Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б

Глава 1. Марк

Я делаю шаг с трапа, и мир бьет меня по лицу.

Ощущение, что кто—то плеснул жидким металлом прямо в дыхание и тут же захлопнул дверь изнутри. Воздух не входит. Легкие сжимаются, как смятый пакет. Я пытаюсь вдохнуть — и сгибаюсь пополам, хватая ртом пустоту. Будто вселенская морозильная камера открылась и сказала: «Добро пожаловать. Ты — идиот».

— Черт… — выдыхаю, но звук тут же растворяется в белом паре.

Мороз действует как профессиональный анестезиолог — мгновенно и без спроса. Лицо превращается в незрячую маску. Я моргаю, и ресницы слипаются в ледяные реснички. Очаровательно. Теперь я точно буду красиво смотреться на фоне местных сугробов.

Я поднимаю глаза. Ночь. Не та, к которой я привык. Не московская — с отражениями фонарей, стеклами, машинами и ощущением, что город никогда не спит.

Эта ночь глухая и плотная. Она не шумит — она смотрит.

Скрип под ногой – это не уютный хруст с рекламы, это звук ломающегося пенопласта. Я смотрю на табло.

–42°C

Я жду, пока цифры сменятся на что—нибудь адекватное. Типа «–15, ощущается как –42». Они не меняются. Они просто горят, как обвинительный приговор моему пуховику и всей моей гениальной идее «переждать».

— Это ошибка, — говорю я вслух. — Так не бывает.

Если бы кто—то месяц назад сказал мне, что я буду стоять здесь — в дизайнерском пуховике, с чемоданом и ощущением, что меня медленно замораживают заживо, — я бы рассмеялся, заказал еще один виски и предложил отправить этого человека к хорошему психиатру. Тогда я был уверен, что моя жизнь выстроена идеально и все под контролем. А сейчас психиатр, кажется, нужен мне.

Ветер бьет в лицо, как пощечина. Я торопливо натягиваю шарф повыше, пытаюсь спрятаться в воротник, но мороз уже внутри. Он настойчивый, как коллектор, и явно намерен взыскать с меня все — вплоть до последней теплой мысли.

Вокруг люди идут спокойно. Кто—то несет ребенка в меховом коконе. Кто—то катит чемодан. Никто не суетится. Никто не орет. Никто не умирает, черт возьми. А я чувствую себя лабораторной мышью, которую выкинули в дикую природу.

Я достаю телефон. Экран вспыхивает на секунду, показывает последнее уведомление: «Марк, есть две новости…»— и благополучно отключается. Символично. Моя прежняя жизнь только и успела, что послать мне прощальный средний палец.

Где—то под ребрами впервые за долгое время появляется неприятное чувство. Оно ползет из—под ребер холодным, тяжелым комом.

Я слишком далеко.

От всего.

И, стоя в этой белой, беззвучной пустоте, я понимаю главное: дороги назад нет.

Роман, дружище, спасибо тебе огромное. Это не побег от проблем. Это прыжок из огня — прямиком в жидкий азот.

И сейчас я уверен в одном — это худшее решение в моей жизни.

Ладно, Якут, твой ход. Что там у тебя следующее? Мамонты?

Внутри аэропорта чуть теплее... Я отдираю ресницы, стягиваю перчатки и машинально, уже по привычке, поправляю шапку... Кашемировую, брендовую, аккуратную. Ту самую, которую в Москве надевают, когда «минус десять, но без ветра». Здесь она выглядит как плохая шутка.

Я делаю несколько шагов и впервые за последние минуты могу выпрямиться. Легкие перестают паниковать, пальцы снова становятся моими, а не чужими ледышками. Отлично. Значит, я все—таки пока не умру на взлетной полосе.

Зона выдачи багажа низкая, тесная, шумная. Людей много — рейсы здесь, похоже, событие. Все стоят плотно, без привычной московской дистанции. И почти все одеты одинаково.

Гигантские меховые комбинезоны. Капюшоны с пушистыми кольцами. Варежки размером с подушки. Люди похожи на полярников или космонавтов, которым вот—вот скажут: отстыковка через три… два…

А я в дизайнерском пуховике итальянского кроя. В Москве он выглядел как статус, а здесь, как ошибка в расчетах.

Я продвигаюсь ближе к ленте, протискиваюсь между людьми. Меня задевают сумкой. Потом еще раз. Я раздраженно вскидываю взгляд — автоматически, по—московски.

Мол, вы вообще смотрите, куда идете?

В ответ на меня спокойно смотрит мужчина в меховой ушанке. Лицо смуглое, обветренное, глаза узкие и внимательные. Взгляд у него не злой и не враждебный, скорее оценивающий, с легкой тенью насмешки. Как будто он видит меня насквозь, и уже все понял.

Я внезапно осознаю неприятную истину. Здесь я не хозяин положения. Я — декоративный зверек, случайно выпущенный в дикую природу.

Мужчина отворачивается, будто диагноз поставлен и обсуждать больше нечего.

Лента багажа вздрагивает, и чемоданы начинают выползать, как ленивые тюлени. Я хватаю свой с неожиданным облегчением, словно это последний предмет, который все еще принадлежит моей прежней жизни.

— Марк?

Голос раздается сбоку. Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина лет шестидесяти. Коренастый, широкий, словно сделанный из старого дерева. Лицо все в морщинах — не от возраста, от ветра. На нем такая же доха, как у половины людей вокруг. И еще одна, переброшенная через руку.

— Да, — отвечаю я. — От Романа.

Он кивает.

— Степан.

Никаких рукопожатий. Никаких лишних слов.

— Машина близко? — спрашиваю я.

— Близко, — соглашается он и разворачивается. — Пойдем.

Мы идем к выходу. Чем ближе стеклянные двери, тем сильнее внутри сжимается что—то тревожное. Я вижу за ними темноту, снег и ветер, и организм заранее начинает сопротивляться.

Двери разъезжаются. Холод накрывает сразу — без предупреждения, без паузы.

— Стой, — спокойно говорит Степан.

Он протягивает мне доху. Огромную и тяжелую не то шубу, не то дубленку… колхозный тулуп какой—то. Такую, в которой, наверное, можно пережить ядерную зиму и развод.

Я смотрю на нее с ужасом.

— Мне не нужно, — начинаю я. — У меня пуховик…

Степан смотрит на меня внимательно.

— Роман велел, — говорит он. — Надень. А то до машины не дойдешь, москаль.

В голосе нет ни насмешки, ни упрека, просто факт. Холод тем временем уже добирается до висков, и я сдаюсь. Надеваю доху поверх пуховика.

Она давит на плечи. Пахнет дымом, шерстью и чем—то диким — не стиранным, не цивилизованным. Возможно, тайгой.

И через несколько секунд происходит предательство. Мне становится тепло. Тело благодарно выдыхает.

И это, черт возьми, унизительно.

Мы садимся в старый Land Cruiser. Огромный, потрепанный, но живой. Машина заводится с первого раза и уверенно катится вперед.

Я смотрю в окно. За стеклом — не город. Белая равнина под лунным светом, сугробы высотой с машину, темные силуэты складов, редкие огни. Все плоское, бескрайнее, будто мир закончился, и дальше просто не стали дорисовывать.

Я сглатываю: Что я здесь делаю?

У меня в Москве рушится компания. Юристы, совет директоров, лучшие айтишники страны… Люди, которые хотят объяснений. А я еду по дороге, ведущей в никуда, на планете Бездна.

Я снова хватаюсь за телефон. Нет сети. Ни полоски. Как будто кто—то аккуратно перерезал пуповину, связывающую меня с прежней жизнью.

Степан молчит. Он просто ведет машину. Не задает вопросов. Не поддерживает разговор. Его молчание плотное и тяжелое, как снег за окном. Оно давит сильнее любых слов.

Я впервые за долгое время остаюсь наедине с собственными мыслями. И мне это совершенно не нравится.

Машина сворачивает с трассы и еще минут десять плывет вглубь полной темноты.

Фонари кончаются внезапно, будто их просто надоело ставить. Дальше только снег, ветер и редкие, расплывчатые силуэты домов, утонувших в сугробах по самые окна.

Вне останавливается.

— Приехали, — говорит Степан.

Я выглядываю в окно.

Большой приземистый дом. Не деревянный в привычном «дачном» смысле, он какой—то… основательный. Будто его не строили, а вкапывали в землю, чтобы не унесло ветром. Рядом гараж, сарай, высокий забор. Все утопает в снегу. Только узкая тропинка к калитке расчищена, как путь в неизвестность.

Степан выходит, открывает багажник, ставит мой чемодан прямо на снег. Потом молча кивает в сторону крыльца.

Там, прислоненная к стене, стоит лопата. Не садовая лопатка, а оружие.

Я перевожу взгляд на Степана.

— Это… — начинаю я.

— Пригодится, — спокойно говорит он и протягивает мне ключи.

Металл холодный даже сквозь перчатку.

— Если что — Роман на связи, — добавляет Степан, хотя мы оба прекрасно понимаем, что это слабое утешение.

Он садится в машину.

— Подождите… — говорю я, но двигатель уже заводится.

Фары разворачиваются, и на секунду свет выхватывает мое отражение в стекле — человек в нелепой дохе, с чемоданом и выражением легкого, первобытного ужаса на лице.

Машина уезжает.

Глубокая, давящая тишина накрывает мгновенно. Я стою один посреди белой пустоты. Ветер ноет в проводах, снег скрипит под ногами так громко, будто я хожу по битому стеклу.

Калитку приходится откапывать, снег здесь живет своей жизнью и явно не ждал гостей.

Подхожу к двери, вставляю ключ, поворачиваю. Ничего.

— Да ладно… — бормочу я и пробую еще раз.

Дверь не поддается. Я аккуратно толкаю ее плечом. Потом сильнее. Потом, как в дешевом боевике, размахиваюсь и врезаюсь всем корпусом. Дверь остается на месте. А вот моя уверенность — нет.

— А—а! — вырывается у меня, когда боль простреливает плечо.

Отлично, Марк, ты приехал на край света и первым делом решил поколечиться. Блестяще.

Я стою, дышу паром, матерюсь сквозь зубы, и вдруг до меня доходит. Замок. Он просто примерз. Выдыхаю на него. Пар тут же оседает инеем. Гениально.

Ладно, думаем. Достаю зажигалку, грею ключ. Осторожно, почти нежно, будто извиняюсь перед механизмом за свою тупость. Пробую снова. Щелк — дверь поддается.

Я нервно улыбаюсь, но с чувством безумного облегчения. Моя первая победа.

Внутри по—настоящему тепло. Дом встречает запахом дерева и дыма. Просторно и чисто. Никаких дизайнерских изысков. Все по—мужски просто и надежно. В углу стоит печь—камин, видимо, Степан затопил ее к моему приезду. Рядом аккуратная поленница. На полу толстый ковер из шкуры медведя, на который я стараюсь не смотреть.

На стене тикают большие часы с кукушкой.

Тик—Так. Тик—Так.

Стаскиваю доху, потом пуховик. Тепло обнимает сразу, без церемоний. Закрываю глаза.

Жив. Пока.

На кухонном столе лежит лист бумаги, и написанный от руки текст. Беру и читаю:

«Дрова в пристройке. Топи, если меньше +20. Инструкция на полке. Генератор в гараже.

Если мороз ниже −50 и свет отрубят — заводи. Ключ там же. Байкал на улице в вольере. Выпусти, он свой. Корм в мешке.

Не задохнись.

Роман.

Wifi: Netu. Пароль: Tozhe.

Серьёзно. Спутник ловит только у окна в гостиной, и то если ветер не с севера.

Если срочно — ключ от офиса на крюке. Но лучше отдохни от экрана, братан.

Тут и без интернета дел хватает.»

Перечитываю строку про Байкала. Потом еще раз. Сердце ёкает. Но прежде чем страх успевает оформиться, я вижу строчки выше. «Wifi: Netu. Пароль: Tozhe». Мозг отказывается это обрабатывать. Спутник ловит только у окна… Ключ от офиса… Отдохни от экрана…

У меня в голове медленно, как ледник, сползает осознание. Я не на необитаемом острове. Я в цифровом вакууме. Меня отрезали от мира тоньше и изощреннее, чем если бы просто украли телефон. Роман, ты гений пыток.— Собака… — медленно произношу вслух. — У него… собака.

Сглатываю. Собаки меня не любят. Я их тоже…опасаюсь. Но, наверное, оставлять ее на улице… в такой мороз… не по—человечески.

Надеваю доху обратно, открываю дверь и выхожу во двор.

Передо мной возникает вольер…большой…очень большой…

И из глубины вольера на меня смотрят спокойные внимательные глаза. А потом он выходит из тени… Белый. Огромный. Мощный.

Это не собака. Это воплощение всего, чего я боялся в детстве: темный угол, неконтролируемая сила, тихий рык. Только этот «угол» весит под центнер и может догнать меня за три прыжка. Вся моя взрослость, весь мой статус испаряются, оставляя только первобытный ужас: перед ним я — просто мясо.

Я замираю. Он тоже. Мы смотрим друг на друга.

И в этот момент во мне оформляется мысль — простая, ясная и абсолютно честная:

«Проклятье, Роман. Что я тебе сделал плохого? И самое главное — какого черта я вообще на это согласился?»

Глава 2. Марк

Несколькими днями ранее

Москва шумит так, будто пытается перекричать сама себя. Я выхожу из банка после бессмысленной встречи с кредиторами и тут же попадаю в засаду.

— Марк Власов!

— Сюда посмотрите!

— Прокомментируйте информацию об утечке данных!

— Правда ли, что ваши роботы передавали персональные сведения?

Воздух сжимается. Голоса наваливаются со всех сторон, физически ощутимые, как толчея в метро. Кто—то задевает меня плечом. Кто—то тычет объективом камеры так близко, что я вижу свое искаженное отражение в стекле — бледное, с напряженной линией рта.

— Без комментариев, — выдавливаю я автоматически. Голос звучит хрипло, будто это говорю не я, а мой давно неиспользуемый внутренний автопилот.

— Акции компании падают уже третий день!

— Вас вызывали на проверку?

— Это правда, что в коде обнаружена уязвимость?

— Ваши роботы шпионили?

Я медленно поворачиваю голову к последнему вопрошающему. Улыбаюсь. Но это не улыбка, это оскал, отполированный до блеска на дорогих тренингах. Спокойствие, уверенность, контроль. Маска, которая сейчас трещит по всем швам, потому что под ней чистая, животная паника, потому что сейчас — ни черта нет никакого контроля.

Охранники, огромные и молчаливые, словно ледоколы, расталкивают людскую массу. Ладонь одного из них упирается мне в спину, грубо подталкивая к черному кузову машины. Дверь захлопывается, отсекая какофонию. Внутри гробовая тишина, которую тут же разрывает на части бешеная вибрация телефона в кармане. Он бьется о бедро, как птица в клетке.

Юрист. PR. Совет директоров. Мама. Ладонь, сжимающая аппарат, влажная. Я гашу вызов матери большим пальцем, чувствуя знакомый, тошнотворный укол вины где—то под ложечкой.

— Домой? — спрашивает водитель, глядя в зеркало.

— Нет, — отвечаю я после слишком долгой паузы. Горло пересохло. — В офис.

Офис встречает меня как лазарет после эпидемии. Звуки приглушены, люди перемещаются бесшумно, на цыпочках. Они улыбаются, но уголки губ подрагивают. Они смотрят куда угодно — на мониторы, в окна, на кончики своих ботинок, — только не на меня. Как будто я не босс, а нулевой пациент, разносящий заразу.

На гигантской смарт—панели в переговорной отображен график. Красная линия, точная и безжалостная, как порез, уходит вниз.

— Это паника, — говорю я, и мои слова падают в мертвую тишину комнаты. — Временный спад.

Пиар—директор, Елена, женщина с уставшим лицом, осторожно кашляет.

— Марк, СМИ раскручивают историю. Им нужен… персонаж. Скандал. Пока инженеры не залатают дыру… вам лучше дистанцироваться.

Я смотрю на них на всех. На лица, которые знаю годами. На Елену из PR, которая когда—то защитила компанию от первого серьезного скандала ценой двух бессонных ночей. На Сергея, финансового директора, который пришел ко мне из крошечного стартапа и вырос вместе с «КиберВосторг».

И сейчас я вижу в их глазах страх за компанию, которую мы строили вместе. Страх за свои семьи. И, да, страх за меня.

Елена первая находит в себе силы посмотреть мне прямо в глаза.

— Марк, — говорит она тихо, но четко. — Ты горишь на радаре. Каждое твое слово, каждый выход — это новый информационный повод. Пока технари не починят софт… тебя просто съедят. Нам нужна пауза. Тебе, чтобы отдышаться. Им — чтобы работать без камер в окне.

Сергей кивает, глядя в стол.

— Акции упадут еще на пару дней, это неизбежно. Но если мы уберем из уравнения «персону», шумиха начнет затихать. Юристы говорят, что у нас есть две—три недели, чтобы все исправить и выйти с официальным опровержением. Но для этого… для этого тебе не надо быть в эпицентре.

Я превратился в мишень. И это бьёт больнее, чем если бы они меня ненавидели.

— Вы предлагаете мне… спрятаться? — медленно произношу я, и в голосе слышится металлический отзвук.

— Мы предлагаем временно снизить… градус, — поправляет финансовый директор, избегая моего взгляда. — Ваше присутствие в медиаполе только подливает масла.

В этот момент телефон снова начинает свой безумный танец. Я бросаю на него взгляд, готовый швырнуть его в стену. И замираю.

На экране — имя: «РОМА ЯКУТ».

Мой институтский друг из нашего Круга шести — компании, с которой мы когда—то делили общагу, дешевый кофе и уверенность, что весь мир нам по плечу.

Роман после выпуска поехал «на годик» в Якутск, хотел набраться опыта, посмотреть страну, поработать в поле. И, как это обычно бывает с самыми странными решениями, именно оно оказалось самым правильным. Он там остался.

Сначала — начальником участка. Потом — руководителем. Потом — владельцем. Сейчас половина района работает на его предприятие, а его мир — это не падающие графики, а тракторы, олени и люди, которые не смотрят новости.

С тех пор он не Роман. Он — Якут.

Я принимаю вызов, отвернувшись от своих бледных директоров.

На экране возникает его спокойное, уверенное лицо. За его спиной не стекло и бетон, а массивные деревянные стены, полка с книгами в потертых переплетах имассивная настольная лампа, отбрасывающая тёплый круг света на разложенные бумаги.

— Ну что, столичная звезда, — раздается его глуховатый, узнаваемый голос. — Еще дышишь или уже разорвали?

— Пока на плаву, — выдавливаю я, и губы сами растягиваются в первую за день настоящую, усталую ухмылку. — Но, если еще один журналист спросит про шпионаж, я, пожалуй, соглашусь. Хотя бы для разнообразия.

Он громко смеется. Как человек, у которого сейчас нет ни журналистов, ни инвесторов, а за окном не мегаполис, а несколько тысяч гектаров своей земли.

— Слушай, а ты чего дергаешься—то? — спрашивает он просто, будто речь о починке забора.

— Потому что тут ад, Ром! — голос срывается, и я понижаю тон, отходя в угол. — Меня снимают из—за каждого куста. Каждый чих — в заголовках. Мне нельзя высунуть нос.

Он молча смотрит на меня с экрана, и в его взгляде нет ни паники, ни осуждения. Только внимательное, немного ироничное изучение. Затем пожимает плечами.

— Ну так исчезни.

— Куда?! — почти срываюсь я. — На Мальдивы? Меня и там через два часа найдут!

— Ко мне, — говорит он, как о чем—то само собой разумеющемся. — Поживи в моем доме. Воздух сменишь. Отдохнешь.

Я моргаю. Мозг, заваленный юридическими сводками и котировками акций, отказывается обрабатывать эту информацию.

— У… тебя? На краю географии? Якут, у меня тут компания к дну идет!

— Вот потому и надо, — его логика железобетонна и неопровержима. — Пара недель. Твои технари дыру залатают, а журналисты на нового дурака переключатся. А я как раз в Москву собираюсь на выставку. Поживу у тебя.

Я смотрю на его спокойное лицо на экране. Потом на свою команду, которая уже шепчется у графиков, не глядя на меня. Чувствую, как под ребрами сжимается холодный, тугой ком. Это единственный выход, который не выглядит полным поражением.

— Ты предлагаешь… поменяться жизнями? — уточняю я, и в голове уже проносится абсурдная картинка: я в ушанке, он в моем смокинге.

— А что? — он снова пожимает плечами. — У меня тишина. И тебя там точно никто не найдет. Разве что медведи, но они поспокойнее твоих журналистов будут.

— Ты сумасшедший.

Я смотрю в окно. Внизу снова толпа. Камеры. Вспышки. Телефон снова вибрирует.

Я закрываю глаза. Веки тяжелые, будто отлиты из свинца. За ними пляшут красные линии графиков и вспышки фотокамер. А потом образ: бескрайняя белая тишина. Ни вопросов, ни упреков. Никого.

Делаю глубокий, дрожащий вдох.

— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как почва уходит из—под ног. Остается только эта безумная соломинка. — Две недели. Просто переждать. Я… подумаю.

На экране Роман широко и по—доброму улыбается.

— Долго не думай. Завтра отзвонись, все подробно обсудим.

Связь обрывается. Экран гаснет, оставляя меня с моими негромкими, избегающими взгляда сотрудниками.

Глава 3. Наталья

Снег под ногами поет тонким, высоким, стеклянным звуком, который говорит: хозяйка здесь зима, и она не прощает ошибок. Я иду твердо, привычно, не обращая внимания на завывание пурги за воротником. Фонарь в руке выхватывает из белой мглы очертания фермы, а в голове уже выстраивается план. Сообщение от дежурного было коротким и тревожным: «Важенка номер 43. Затяжные роды. Не выходит».

В загоне пахнет снегом, дыханием животных и страхом. Самка лежит на подстилке, ее бока ходят ходуном от схваток. Глаза, темные и мокрые, смотрят в пустоту. Помощник, Семен, мечется рядом, разводя руками.

— Второй час так, — говорит Семен, переминаясь с ноги на ногу. — Не идет. Может, подождем?

— Или начальству звонить? — предлагает кто—то.

— А вдруг сама разродится?..

Я опускаюсь рядом на корточки, не слушая. Спокойно, без суеты провожу ладонью по теплому боку животного.

— Не разродится, — говорю я. — Плод неправильно лежит.

Мужики переглядываются.

— Так… что делать—то?

— Воды теплой. Чистой. Быстро, — мой голос звучит не громко, но Семен замирает. — И инструменты. Стерилизатор. Лидокаин. Шовный материал.

Сбрасываю тяжелую доху, натягиваю поверх свитера прорезиненный фартук, тонкие латексные перчатки. Движения быстрые, точные, без суеты.

— Держите голову. Спокойно. Не давите.

Олениха дергается сильнее, бьет копытом по насту. Я наклоняюсь ближе.

— Тише, девочка… — говорю я тихо. — Сейчас.

Кесарево в полевых условиях — не геройство. Ремесло. Грязное, тяжелое, требующее холодной головы. Я не думаю о морозе за стенами, о том, что ближайшая клиника в пятидесяти километрах и свет здесь держится на двух лампах. Я думаю только о двух жизнях, которые сейчас зависят от моих рук.

— Держите. Спокойно, — говорю я.

Мои руки работают сами — точно, привычно, будто это не первый раз и не самый страшный. Секунды тянутся медленно. Потом вдруг движение. Слабое. Но живое.

— Пошел, — выдыхает кто—то за моей спиной.

— Держи, — командую я, и через минуту в моих ладонях бьется маленький, мокрый комочек. Олененок. Самец.

Чищу ему дыхательные пути, тру жестким полотенцем — и он издает первый тонкий, жалобный звук. Звук, который значит: «Я буду жить».

Потом — швы, уколы, забота на автомате. Важенка, обессиленная, но уже спокойная, тянется к детенышу. Мои руки начинают дрожать только теперь, когда все позади и адреналин медленно отступает, оставляя ледяную усталость.

Эту усталость я приношу с собой домой. Дом встречает меня тишиной и теплом. Скидываю доху, потом сапоги и только тогда, опираясь о косяк, позволяю себе выдохнуть.

— Мама!

Ванечка, маленький метеор в пижаме с оленями, врезается мне в ноги, обвивая их тонкими ручками. Приседаю, прижимаю его к себе, вдыхаю запах детского шампуня и теплой фланели. Вся стойкость, весь лоск растаяли в этом объятии.

— Я ждал, — шепчет он мне в шею.

— Знаю, солнышко. Все хорошо.

Няня, соседка Галина Сергеевна, кивает с порога кухни:

— Все хорошо прошло?

— Слава Богу. Спасибо, Галина Сергеевна, что за Ванечкой присмотрели. Идите домой, отдыхайте.

Остаюсь одна с сыном. Наливаю ему молока, а себе чаю, сажусь за стол и чувствую, как ноет каждая мышца. Ванечка, прильнув ко мне боком, выводит что—то цветными карандашами.

— Мама, а тот олененок… он будет жить?

— Будет, — провожу рукой по его мягким волосам. — Он сильный.

На полке, рядом с книгами по ветеринарии, стоит фотография в простой рамке. Там я моложе, улыбаюсь, а мужчина с добрыми глазами и недельной щетиной обнимает меня за плечи. Рядом копошится двухлетний Ванюша. Мой муж был геологом. Его не стало три года назад — обрушился шурф под Верхоянском. С тех пор мой мир состоит из работы и этого мальчика за столом. И этого достаточно.

Звонок заставляет вздрогнуть. На экране — «РОМАН».

— Наташ, — его голос, всегда немного глуховатый, сейчас звучит отдаленно, на фоне — неясный городской гул. — Слышал про важенку. Ты молодец, как всегда. Герой.

— Да какой я герой? Скажешь тоже. Просто работа, — отпиваю чаю. — Ты где? В Москве?

— Ага. Шум, гам, суета. Тоска, Наташ. По тишине уже соскучился.

Я улыбаюсь. Он также любит наши бескрайние снега и морозную тишину, как и я.