Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б
- -
- 100%
- +
— Звонишь—то не просто так. Что случилось?
Роман на том конце молчит секунду.
— Друг у меня в доме поселился. Из Москвы. Марк. Городской до мозга костей. Как инопланетянин в наших краях. У него обстоятельства сложные. Я ему все инструкции оставила, но знаешь…
Чувствую, как внутри что—то настораживается.
— Ром, у меня своих дел полон рот. Ванечка, ферма, отчеты. Я не нянька для твоих столичных друзей.
— Знаю, — говорит он мягко, но настойчиво. — Не нянька. Просто… глянь одним глазком. Чтоб не помер от холода или голода или не натворил чего.
— Он взрослый мужчина, — возражаю, но уже без прежней твердости. Я обязана Роману. После смерти мужа именно он, тогда еще новый хозяин «АрктикАгро», дал мне шанс увидев в дипломе и отчаянных глазах потенциал. Он стал надежным, ненавязчивым другом нашей маленькой семье.
— Взрослый, — соглашается Роман. — Но в нашей взрослости — разная соль, Наташ. Ему сейчас… как выгоревшему полю. Просто глянь. Сделай мне одолжение.
Фраза «выгоревшее поле» задевает за живое. Слишком хорошо знаю, что это такое.
— Ладно, — вздыхаю. — Заеду. Завтра.
— Спасибо. Ты золото.
Связь обрывается. Отставляю чашку. «Выгоревшее поле». Значит, проблемы не с законом или бизнесом, как я подумала сначала. Значит, душевные. Еще хуже. Столичные неженки со своими душевными проблемами мне особенно неприятны — в моем мире не до сантиментов, здесь борются за жизнь в самом прямом смысле.
На следующий день, завезя Ванечку в детский сад, направляю свой УАЗ в сторону дома Романа. Подъезжаю к дому. Сугроб у калитки разворочен, будто его атаковали, а не расчищали. Углы губ дрогнули от легкого презрения.
Я иду к крыльцу, и мой взгляд выхватывает приоткрытую дверь и ленивую струйку дыма, вьющуюся из—под косяка. Раздражение бьет, как ток: неужели он уже успел все поджечь?
Ускоряю шаг, толкаю дверь сильнее. Воздух внутри тяжелый, едкий, холодный. В доме почти так же, как на улице.
— Эй! — бросаю в пространство, не скрывая резкости.
Поворачиваю голову и вот он. Невыспавшийся, небритый и напряженный москвич сидит у распахнутого окна, закутавшись в доху, упрямо уставившись в экран ноутбука. Печь чадит, дверца топки приоткрыта, очевидно, в отчаянной попытке не задохнуться. Он слышит шаги, поднимает голову. Его лицо бледное, глаза покраснели от дыма, но в них нет паники. Только упрямство и холодная, злая решимость.
— Вы вообще в курсе, что угарный газ не пахнет? — спрашиваю я, даже не поздоровавшись, подходя к печи. Взглядом отмечаю закрытую заслонку. Корень проблемы.
— В курсе, — отзывается он хрипло. — Поэтому окно открыто. Ищу золотую середину между гипоксией и гипотермией. Пока не очень получается.
Я не отвечаю. Просто наклоняюсь и одним резким движением откидываю заслонку. Сразу слышится гул — тяга просыпается, и дым начинает уходить в трубу, переставая валить в комнату.
Он молча наблюдает. Потом произносит, глядя в экран:
— Спасибо за демонстрацию. Думаю, минут через пятнадцать я бы и сам до этого додумался. Методом исключения.
В его тоне легкая, язвительная снисходительность. Словно я лишила его удовольствия решить головоломку самому.
Все внутри меня закипает. Я приехала сюда по просьбе Романа, оторвавшись от тонны дел, вижу, что человек в шаге от отравления, и… и получаю в ответ лекцию о своевременности помощи?
— Методом исключения? — мой голос становится опасным, тихим. — У вас, простите, всего два варианта было: открыть эту железку или продолжать дышать продуктами горения. Какой третий вариант вы исключали? Силу мысли?
Он, наконец, отрывает взгляд от экрана. Встречает мой взгляд. В его глазах вспыхивает огонек спортивного интереса. Ему, кажется, даже нравится этот диалог.
— Третий вариант — разобраться, почему система не работает как задумано, — парирует он. — Я инженер. Я не привык просто дергать рычаги. Я привык понимать процессы.
— Отлично, — говорю я, и мое терпение лопается. — Пока вы тут будете «понимать процессы», изучая теорию горения на практике, я пойду к реальным живым существам, которые в этом понимании не нуждаются. Им просто нужно, чтобы их не травили и кормили вовремя. — Я киваю в сторону окна, где вдалеке виднеется вольер с Байкалом.
— Вы кормили Байкала?
— Мы… обменялись взглядами, — сухо отвечает он.
— Обменялись взглядами, — повторяю я, и в голосе звучит лед. — Поздравляю. Надеюсь, ваш взгляд был достаточно калорийным. Потому что с утра он должен получить свой корм, а не философские дискуссии.
Я вижу, как его скула дрогнула. Попала в цель. Он знает, что проиграл этот раунд. Но сдаваться не собирается.
— Справлюсь, — бросает он. — Не первый раз в жизни учусь.
— Учиться — это смотреть, слушать и иногда задавать вопросы, — отрезаю я, поворачиваясь к выходу. — А не делать вид, что ты и так все знаешь, пока не надышишься угаром. Роман просил проверить, живы ли вы. Вы живы. Пока что. Моя миссия выполнена.
Я не оглядываюсь. Чувствую его взгляд у себя в спине — колкий, оценивающий.
— Девушка, — слышу я его голос. Он не извиняется. Он просто останавливает меня.
Останавливаюсь в дверном проеме, не оборачиваясь.
— Меня зовут Наталья Петровна, — отрезаю я.
— Наталья Петровна, передайте Роману, — говорит он с прежней язвительной легкостью, — что его дом в порядке. А его собака… обладает исключительно проницательным взглядом.
Я просто выхожу, хлопнув дверью. Не сильно. Но достаточно звонко.
Сажусь в машину, завожу двигатель. В груди все кипит от злости. Выгоревшее поле, говорил Роман? Поле, напичканное минами самолюбия и язвительности.
И черт побери, в этом есть какой—то вызов. Какой—то противный, раздражающий вызов.
Глава 4. Марк
— Меня зовут Наталья Петровна, — отрезает она.
— Наталья Петровна, передайте Роману, — отвечаю я с привычной язвительной легкостью, — что его дом в порядке. А его собака… обладает исключительно проницательным взглядом.
Дверь захлопывается, и я снова остаюсь один в задымленной комнате. Тишина сразу кажется оглушительной. Только печь потрескивает, словно злорадствует.
Я медленно выдыхаю, и из груди вырывается что—то среднее между смешком и рычанием.
— Да кто ты вообще такая? — говорю я в пустоту. Вопрос повисает в дымном воздухе, абсолютно бесполезный. Я спорю с дверью, которая уже захлопнулась.
Чрезвычайно неприятная особа. Нет, правда! Зашла, отчитала, покрутила какую—то заслонку с таким видом, будто только что спасла планету от идиота. А этот взгляд… Она смотрела на меня не как на мужчину. Даже не как на человека, а как на глючный модуль, который надо либо починить, либо выбросить.
— Наталья Петровна, — повторяю я ее интонацию, язвительно вытягивая гласные. — Конечно. Прямо чувствуется, что сейчас достанет из сумки печать, акт осмотра и штраф за неправильное существование.
Я морщусь от собственной же горечи. Я киплю. Буквально чувствую, как жар от злости растекается под кожей, жжет виски.
— Она себя в зеркало—то видела? — бурчу, глядя на запотевшее окно, в котором смутно отражается мое бледное, раздраженное лицо. — Комбинезон, меховые сапоги, лицо суровее налоговой проверки… На нее в столице нормальный мужик и не обернулся бы. Вот она и злится на весь мир, особенно на тех, у кого жизнь удалась. Привыкла тут царицей в своем снежном королевстве быть, всех поучать.
Во рту горький привкус обиды. Еще бабы меня не учили!
Я привык к другому. К мягким взглядам из—под длинных ресниц, ловящим мое внимание через полумрак бара. К нежным рукам, так и норовящим поправить галстук или протянуть бокал дорогого виски. К восхищенному, чуть с придыханием, шепоту: «Марк, ты просто гений». К женщинам, которые были украшением, лакомым десертом, идеально подобранным аксессуаром к успешной жизни. Частью картинки, где я — главный герой.
А не к… этой. К этой ходячей инструкции по технике безопасности в грубом комбинезоне.
В голове сама всплывает старая, пошлая дразнилка: «Наташа — три рубля и наша». Язвительная, глупая, но сейчас она кажется единственно верным, разящим оружием. Хочется крикнуть ей это вдогонку, чтобы сбить этот ее королевский, презрительный тон.
Я закрываю глаза, пытаясь вдохнуть поглубже, но вместо воздуха глотаю едкий остаток дыма. От этого бешенство накатывает с новой силой. Она пришла, устроила разнос, и даже не попрощалась. Просто «Наталья Петровна» — и точка. Как будто поставила штамп: «Инспекция проведена. Объект — безнадежен».
— Ну держись, Наталья Петровна, — тихо говорю я в тишину, формулируя в голове новую порцию ругательств и угроз.
И тут из—за окна раздается глухое, низкое, тяжелое:
— Вуф.
Не «гав». Не «тяф». А именно — «вуф». Солидно. С предупреждением.
Байкал. Это именно то, о чём мне сейчас думать хочется меньше всего.
Я подхожу к окну. Вольер виден отчетливо. Белая масса в глубине шевелится, поднимается, приближается к сетке. Очень большая, очень плотная масса.
— Спокойно, — говорю я ей, а больше — себе. — Я просто смотрю. Оцениваю обстановку.
Пес останавливается у сетки. Молча смотрит в ответ. Мы стоим и молчим. Диалог, что называется, не клеится.
Я вспоминаю строчку из записки Романа: «Выпусти, он свой». Своеобразная формулировка. «Свой» — это кому? Мне? Тебе? Миру вообще? Или он просто сам себя считает единственным по—настоящему «своим» в этом дворе, а все остальные — временные арендаторы?
Придется выяснять.
Подхожу к мешку с кормом. Читаю инструкцию на этикетке. Там, разумеется, все изложено так, будто кормить алабая — самое естественное и простое дело в жизни каждого человека. «Насыпать в миску суточную норму».Прекрасно. Остается лишь мелочь — подойти с этой миской к алабаю.
Я беру одну миску. Потом, после секундного раздумья, беру вторую на всякий случай. Пусть будет стратегический запас. Вдруг захочет второе блюдо?
Глубоко выдыхаю. Никакого страха… Только стратегия.
— Ладно, Байкал, — объявляю я, выходя во двор. — Давай договоримся как взрослые люди…то есть… просто, как взрослые, разумные существа. Ты не кусаешь. Я кормлю. Взаимовыгодное сотрудничество.
Он подходит вплотную к сетке. Молча, без рычания и без оскала. Это почему—то пугает сильнее любой демонстрации силы. В этой тишине — полная уверенность.
Я медленно ставлю первую миску у вольера. Без резких движений, как будто имею дело с диким зверем или с заряженным устройством. Что, в общем—то, недалеко от истины.
Теперь — кульминация. Калитка.
План прост до гениальности: открыть → отскочить → наблюдать с безопасного расстояния → выжить.
Я протягиваю руку и замираю. Вспоминаю, что на мне доха. Толстая, многослойная, сбитая как броня. Теоретически, непрокусываемая. Теоретически….
— Ром, если ты меня сейчас слышишь, — шепчу я в пространство, — я тебе это припомню. Со всеми процентами.
Выдыхаю, отодвигаю задвижку и делаю шаг назад. Потом еще один. Создаю дипломатическую дистанцию.
Байкал выходит медленно, спокойно. С невозмутимым, царственным достоинством.
Подходит к миске и, не торопясь, обнюхивает. А потом… садится рядом с ней и поднимает на меня взгляд. Долго молча смотрит. Очень долго.
Я стою, затаив дыхание, чувствуя себя полным идиотом в этой немой сцене. Он что, ждет приглашения? Музыкального сопровождения? Личного одобрения шеф—повара?
Наконец, пес опускает морду и начинает есть. Спокойно, методично, с чувством собственного достоинства.
Все.
Никакой драмы, никакой крови, никакой борьбы за выживание. Только звук чавканья в морозном воздухе.
Я медленно, очень медленно, позволяю себе вдохнуть.
— Отлично, — бормочу я, ощущая прилив глупой гордости. — Значит, первичный контакт установлен.
Байкал на мгновение поднимает голову, смотрит на меня так, будто слышит, и снова возвращается к еде.
Я осторожно делаю шаг назад. Никакой реакции. Еще шаг. Тишина. Он даже ухом не повел.Я отступаю к дому, как сапер, благополучно обезвредивший мину и теперь покидающий поле, стараясь не споткнуться о собственные ноги.
Только когда дверь за мной мягко щелкает, я прислоняюсь к ней спиной. И вот тут до меня доходит. Сердце колотится где—то в районе горла, а в ушах — легкий звон. Перед глазами всплывает, как старый забытый снимок: детство, дача, лопнувшая цепь и черный ротвейлер, на секунду прижавший меня к земле.
Чудом обошлось. С тех пор собака крупнее кошки всегда вызывает неконтролируемый страх. Нелогичный, детский, въевшийся в подкорку. С этой мелкой, но прочной деталью внутреннего устройства я и вырос.
Я делаю медленный вдох. Байкал на крыльце спит, свернувшись клубком. А мой внутренний пятилетний мальчишка еще немного дрожит.
— Ничего сложного, — говорю я ему голосом, который старается звучать ровно. — Абсолютно штатная ситуация. Все очень просто и совсем не страшно.
Глава 5. Марк
Когда адреналин уходит, приходит голод. Молодец, Марк, собаку ты покормил, а себя? Я хочу есть так, как будто не ел последние лет десять.
Уверенно иду на кухню, надеясь, что все самое страшное уже позади. В конце—концов, не сошел же мир с ума. Открываю холодильник… Мир окончательно сошел с ума.
Внутри царит спартанский порядок и полярная стужа. Никаких йогуртов, готовых салатов или сыров в индивидуальной упаковке. Вместо них на верхней полке лежит здоровенный кусок замороженного мяса, не удивлюсь, что оленины. Это кусок не упакованный, не в вакууме, а просто… мясо, как артефакт из музея естественной истории.
Ниже несколько одинаковых банок. На крышках маркером написано:
«Тушенка. 2024».
«Тушенка. 2025».
И еще одна без подписи. Это особенно тревожит.
Рядом толстое, уверенное в себе сало. Такое не едят, с таким вступают в переговоры.
Ну и «вишенка на торте» — полный ящик лука. Не одинокая луковица для салата, а стратегический запас на случай апокалипсиса.
Я смотрю на все это и чувствую, как внутри меня вступают в борьбу два сильных чувства: голод и брезгливость. Голод пока проигрывает.
— Ну давай, — говорю я холодильнику. — Удиви меня чем—нибудь знакомым. Йогурт? Салат? Соевое молоко?
Холодильник молчит. Закрываю дверцу и через секунду открываю снова, вдруг реальность передумала. Но нет, оленина никуда не делась. Мой желудок, избалованный пастой от итальянского шефа и утренними смузи, смотрит на это и тихо плачет.
Я делаю шаг назад.
— Не вопрос, переходим к плану Б, — говорю я вслух. — Эта проблема решается в два счета. Закажу нормальный стейк с гарниром и пиццу на вечер. Рука сама тянется к телефону. Экран освещает мое уверенное лицо. И тут же эта уверенность лопает, как мыльный пузырь. «Нет сети».
Начинается ритуал. Я хожу по дому, поднимая смартфон к небу, как шаман, безрезультатно вызывающий духов 4G. Пока не вспоминаю про точку у окна, где я недавно гуглил инструкцию по печному делу. Иду туда, и о, чудо! — две синие полосочки, хрупкие, как жизнь в этом месте.
Я замираю, боясь дышать. Приложение открывается, я, почти не глядя, выбираю еду, и нажимаю «заказать». Колесо загрузки крутится бесконечно. Потом красный крестик:
«Заказ отменен! Доставка в ваш населенный пункт не осуществляется. Ближайшая доступная точка выдачи: г. Якутск, ул. Ленина, 12. Срок доставки в пункт выдачи — 48 часов.»
Мой мозг отказывается это принимать. В Москве за сорок восемь часов можно заказать ремонт, свидание и новый смысл жизни. А здесь пиццу… теоретически.
— Отлично, — нервно смеюсь в пустоту. — Значит, если я захочу поесть, мне нужно запланировать это за два дня.
Но я бы не был Марком Власовым, если бы так просто сдавался. Надо подумать... Под лестницей я видел картошку, как вариант, можно пожарить. Еще нужен хлеб. Точно! Хлеб. Как я сразу не додумался? Должен же быть тут какой—нибудь магазин. Хоть «Пятерочка» в землянке. На крайний случай — сельпо, киоск, человек с прилавком. Кто—то же здесь ест не только оленей.
Заодно поймаю интернет и позвоню в офис. Узнаю, какие там «две новости», которые сверлят мне мозг с момента приезда.
Эта мысль придает сил. Поиск магазина — это просто новая, крайне неудобная бизнес—задача под кодовым названием «Обеспечение продовольствием в условиях отказа цифровой инфраструктуры». Сейчас я ее легко решу.
Я смотрю на показание термометра – минус 25. Выдыхаю, это уже не фильм—катастрофа.
— Ладно, тундра, — бормочу я. — Раунд второй. Мы еще посмотрим кто кого.
Натягиваю доху, ушанку Якута и тут мой мозг начинает меня кошмарить. Идея выйти за пределы двора, сначала такая простая, теперь обрастает ледяными шипами ужаса. А что, собственно, там… снаружи?
Тундра.
Не двор и не район, и даже не парк с собачниками и латте. Тундра — это когда ты не в центре пищевой цепочки. Даже не рядом.
— Так, — говорю вслух. — Давай без паники. Ты взрослый человек и ты проверишь информацию.
Я медленно раздеваюсь и иду к спасительному окну. Открываю браузер: «Опасные животные Якутии». Замечательная формулировка…очень успокаивающая. Информация загружается мучительно медленно, по кусочкам. Картинки прогружаются пикселями, но и этого хватает.
Волк.Стаи. Особо опасны зимой, в голодный сезон.
Бурый медведь.Может не спать. Шатун.
Росомаха.Злобный, сильный, нападает на все, что считает добычей.
Я перечитываю.
— Простите… кто?
Каждое слово, как удар маленького ледяного молоточка по затылку. «Особо опасны… шатун… нападает…» Воображение тут же услужливо рисует картинку: я, бредущий по снегу, и пара желтых точек, неотрывно следующих за мной сквозь метель. Горло пересыхает.
И тут взгляд падает на белую громадину, спящую на крыльце — на Байкала. В моей перегретой страхом голове вспыхивает идея такой кристальной чистоты, что я почти слышу одобрительный звук «динь!». Вот же защита. Готовый, встроенный, фирменный телохранитель. Роман не просто так держит такую собаку. Это же местный стандарт безопасности!
Я обыскиваю прихожую, и нахожу широкий крепкий поводок с петлей на одном конце и массивным карабином на другом. Вещь серьезная, рассчитанная на мощь. Идеально.
С этим атрибутом власти я выхожу в двор. Байкал оценивающе щурится. Я решаю начать с дипломатии. Протягиваю руку для дружеского похлопывания по могучей шее.
Моя ладонь встречает упругий, плотный мех. Байкал, не меняя выражения морды, просто отводит голову в сторону, давая понять, что тактильный контакт не входит в его планы. Моя рука повисает в воздухе. Ощущение, будто меня мягко, но недвусмысленно отшили в баре.
— Ясно, границы обозначили, — констатирую я. — Переходим к оперативным вопросам.
Я отступаю на пару шагов, стараясь выглядеть авторитетно.
— Ко мне! — говорю я тоном, который обычно заставляет подчиненных вздрагивать.
Байкал продолжает лежать. Он смотрит на меня. В его взгляде нет непослушания. Есть чистое, незамутненное недоумение: «Я тебя слышу. Твоя просьба нелепа и потому проигнорирована.»
— Сидеть! — пробую я другую заведомо известную команду.
Он… вздыхает. Глубоко, так, что приподнимаются его бока. И медленно ложится, положив голову на лапы. Но делает он это не по команде. Он делает это потому что устал от моей дурацкой суеты. Это не послушание. Это игнор высшей лиги.
— Хорошо, тогда партнерство, — объявляю я, пристегивая карабин трясущимися руками и продеваю кисть руки петлю поводка, затягивая ее плотно на запястье. На всякий случай, чтобы не убежал. — Ты отвечаешь за безопасность периметра, а я за логистику. Взаимовыгодно, я считаю.
Байкал медленно поднимается, потягивается. Кажется, он согласен. Или просто пошел за мной, чтобы посмотреть, на каком еще дурацком поступке я погорю в этот раз.
Глава 6. Наталья
Мотор УАЗа урчит низко и ровно, отбивая ритм моему раздражению. За стеклом сплошная белая стена мира, стянутого морозом. Он рисует на ветровом стекле ледяные папоротники; я счищаю их, но они вырастают снова — настырные, как мысль о наглом москвиче.
Он всплывает перед глазами четко, как фотография. Покрасневшие от дыма глаза, но не от страха, а от упрямой злости. А тот взгляд, когда я к печи подошла. Ни капли растерянности, ноль благодарности. Чистое, концентрированное презрение. «Я сам разберусь». Всем своим видом кричал.
«Я сам разберусь», — передразниваю его мысленно и с силой сжимаю руль. Кожа перчаток яростно поскрипывает. Разберется. Конечно. Такие всегда уверены, что умнее всех на свете — умнее печки, умнее мороза, умнее здравого смысла. Пока не окажутся в ситуации, где их гениальность не греет и на полшага.
— Самоуверенный идиот, — думаю я с усталой, почти профессиональной констатацией. — Такие разбиваются с особым треском. Потому что падает не человек, а тщательно выстроенный им самим образ.
Самоуверенность — самый дорогой вид глупости. Особенно здесь, на Севере, за нее платят очень большую цену, а иногда расплачиваются жизнью.
Я уже видела этих «разберусь». Приезжали «специалисты», «вахтовики», «городские гении» с дипломами и планами на столичных листах. Нам, местным, с ходу лекции читали, как жить надо. А потом наступал первый настоящий мороз, отказывала первая техника, и в их умных глазах появлялась беспомощная пустота. Незнание — не грех. Нежелание признать, что ты ничего не знаешь, вот что убивает.
Я поворачиваю, впереди из белой мглы проступают четкие, незыблемые силуэты «АрктикАгро». Мой мир. Здесь все просто и жестоко в своей простоте: или делаешь — или замерзнешь. Или накормишь — или потеряешь. Никаких полутонов, никаких «я подумаю», «я разберусь». Здесь нужно знать и делать. А он… он даже печную заслонку открыть не догадался. Взрослый мужик. Одно слово — москвич.
Зачем я вообще трачу на него мысленное тепло, которого и без того в обрез? Нормальный мужик? Какое там. Московская неженка, который жизнь по глянцевым журналам изучал. Нахрен вы, такие, сюда претесь? В места, где вы, как лодка посреди океана? Чтобы нам потом разгребать последствия вашей гениальности?
Я выдыхаю длинной, белой струей пара.
Но работа не ждет. Я прибавляю газ. УАЗ с рычанием продирается вперед, к твердой земле, к реальным делам. А этот призрак в дыму пусть остается в моей голове, как досадная, но временная помеха. Пока не разобьется о реальность.
В моем кабинете пахнет лекарствами, шерстью и снегом, принесенным на сапогах. Работа кипит планово, без суеты. Сегодня подготовка к весенним прививкам. Я проверяю списки, сверяю с холодильником вакцин. Движения автоматические, точные. Это правильный мир. Здесь все по инструкции и здравому смыслу.
— Семен, как там номер 43? Новорожденный? — спрашиваю, не отрываясь от журнала.
— Крепчает, Наталья Петровна. Мать не отходит. Все в порядке.
Кивок. Хорошо. Одна жизнь спасена, работаем дальше.
Достаю телефон, набираю Романа. Странно…трубку берет только со второй попытки. Не похоже на него.
— Ром, я по препаратам для северного стада. Счет пришел, поводу оплаты за сыворотку, а у нас по договору совсем другие цифры…
Он слушает, но фоном у него какая—то возня, будто он на ходу, в толпе.
— Скинь мне всю информацию, я разберусь. Сейчас не очень удобно разговаривать.
— Хорошо. Не отвлекаю тогда. Но это нужно срочно решить.
Я уже собираюсь положить трубку, как слышу его голос:
— Погоди—погоди! С Марком познакомились? Рассказала ему все тонкости северной жизни?
Меня будто слегка током бьет. Эта тема сейчас, как нажать на больной зуб. Само собой вырывается:
— Твой Марк… Он...вообще нормальный? Он чуть не угорел. Сидел в дыму, читал какие—то инструкции. Печную заслонку открыть не догадался. Детский сад.
Роман заливается своим грудным, добрым смехом, будто я рассказала анекдот.
— Ну не будь так строга. Он хороший парень, надежный. Дай ему время адаптироваться.
Я молчу, представляя себе этого «надежного» парня, упрямо изучающего угарный газ на личном опыте.
— Я планировал, — продолжает Роман, — что ты его на производство привезешь, кабинет выделишь свободный. А то он без связи и интернета сыпью покроется. Тут и столовая, и все блага цивилизации. Пусть посмотрит, чем я занимаюсь, может посоветует чего. Он же у нас гений—программист.
«Гений». Слово режет слух. Здесь гении те, кто доит корову в сорокаградусный мороз или принимает трудного олененка в полевых условиях.
— Как—нибудь без его советов обойдемся, — сухо отвечаю.
Роман смеется еще громче, весело, беззлобно.
— Наташ, прояви гостеприимство. И да, дай ему ключи от моей машины, и пусть мне позвонит обязательно.
Я молчу секунду. Пальцы непроизвольно сжимают край стола.
— Хорошо, — говорю ровно, выжимая из себя это слово. — Передам.