пальцы на манжете, я заставляю их замереть.

Она делает шаг назад. Спотыкается о край ковра, но удерживает равновесие.

— Я приняла решение.

— Это решение нерационально.

— А мне плевать на рациональность!

Голос срывается. Первый раз за этот разговор. Я слышу, как он ломается на середине слова, как становится выше, острее. Она сама пугается этого звука, я вижу по лицу. Но не отступает.

— Если ты мне помешаешь, — она смотрит прямо, не моргая, — я устрою тебе такую предвыборную кампанию, что мало не покажется.

Пауза.

Я замираю. Даже дыхание задерживаю на секунду. Смотрю на нее. На ее глаза — темные, расширенные, без страха. На губы, сжатые в тонкую линию. На руки, теперь она скрестила их на груди. Защита. Или оружие. Я не могу понять.

Интересно.

Она не блефует. Я это вижу. Я видел блеф тысячи раз. В суде, на переговорах, в кабинетах, где решались судьбы. Она не блефует.

Мысль выстраивается быстро, как в шахматах, как в суде. Как всегда.

Ее нельзя остановить. Ее можно направить.

— Хорошо, — говорю я спокойно. — Давай конструктивно.

— Не начинай.

— Я профинансирую два твоих проекта.