Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б
- -
- 100%
- +
Вешаю трубку. Стою, глядя на беспорядочные цифры в журнале прививок.
А внутри, яснее ясного, проносится мысль, твердая и непреклонная: «Но не сегодня. Пусть еще денек побудет наедине со своей гениальностью. Своей печкой. Полезно».
Это не жестокость и не месть. Здесь просто не читают нотаций, здесь учит сама жизнь. Мороз, тишина и печь, которую нужно уметь топить, если не хочешь замерзнуть. Пусть поймет: он здесь не центр вселенной. И его столичные законы на этом снегу не работают.
А завтра… Завтра посмотрим, останется ли в нем эта надменная уверенность.
Телефон возвращает меня в реальность, он бьется на столе, как пойманная птица. Звонок из детского сада. Все внутри на мгновение обрывается, потом сердце начинает биться медленно и гулко, отдаваясь в висках. Ванечка.
— Слушаю, — голос у меня чужой, плоский.
— Наталья Петровна, это воспитательница, Марина Ивановна. У нас небольшой инцидент. Ваня… подрался.
Голос у нее профессионально ровный, но под ним слышится стальное напряжение. У меня в животе холодеет.
— Он цел? — мой собственный голос звучит странно отдаленно, будто доносится из соседней комнаты.
— Цел, царапина на щеке. Но… родитель второго мальчика. Он здесь. Настроен очень решительно.
— Буду через двадцать минут, — отрезаю я и вешаю трубку.
Руки сами находят ключи в сумке. В груди холодный, тяжелый ком, будто проглотила кусок льда. Это не страх, это предчувствие боли за своего ребенка, которую нельзя взять и забрать, которую придется просто пережить.
В садике тихо, пахнет остывшей кашей, детским мылом и мокрыми варежками. Ваня сидит на стуле в приемной, сжавшийся в маленький, беззащитный комочек. На его щеке красуется алая полоска, будто кто—то провел красным карандашом. Увидев меня, его лицо дрогнуло, губы задрожали, но он не плачет. Мой мальчик. Он встает и подходит, не бегом, а медленно, и прижимается ко мне боком, спрятав лицо в складках моего комбинезона.
Рядом стоит мужчина в дорогой, но нелепой здесь ушанке с рысьим помпоном. Лицо красное, возмущенное. За его ногой прячется пухлый мальчик с надутыми губами и хитренькими, сухими глазами.
— Вот и мамаша подоспела! — мужчина начинает сразу, голос громкий, назидательный, будто читает лекцию. — Ваш сын набросился без причины! Смотрите, как моего Эмиля напугал! Я требую извинений! И меры будут приняты! Вы вообще понимаете…
Он говорит, жестикулирует, размахивает руками. Я слушаю, не перебивая. Дышу ровно, через нос, хотя внутри все сжато в тугой, болезненный узел, который мешает дышать полной грудью. Я чувствую легкое дрожание Ваниного плеча, прижатого ко мне.
Потом медленно перевожу взгляд на воспитательницу. Мои глаза, наверное, кажутся ей очень холодными.
— Марина Ивановна. Что произошло?
Она, виновато опустив глаза, тихо, быстро объясняет: Эмиль отбирал у девочки из ясельной группы игрушку, толкал ее. Ваня попросил остановиться. Потом… встал между ними. Завязалась потасовка.
Я снова смотрю на сына. Опускаюсь так, чтобы быть с ним на одном уровне. Он смотрит на меня широко открытыми глазами, в которых отражается страх, вопрос и какая—то взрослая, серьезная усталость.
— Ваня, — говорю я тихо, только для него. — Ты защищал девочку?
Он еле заметно кивает.
В груди что—то с силой переворачивается. Острая, внезапная, почти болезненная гордость. И сразу за ней щемящая, тоскливая жалость. За этот его взрослый взгляд. За эту дурацкую царапину на щеке. За то, что ему в шесть лет уже пришлось за кого—то заступаться.
Я медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к мужчине. Голос мой низкий, ровный, без единой дрожи. Он звучит твердо и неоспоримо, как лед под ногой.
— Мой сын защищал того, кто слабее. Извинений за это не будет. Если вашему сыну требуется осмотр врача, я готова его оплатить. Все остальные «меры» — это к заведующей. Но я бы на вашем месте, — делаю небольшую, значительную паузу, — начала с разговора с сыном. О том, как правильно вести себя с другими детьми. Сильный — это не тот, кто обижает слабого.
Мужчина открывает рот, его лицо багровеет, но он встречает мой спокойный, непробиваемый взгляд. Что—то в нем ломается. Уверенность, спесь — не знаю. Он невнятно бормочет про «разберемся», хватает своего Эмиля за руку так, что тот взвизгивает, и почти выталкивает его из комнаты.
Только когда дверь за ними закрывается, я позволяю себе выдохнуть. Воздух выходит с легким свистом. Подхожу к Ване, снова присаживаюсь на корточки перед ним. Не обнимаю сразу, даю ему пространство, время.
— Больно? — спрашиваю я, осторожно касаясь подушечкой пальца рядом с царапиной.
Он мотает головой. Потом, глядя в пол, шепчет так тихо, что я почти читаю по губам:
— Он ее толкал. Она плакала.
— Ты поступил смело, — говорю я. И добавляю, заглядывая ему в глаза, чтобы он понял всю важность: — Но драться — не самый лучший способ. Понимаешь?
Он снова кивает, уже увереннее. И только тогда я обнимаю его. Прижимаю к себе, чувствуя, как его маленькое, теплое, еще дрожащее тельце приникает ко мне, доверяется, растворяется. Боль внутри не уходит, она просто меняет форму. Теперь в ней не только материнская тревога, но и твердая, горькая, но чистая гордость. Мой сын не прошел мимо. Он встал. И за это… за это я готова выдержать любые разговоры с любыми разгневанными отцами.
Начинаем одеваться домой. Я натягиваю на сына свитер, потом теплую куртку. Достаю варежки с оленями.
— Варежки.
— Ну ма—а—ам… — тянет он, уже предчувствуя битву.
— Варежки.
— Не хочу, — упрямо бурчит Ваня, закладывая руки за спину. — Они колючие и неудобные. Пальцы гнутся плохо.
— Будут удобные, когда замерзнешь, — говорю я без улыбки, но и без раздражения. Просто констатирую факт, как прогноз погоды. — Давай руку.
Он с неохотой протягивает ладонь. Я беру ее — маленькую, теплую, доверчивую — и натягиваю варежку. Его пальцы вяло сопротивляются, потом сдаются.
— Мам, — начинает он, глядя куда—то мимо меня, на рисунки на стене. — А папа бы меня… поругал? За драку?
Я замираю на секунду. В груди, под самым сердцем, тихо и знакомо сжимается что—то холодное и тяжелое. Я поправляю ему сбившуюся шапку, чтобы купить время, и опускаюсь так, чтобы видеть его глаза.
— Не знаю, — отвечаю честно. Потому что врать ему — хуже всего. — Но он бы точно спросил, за что ты заступился. И, наверное, сказал бы, что сила, чтобы защищать, а не обижать. Чтобы беречь, а не ломать.
Ваня обдумывает, его светлые брови сдвигаются в серьезную, сосредоточенную складку. Потом, как будто переключая каналы в голове:
— А дядя Рома скоро приедет?
— Скоро.
— А Байкал… он там один не скучает? Без дяди Ромы?
Я чувствую, как уголок моих губ сам собой тянется вверх.
— Собаки не так скучают, как люди. Байкал умеет ждать. Но… наверное, да. Немного скучает.
Ваня удовлетворенно кивает, как будто получил и разложил по полочкам важные, фундаментальные сведения о мире. Его рука, уже в варежке, находит мою и крепко в нее вкладывается.
Мы выходим на улицу. Снег падает большими, ленивыми хлопьями, застилая следы. Тишина стоит такая густая, что слышно, как он хрустит под нашими ногами.
Идем к машине. Ванечка отпускает мою руку и бежит вперед по протоптанной тропинке. Он что—то напевает себе под нос — отрывисто, невпопад, как чириканье залетевшей в подъезд птицы.
Я иду следом, не спеша. В этой морозной тишине, под бесшумный снег, во мне раскрывается что—то простое и твердое, как будто невидимая нить связывает меня с этим мальчишкой впереди, с его сегодняшней царапиной, с памятью об его отце. И уходит корнями в эту землю под снегом. Это не счастье, а спокойное понимание, что мы здесь, и это наша жизнь, в ее суровой и честной простоте. И это правильно.
Глава 7. Марк
Выходить за ворота в сопровождении ста килограммов живой, пушистой брони — это совсем не то же самое, что выходить в одиночку. Я чувствую себя первопроходцем. Я затягиваю петлю на запястье потуже. Так надежнее. В экстренной ситуации не выроню. Тактически верно.
Мы выходим за калитку. Под ногами укатанная снежная дорога, широкая, с четкими следами от колес. Проблема в том, что она ведет в обе стороны, растворяясь в белой дымке. Куда идти? Я выбираю наугад, к единственному видимому дому метров за сто. Хотя бы спросить.
И мы идем. Байкал оказался идеальным спутником. Он движется ровной, мощной рысью чуть впереди, не натягивая поводок. Проходящая мимо кошка удостаивается лишь беглого, презрительного взгляда. Уверенность, исходящая от этого животного, наполняет и меня. Я расправляю плечи под тяжелой дохой. Мороз щиплет щеки, дыхание ровное. Я не жертва обстоятельств, а исследователь с верным волкодавом на поводке, покоряющий Арктику.
Идиллия длится не долго. Внезапно Байкал замирает. В его позе не просто настороженность, а полная, абсолютная концентрация на чем—то, чего я не вижу и не слышу. Ледяная тревога скребет мне под ложечкой.
— Что?.. — начинаю я.
И тут происходит все сразу. Мощный, как удар поддых, рывок, больше похожий на катапульту. Моя рука, с пристегнутой к ней силой в сто килограммов, становится точкой приложения нечеловеческой мощности. Ноги выбивает из—под меня мгновенно и без спора. Я падаю на спину, и мир опрокидывается. Спина и затылок глухо шлепаются в снег, выбивая из легких «уфф!». А потом начинается путешествие на спине. Я скольжу по насту, как бесплатный груз, подпрыгиваю на кочках, вижу мелькающие лапы Байкала и белое небо. Снег забивается за воротник, в рукава, в рот. Я пытаюсь кричать: «Стой! Назад! Черт! Ты куда?!» — но голос срывается на хрип от тряски. Поводок — мой якорь и мой капкан. Я беспомощен, как мешок с картошкой. Единственная мысль в промороженной голове: «И зачем я так туго затянул эту чертову петлю?!»
И так же внезапно, как началось, все кончается. Байкал останавливается. Я лежу, отдышаться не могу, глотая ртом холодный воздух. Звенит в ушах. А потом из сугроба рядом выскакивает мальчишка лет шести в ярко—желтой куртке.
— Байкааал! — визжит он от восторга и бросается собаке на шею.
И происходит чудо. Гроза тундры, только что тащившая меня, как трофей, превращается в гигантскую плюшевую игрушку. Он виляет хвостом, лижет ребенку лицо и уши, а тот смеется и пытается обнять его толстую шею. Картина идиллии. Собака и дитя. Я же лежу в двух метрах, привязанный к счастливому псу, как нелепый и ненужный прицеп.
Я медленно, со звуком, похожим на стон раздавленного тюленя, поднимаюсь. Каждый мускул ноет. Я отряхиваюсь, и с меня сыпется целый сугроб. Поводок все еще мертвой хваткой впился в запястье. Я стою, красный от усилий и унижения, и смотрю на эту сцену.
— Супер, — шепчу я, пытаясь ослабить петлю, которая впилась в плоть. — Лучше и не придумаешь.
Я вожусь с проклятой петлей, которая впилась в запястье как удавка. Пальцы закоченели и не слушаются.
И тут слышу шаги. Медленные, уверенные, хрустящие по снегу. И тот самый голос, спокойный и режущий, как лезвие по льду.
— Ваня, хватит душить собаку. Она тебе не игрушка.
Я замираю, не поднимая головы. Вижу в периферии зрения меховые сапоги, практичные, без намека на каблук. У меня внутри все обрывается. Да блин, ну почему ОНА? Почему всегда она, в самый идиотский момент? Закон подлости во всей красе. Медленно, преодолевая дикое желание провалиться сквозь землю, поднимаю взгляд.
Она не говорит ничего. Просто стоит и смотрит. Ее взгляд медленно ползет по мне — от моего, должно быть, идиотски гордого лица, вниз, к руке, затянутой в петлю… и к собаке. Пауза тянется вечность.
— Эффектно, — наконец произносит она. Всего одно слово. Но в нем — целый мир насмешливого превосходства. Оно висит в воздухе, как пощечина.
Горло у меня пересыхает. Снег тает за воротником, стекая холодной струйкой по спине. Я пытаюсь отцепить проклятую петлю, но мои пальцы — просто деревянные палки.
— Это… тренировочный инцидент, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, неубедительно даже для меня самого. — Проверка систем на прочность.
Она молча подходит ближе. Смотрит на мою красную, врезавшуюся в кожу кисть, на то, как я беспомощно ковыряюсь в узле.
— В следующий раз, для полного антуража, советую привязать поводок к поясу, — говорит она тем же ровным, ледяным тоном.
От этих слов меня будто ошпаривает кипятком унижения.
— Спасибо за ценную рекомендацию, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Обязательно оформлю ее в виде меморандума. «Техника безопасности при эксплуатации локального природного явления по кличке Байкал».
Мальчишка отрывается наконец от собаки и смотрит на меня большими, любопытными глазами.
— А дядя почему без санок катался?
Я чувствую, как скула начинает нервно дергаться. Наталья не отвечает ребенку. Ее взгляд все еще пригвожден ко мне.
— Это новый московский метод дрессировки? — спрашивает она. В голосе — та самая ядовитая, невыносимая легкость. — Метод активного погружения в среду? Или так выясняете предел прочности позвоночника?
Я открываю рот, чтобы парировать, найти какое—нибудь убийственное, остроумное слово, но в голове пустота, залитая адреналином и жгучим стыдом. Я просто стою, весь в снегу, с пристегнутой ко мне собакой, и чувствую себя последним идиотом на краю земли.
Она, наконец, отводит взгляд. Берет мальчишку за руку.
— Завтра заеду за вами в восемь утра, — бросает она через плечо, уже отворачиваясь, как будто на разглядывание этого зрелища больше не стоит тратить времени. — Поедем в «АрктикАгро». Там есть связь, интернет и прочие атрибуты цивилизации, без которых вы, судя по всему, и суток не протянете.
Она уводит ребенка. Я смотрю им вслед, комок ярости и бессилия стоит в горле. Я хочу крикнуть. Хочу спросить, где, черт возьми, тут магазин! Хлеба купить! Нормальной еды! Но слова застревают где—то в пищеводе, задавленные тем самым комом гордости, который она только что так мастерски разбередила. Но спросить у нее сейчас — это признать, что я не только не могу выгулять собаку, но и не в состоянии себя накормить.
Байкал тихо вздыхает, как бы говоря: «Ну вот, опять вляпались». Я с силой дергаю поводок.
— Да пошел ты, — сипло говорю я ему, наконец разжимая петлю и чувствуя, как в освобожденную руку вливается жгучая боль.
И мы бредем обратно к дому. Победа, которая еще минуту назад казалась таким достижением, теперь горчит во рту, как пепел. А на ужин, я знаю, снова будет эта проклятая картошка, зажаренная на сале, от одного вида которого у меня уже сводит желудок. Но лучше я буду есть это сало ложками, чем спрошу у нее хоть что—нибудь.
Глава 8. Наталья
Мотор УАЗа недовольно урчит, на улице минус тридцать восемь. Туман морозный, густой, как кисель. Я еду за головной болью, которую сама же и согласилась взять на себя. Пальцы в перчатках сжимают руль чуть сильнее, чем нужно.
«Опять лишняя головная боль. Опять чужой человек на моей шее. Ром, за что?»
Сворачиваю к дому Якута и сразу вижу его. Стоит у калитки, отбивая ногой об лед. В своем игрушечном пуховике и в шапке. Сумка для ноутбука через плечо. Выглядит… как манекен, которого выставили на фоне сугробов для контраста.
Марк, заметив машину, делает вид, что только что задумчиво рассматривал облако. Распахивает дверь. Мороз вваливается в кабину едким белым клубом.
— Не хотите нормально объяснить, куда и зачем мы едем? — спрашивает он, усаживаясь. Голос пытается быть легким, но слышно, как сжаты зубы.
— Выполняю распоряжение Романа, — бросаю я, сдавая назад. В зеркале вижу, как он от неожиданности откидывается на сиденье. — Без особого удовольствия, чтобы вы понимали.
Краем глаза ловлю его реакцию: брови чуть взлетают, губы плотно смыкаются. Ждал, видимо, вежливого вступления. Не дождется.
— Ну уж извините, — выдавливает он уже без всякой легкости. — Не хотел создавать неудобств.
— Создали, — констатирую я, выезжая на дорогу. — Но раз Роман просил, значит, так надо.
В салоне воцаряется та густая, морозная тишина, которую я ценю. Он ее выдержал минуты три. Рекорд.
— Далеко ехать? — звучит его голос, режущий тишину, как стекло.
— Достаточно, чтобы успеть замерзнуть в этой одежде. Дня три на оленях, если что.
Он поворачивает голову. Я чувствую его колкий взгляд на щеке.
— Спасибо за заботу о моем гардеробе. Но, насколько я понял, мы едем в теплое помещение. И почему вы не выполнили распоряжение Романа вчера?
Я слегка поворачиваю к нему голову, на секунду встречаю его взгляд.
— Вчера вы угорали в собственном доме. И вас выгуливали на поводке, — напоминаю я ровно. — Не хотела отвлекать от… важных процессов.
Он резко отворачивается к окну. Я вижу, как у него дрогнула челюсть. Отлично. Пусть помолчит. Я включаю дальний, продираюсь сквозь белую муть.
Молчание тянется километр, другой. Он не выдерживает, начинает ерзать. Поправляет шарф, который ему явно давит, стучит пальцами по колену. Звук раздражает.
— Живописно, конечно, — прорывается наконец. — Бескрайние просторы. Дыхание свободы.
— Дыхание — да, — соглашаюсь я, обходя колдобину так, что его подбрасывает на сиденье.
— Особенно когда в минус сорок ветер с севера. Тогда прямо полной грудью дышится. Пока легкие не начнут слипаться, как мокрый пергамент.
Он замирает. В салоне снова тишина, но теперь она электрическая, наэлектризованная его подавленной яростью. Сразу видно, он не привык, что его слова отскакивают, как горох от бетонной стены. Ему нужно эхо, восхищение, спор. А тут — равнодушие, которое бьет больнее любой грубости.
«АрктикАгро» вырастает из тумана: сначала огни, потом силуэты, пар от дыхания сотен животных, металлический лязг и бас генераторов. Моя стихия.
Едва колеса перестают крутиться, моя дверь уже открыта. Игорь с папкой, Семен с озабоченным лицом.
— Наталья Петровна, по накладной с комбикормом чет не сходится…
— А у нас та важенка опять загрустила, не пойму…
Я вылезаю, стягиваю перчатки. Марк вываливается следом, неуклюже, будто его одежда ему мешает.
— Игорь, показывай. Семен, какая конкретно важенка?
Работа, как вдох. Знакомый, четкий ритм. Я чувствую, как с плеч спадает дорожное напряжение. И чувствую на спине изучающий, как сканер, взгляд Марка. Он стоит в двух метрах, будто экспонат «городской житель в естественной среде обитания».
Решаю вопрос с накладной, разворачиваюсь к Семену, и тут Марк делает резкий шаг вперед, будто прорывая невидимый кордон.
— Скажите, а система ветеринарного учета у вас оцифрована? — обращается он к Игорю. Голос громкий, четкий, «презентационный». — Вижу, много бумажной работы. Есть простые решения, которые могут…
Игорь медленно, как бульдозер, поворачивает к нему голову. Жует щеку. Смотрит так, будто видит говорящую статуэтку.
— Это кто? — коротко бросает он мне, глядя поверх головы Марка.
— Гость Романа. Из Москвы, — отвечаю, не отрываясь от цифр в накладной.
— А, — понимающе говорит Игорь и тут же разворачивается обратно ко мне. — Так вот, насчет маркировки партии…
Но Марка задело это «а», краем глаза вижу, как его щеки покрываются легким пятнами, заметными даже на морозе.
— Я серьезно, — повышает он голос, переключаясь уже на меня. — Вы теряете кучу времени на рутину! Нужно просто структурировать данные, поставить элементарную CRM…
— Нужно, — перебиваю я его, наконец поднимая глаза, — чтобы сегодня вечером, когда ударит минус сорок пять, в холодильнике с вакцинами было минус двадцать. А не плюс пять из—за того, что мы все тут CRM будем настраивать. Данные подождут.
Игорь фыркает, пряча усмешку в воротник. Слышу, как у грузовика водитель бурчит своему напарнику:
— Глянь, москович очередной опять умничает. Все им с оптимизацией.
Марк замирает. Я вижу, как у него напрягаются скулы, будто он стискивает зубы. Пальцы в перчатках сжимаются в бесполезные кулаки. Чувствую, что сейчас будет взрыв. Либо язвительный, либо громкий.
Игорь, закончив, поворачивается к Марку.
— Ты чего тут, парень, мерзнешь? Мешаешь людям. Иди в контору, там тепло. Кофе, печенье, всякое там.
В его тоне простая констатация: ты тут лишний, твое место за стеклом, с цивилизацией.
Марк открывает рот. Глаза горят.
«Все, — мелькает у меня. — Щас устроит цирк. И мне все это разгребать».
Я кладу руку на папку, которую Игорь уже взял, приковывая его внимание.
— Игорь. Он гость. И пока он здесь, он под моей ответственностью. Все понятно?
Говорю ровно, без повышения тона, но так, что вопросов не остается. Игорь смотрит на меня, потом на Марка, пожимает могучими плечами.
— Твое дело, Наталья Петровна. — И, кивнув, уходит, бросив на Марка последний, недобрый взгляд.
Марк стоит, дышит неровно, рвано. Изо рта и ноздрей вырываются яростные белые клубы пара. Он смотрит мне прямо в глаза.
— Не нужно было меня… защищать перед ними, — цедит он сквозь зубы. Слово «защищать» дается ему с трудом, будто горькая пилюля.
Я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию, для четкости.
— Я никого не защищала. Я объяснила правила. На моей территории мои правила. И их, — киваю на уходящих рабочих, — это тоже касается. Кабинет Романа — вон в том здании. Третий этаж, потом налево, дверь 343. Ключ в замке. Интернет есть. Столовая, — указываю на длинный барак, из трубы которого валит жирный, вкусный дым, — вон там. Кормят с двенадцати до трех. Проголодаетесь — милости просим.
Он смотрит на меня, переваривая. Вижу, как в его глазах идет борьба: блеснуть остроумием, сохранить лицо… или сдаться. Горло его двигается, он сглатывает. В итоге молча, резко кивает, разворачивается и идет к конторе. Поскальзывается на утоптанном снегу, ловко балансирует и, не оглядываясь, скрывается за дверью.
Я смотрю ему вслед. Только теперь позволяю себе выдохнуть глубоко, чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец отпускают.
«Ну вот. Посадила проблему в коробку. Теперь хоть работать можно».
Но раздражение не уходит. Оно, как жесткий комок, застряло под ложечкой. Теперь в моем внутреннем расписании появилась новая, раздражающая строчка: «Следить, чтобы москвич не наломал дров». Он чужой. Неудобный. И, черт возьми, не безнадежный. Вот что бесит. Когда он про свою CRM начинал, в глазах у него было не только «я умнее вас». Было любопытство. Такие опаснее всех. Они с горящими глазами наломают таких дров, что потом всем нам собирать.
Я завожу мотор, еду на дальний участок. Несколько часов аврала, криков, смеха, матерщины, быстрых решений. Тело ноет привычной, хорошей усталостью. Гляжу на часы — без двадцати два.
«Черт. А я сегодня даже не завтракала».
Мысль тут же отзывается урчанием в пустом желудке. В столовой сейчас уже не столпотворение, должны быть остатки. Гречка с тушенкой. Компот, густой, как сироп.
Я глушу мотор у барака. Из открытой форточки тянет запахом хлеба, лаврушки и чем—то сладким. И почему—то я снова вспоминаю о нем и злюсь. Не на него, а на себя — за то, что все это меня вообще волнует.
Глава 9. Марк
Кабинет Романа оказался точной копией его хозяина: добротный, просторный, деревянный и без единого лишнего украшения. Я закрываю дверь, и тишина обнимает меня, как родная. Вот он, признак цивилизации — четырехстенная конструкция с потолком.
На огромном столе под стеклом лежит лист А4 с целым архивом: логин и пароль от вайфая, пароль от компьютера, расписание работы столовой и даже схема, как не заблудиться между ангарами. Якут, ты предсказуемый гений. Уверенность, теплой волной, начинает разливаться от плеч к кончикам пальцев. Я в своей стихии.
Включаю ноутбук. Первым делом просматриваю новости – уже лучше. История про «КиберВосторг» съехала со второй страницы на пятую. Взамен появились дикие теории: «Гендиректор Власов улетел от проблем в Дубай!» и «Правда ли, что глава IT—гиганта сбежал в Беларусь?». А вот и ток—шоу «Честный понедельник» уже выпустило сюжет с хлестким названием «Роботы—шпионы: фиаско или заговор?». Я щелкаю, смотрю пару секунд на свою мутную фотографию со зловещим фильтром и закрываю вкладку. Фу. Даже зубы сводит.
Гораздо приятнее открыть приложение с камерами на производстве. Вот он, бальзам на сердце. Цех сборки: все на местах, конвейер движется. Отдел тестирования: народ копошится. Я переключаюсь на камеру в кабинете разработки. Отлично, как раз планерка. Включаю звук.
«…основная причина — криво зашитый сторонний модуль для распознавания лиц, — доносится голос ведущего инженера, Саши. — Он при определенных условиях начинал кэшировать не те данные и отправлять их в лог, который почему—то оказался внешним. Идиотизм, но наш.
— Значит, задача первая: выпилить этот модуль у всех в разработке, заменить своим, — это уже говорит Лена, мой зам.
— А задача вторая — создать «заплатку» для уже выпущенных роботов. Авто обновление. Самый щадящий вариант.»