- -
- 100%
- +
Пролог. Нина
В два часа ночи мне звонит мертвая сестра.
На экране горит имя — Вера, но девять дней назад мы похоронили ее. Несколько секунд я просто смотрю на телефон, потом все-таки принимаю вызов.
— Вера? — голос предательски проседает.
В трубке слышится всхлип.
— Тетя Нина, забери меня.
Я резко сажусь на кровати.
— Алеша? Ты где?
— В мамином шкафу.
Сон слетает мгновенно. Я отбрасываю одеяло.
— Почему ты там?
Алеша молчит. Только дышит часто, будто боится, что его услышат.
— Алешенька, что случилось?
Уже тянусь за джинсами.
— Бабушка хочет забрать меня к себе. А я не хочу, — жалобно всхлипывает он.
Как забрать? В смысле? А я?
— А папа что сказал?
— Что у бабушки мне будет лучше.
Значит, Олег согласился. Вот же сволочь редкостная! И жена ему была не нужна, и от сына решил избавиться. Муж моей сестры почти не бывает дома. Работа, командировки, бесконечные звонки. Теперь он так же спокойно решил, что сын ему мешает.
— Я не хочу к бабушке, — шепчет Алеша. — Она сказала, что ты больше не придешь. Потому что у меня теперь другая семья.
Будто вместе с Верой закончилась и моя связь с ее ребенком. Я его крестная, на минуточку. И ответственность с себя не снимаю. Да и в конце концов ребенок имеет право на общение с родственниками с обеих сторон.
— Послушай меня внимательно, — набираю в легкие воздуха и подбираю правильные слова. — Никто не запретит мне тебя любить. Понимаешь?
Он шмыгает носом.
— Ты приедешь?
Я смотрю на часы. Два часа семь минут.
— Уже еду, — хватаю ключи от машины и на ходу запрыгиваю в кроссовки.
— Не клади трубку, — просит малыш.
— Не положу. Расскажи, что рядом с тобой.
Слышится шорох ткани.
— Мамино зеленое платье.
Вера надевала его на свой последний день рождения.
— Оно мамой пахнет, — говорит Алеша и торопливо добавляет: — Только немножко.
У меня перехватывает горло, сглатываю горький ком и сбегаю по лестнице.
— Возьми платье за край и держи крепко, пока я еду.
— Взял.
Сажусь в машину и завожу двигатель. Где-то совсем близко раздается мужской голос:
— Алеша, ты где?
Олег. Черт…
— Тетя Нина…
Племянник испуганно втягивает воздух.
— Не бойся, — быстро говорю я. — Я скоро приеду.
Дверца шкафа скрипит. Связь обрывается. Я перезваниваю. Телефон уже выключен. Олег на мои звонки не отвечает. Ну, конечно. Не гоже барину говорить с челядью. Но я этого так не оставлю.
До дома Воронцовых почти сорок минут. Ночью я добираюсь за двадцать восемь. Дождь размазывает огни по лобовому стеклу, а в голове снова и снова звучит Алешино: «У меня теперь другая семья».
Черные ворота открывают только после моей угрозы вызвать полицию и опеку заодно. Я бросаю машину у ступеней и бегу к дому. Входная дверь распахивается раньше, чем я успеваю нажать на звонок.
На пороге стоит Олег Воронцов. Белая рубашка измята, волосы растрепаны, под глазами тени. В руке он держит телефон Веры и закрывает собой дверной проем.
— Где Алеша? — едва не набрасываюсь на него от волнения.
— Спит, — холодно бросает Олег.
— В шкафу?
Он смотрит на меня снисходительно, как на букашку под ногами.
— В своей постели, — все же отвечает. — Прекратите этот балаган.
— Я хочу его увидеть.
— Сейчас три часа ночи, — в голосе Олега слышится недоумение.
— Ваш сын просил меня приехать. Я хочу убедиться…
Олег сжимает телефон сильнее.
— Моего сына не нужно спасать.
На лице Олега появляется знакомое холодное выражение.
— Вы приехали среди ночи, чтобы учить меня воспитывать сына?
— Нет, я…
Я делаю шаг к двери, но Олег не двигается.
Мы оказываемся почти вплотную друг к другу, и ни один не собирается уступать.
— Я приехала забрать Алешу
Олег смотрит мне прямо в глаза.
— А я вам его не отдам.
Глава 1. Нина
Девять дней назад
Земля бьется о крышку гроба тихо. Почти буднично. Я ждала другого звука. Грохота, треска, чего-нибудь такого, от чего все вокруг наконец поймут: это происходит на самом деле.
Веру сейчас закопают. Мою сестру. Самого близкого и родного мне человека.
Люди прячут лица от дождя и по очереди бросают в могилу горсти мокрой земли. На крышке гроба лежат красные розы. Вера не любила красные. Говорила, что они пахнут пафосом и дешевыми извинениями.
Я принесла белые тюльпаны. Продавщица предупреждала, что до вечера они могут не дожить. До вечера им и не нужно.
— Девушка, ваша очередь, — тихо говорит распорядитель.
Беру горсть земли. Глина забивается под ногти.
— Ты обещала, что мы состаримся вместе, — шепчу я.
Земля сыплется вниз. Я отступаю. Женщины плачут. Мужчины говорят, какой Вера была светлой.
Вера не была светлой. Она была громкой, упрямой, обидчивой и совершенно не умела проигрывать. Ненавидела манную кашу, боялась гусениц и всегда опаздывала.
Светлыми называют мертвых, о которых больше нечего сказать.
— Машины ждут, — раздается рядом мужской голос.
Олег.
Черный пиджак застегнут на все пуговицы. Волосы намокли, на висках блестят капли. Он стоит ровно, будто мы не на кладбище, а перед офисом и немного задерживаем начало совещания. За все утро Олег не заплакал ни разу. Вера называла его человеком из камня и недоумевала, зачем вышла за него замуж. Хотя здесь, все очевидно…
— Где Алеша? — спрашиваю ровно.
— Дома.
— Почему его не привезли?
— Потому что ему шесть лет, — сухо поясняет Воронцов. — Ему незачем было это видеть.
— Вы решили за него?
Между бровей Олега обозначается складка.
— Я его отец.
Три слова. Негромкие, но ими он мгновенно ставит между нами стену.
— А я его крестная, — упрямо вздергиваю подбородок. — Я поеду к Алеше.
— Сегодня не лучший день.
— Для встречи со мной?
— Для новых потрясений, — пожимает Олег плечами. Все его движения четкие, словно отрепетированные.
— Я знаю Алешу с рождения. Я не потрясение.
— Поэтому должны думать о нем, а не о себе, — его взгляд ставит точку в нашем споре. Против этой махины сложно идти, тем более сегодня, когда мой внутренний ресурс ушел в глубокий минус.
— Олег, — произносит женщина за его плечом. — Гости уже идут к машинам.
Ирина Аркадьевна подходит к нам, осторожно ступая по размокшей земле. На ней черное платье без единой капли, темные очки и идеально повязанный платок. Даже дождь, кажется, не решается коснуться ее без разрешения.
Она обозначает объятие, едва прикоснувшись щекой к моему виску.
— Держитесь, Ниночка.
Всю жизнь я была для нее Ниной. Ниночкой стала сегодня.
— Я хочу увидеть Алешу, — говорю ей.
— Конечно. Завтра, — улыбка на ее лице могла бы говорить о доброжелательности, но я ее не чувствую.
— Почему не сейчас?
— Он только уснул. Ночью плакал, звал маму. Врач дал ему успокоительное.
— Какой врач? — невольно дергаюсь я. — Что ему дали?
— Все назначено по возрасту. Не волнуйтесь.
Мою сестру только что закопали. Ее сыну дали неизвестное лекарство. Но мне не нужно волноваться.
— Можно я просто посижу рядом, пока он спит? — прошу я, готова даже умолять если потребуется.
— Зачем? — хмуро спрашивает Олег.
Он действительно не понимает.
— Затем, что вчера Алеша потерял мать.
— Он потерял ее не вчера.
— Для него — вчера. Только вечером ему сказали правду.
Вчера племянник сидел на полу моей кухни, катал машинку и спрашивал, когда мама вернется из больницы. Я не смогла ответить. Сказала, что папа сам с ним поговорит.
Вера никогда не лежала в больнице. Она умерла на месте.
— С Алешей няня, — строго говорит Олег.
— У него нет няни.
— Теперь есть.
Нет мамы, зато появилась няня. В доме Воронцовых все решается быстро.
— Я все равно приеду.
Ирина Аркадьевна снимает очки. Ее глаза сухие.
— А если Алеша увидит вас в таком состоянии и снова начнет плакать? Вы напоминаете ему о матери. Дайте ребенку хотя бы несколько дней покоя.
Слова настолько правильные, что возражать им почти неприлично.
— Завтра, — решительно заявляет Олег. — После шести.
— Мне не нужно ваше разрешение, чтобы увидеть племянника, — пытаюсь спорить, но выглядит это все слишком жалко.
— В мой дом — нужно.
Юридически Олег прав. Я всего лишь тетя. Мать Алеши — Вера. Она выносила его, родила и растила. Я лишь отдала сестре свою яйцеклетку, чтобы у нее появился ребенок. Но люблю его я не меньше.
— Могу я хотя бы поговорить с ним по телефону? — выпрашивать так унизительно, но они не оставляют мне выбора.
— Когда проснется, — кивает Олег.
— Я буду ждать.
На поминках мне трижды предлагают поесть. Я трижды отказываюсь. Олег закрыл ресторан целиком. В центре стола стоит фотография Веры. На ней ей двадцать, она смеется, запрокинув голову. Этот снимок сделала я.
Сажусь напротив и жду звонка. Люди подходят, говорят слова, которых я не слышу. За соседним столом Олег разговаривает с адвокатом, будто сегодня обычный день. Иногда смотрит на часы. Один раз на телефон. На меня не смотрит вовсе.
В половине шестого я не выдерживаю. Поднимаюсь и подхожу к его столу.
— Алеша проснулся?
Олег прерывает адвоката и поворачивается ко мне.
— Еще нет.
— Я хочу к нему поехать.
— Мы это уже обсуждали, — вздыхает раздраженно.
— Олег, я обещала Вере, что всегда буду рядом с ее сыном.
Он несколько секунд молчит, будто обдумывает мои слова.
— Это обещание не дает вам никаких прав, — сухо поясняет Воронцов.
— Не говорите со мной так, словно Алеша теперь ваша собственность.
Олег медленно поднимается из-за стола.
— Алеша мой сын.
— Тогда почему сегодня он с чужой женщиной, пока вы сидите в ресторане?
Его лицо становится жестким.
— Завтра в шесть, Нина, — чеканит каждое слово. — Я сообщу вам, как он себя чувствует.
— Сообщите? — шумно втягиваю воздух. — Это все, что мне теперь положено?
Он отворачивается, давая понять, что разговор окончен.
— Вы очень любили сестру, — произносит Ирина Аркадьевна.
Она стоит совсем рядом. Не знаю, как давно и сколько успела услышать.
— Горе заставляет искать виноватого.
Садится рядом, хотя я ее не приглашала.
— Вы злитесь на Олега, потому что он переживает смерть жены не так, как вам хотелось бы.
— Я злюсь, потому что он не пускает меня к крестнику, — спорю с ней.
— Он защищает сына.
— От меня?
— От всего, что причиняет новую боль. Вы похожи на Веру и постоянно будете напоминать о ней, — Ирина Аркадьевна натянуто улыбается.
— Вы хотите, чтобы он ее забыл?
На лице Ирины Аркадьевны появляется усталость.
— Я хочу, чтобы ребенок пережил случившееся без истерик, обвинений и бесконечных разговоров о смерти.
Она смотрит на мои руки. Я сжимаю салфетку так сильно, что бумага расползается между пальцами.
— Приведите себя в порядок, Нина. Завтра увидитесь с племянником. Ему будет легче, если вы улыбнетесь.
— Его мать умерла, — всхлипываю невольно. — Я не собираюсь ему улыбаться.
— Тогда хотя бы не плачьте.
Она возвращается к гостям. А Вера на фотографии смеется, словно знает что-то, чего не знаю я.
Мне больше нечего здесь делать, уезжаю домой и бесцельно брожу по квартире. Олег не звонит. Ни в семь. Ни в восемь. Ни в девять.
В половине десятого я пишу сама.
Я:Я хочу знать, как Алеша.
Сообщение прочитано, но ответа нет.
Стою посреди кухни в черном платье и смотрю на экран. Несколько дней назад Вера сидела за этим столом и жаловалась, что Олег опять не отвечает на звонки. Последние месяцы она часто плакала. Я спрашивала, что происходит. Она отвечала, что устала и хочет развестись. Я верила, потому что у Веры была жизнь, которой принято завидовать.
Телефон вздрагивает от входящего сообщения.
Олег:Алеша проснулся. Поел. И опять спит. Увидитесь завтра.
Я набираю Олега. Он сбрасывает. Звоню снова телефон выключен. Мне хочется ехать к дому Воронцовых и давить на звонок, пока не откроют. Но врываться к ребенку ночью я не имею права.
Завтра в шесть, значит в шесть.
Я переодеваюсь, в зеркале вижу свои опухшие глаза и черную полосу туши на щеке.
«Приведите себя в порядок, Нина» — звучит в сознании голос Ирины Аркадьевны. Может они и правы, зачем пугать ребенка еще больше…
Телефон снова вибрирует. Новых сообщений нет. Просто напоминание о непрослушанном аудио.
Наш чат с Верой. Последнее мое сообщение так и осталось без ответа:
Я:Перезвоню через пять минут.
Не перезвонила. В центре задержалась мать одного из мальчиков. Я выключила звук и отложила телефон. Когда освободилась, увидела пропущенный от Веры и голосовое сообщение. Сразу набрала ее номер. Ответил полицейский. С тех пор я так и не смогла нажать на треугольник.
Сажусь на кровать. Сообщение длится сорок семь секунд. Если включу запись, услышу живую Веру. Раздраженную, спешащую, настоящую. Нажимаю.
Сначала слышен шум дороги. Потом дыхание сестры.
— Нин, ты где?
Я зажимаю рот ладонью.
— Перезвони, как освободишься. Только не Олегу. Мне.
На заднем плане сигналит машина.
— Я, наверное, зря тебя впутываю. Просто… Если я опять начну говорить, что все нормально, не верь. Хорошо?
Пальцы холодеют. Несколько секунд Вера молчит.
А потом шепчет:
— Если со мной что-то случится, не отдавай им Алешу.
Глава 2. Олег
К десяти утра мать успевает уволить и нанять новую няню. Я узнаю об этом, когда спускаюсь на кухню и вижу незнакомую женщину в сером платье. Она раскладывает по тарелкам сырники, а мать объясняет, что Алеша не ест ничего с изюмом.
— Кто это? — выразительно смотрю на мать.
— Лариса. Педагогическое образование, прекрасные рекомендации.
— А Елена?
— Я ее отпустила, — отмахивается она. — Вчера она дала ребенку планшет перед сном.
— Потому что он плакал.
— Именно поэтому она нам не подходит.
На холодильнике уже висит распорядок дня: завтрак, прогулка, занятия, обед, тихий час. Мать приехала в восемь с двумя чемоданами и сказала, что поживет у нас, пока все не устроится. Я не спросил, что именно. После ночи без сна нет сил спорить из-за няни и сырников.
— Алеша ел?
— Два кусочка яблока. Не заставлять же его.
Беру тарелку и иду наверх. Сын сидит на полу возле кровати, спиной ко мне. Перед ним выстроены машинки от маленькой к большой. Половину купила Вера. Вторую, наверное, я. Не помню. Я знаю про аллергию на мед, но не знаю, что сказать мальчику, у которого умерла мама.
— Малыш…
Он не оборачивается. Ставлю тарелку на стол и сажусь рядом.
— Поешь.
Алеша переставляет красную машинку в конец ряда. Я пытаюсь вспомнить, как с ним разговаривала Вера. Она могла сесть на пол, забрать игрушку и начать играть, пока он не включится.
Протягиваю руку к черному джипу. Леша мгновенно накрывает его ладонью.
— Не трогай, — голос сердитый.
Первые слова, которые я слышу от него со вчерашнего утра.
— Хорошо.
Убираю руку.
— Хочешь, сегодня останусь дома?
Он пожимает плечами.
— Можем куда-нибудь поехать.
— К Нине?
— Нет.
— Тогда не хочу.
Снова молчание. И я не знаю, как его преодолеть.
— Чего ты хочешь? — мягко спрашиваю у сына.
— Маму, — строго отвечает он.
— Мама умерла, Леш, — вздыхаю я. — Ты понимаешь, что это значит?
— Бабушка сказала, ее больше нет.
В переговорах всегда есть правильный ответ. Его можно найти, если понимаешь, чего хочет человек напротив. Мой сын хочет, чтобы я вернул ему мать, но это невозможно.
— Ее нет здесь, — произношу я. — Но мы можем о ней помнить.
— Я помню.
Он отворачивается, я тяжело вздыхаю и поднимаюсь. Ничего не получается.
— Поешь.
В коридоре стоит мать.
— Не нужно обсуждать с ребенком смерть.
— Он сам спросил, — растерянно смотрю на нее.
— Взрослые решают, что детям полезно знать.
— Нина сказала, что мама на небе.
Лицо матери на секунду становится жестким.
— Сейчас речь не о Нине.
Она уходит вниз, по дороге просит Ларису забрать остывший завтрак. В этом ее талант. Она не распоряжается, а заботится. Но когда замечаешь, что в собственном доме все происходит только с ее разрешения, спорить поздно.
Так было в нашем с братом детстве. Так, видимо, будет и с Лешей.
Телефон звонит почти без перерыва. Страховая, следователь, адвокат. Документы можно подписать, деньги перевести, ошибку исправить. Веру вернуть нельзя. Поэтому я занимаюсь документами. В половине шестого мать входит в кабинет без стука.
— Нина приехала, — сообщает она.
— Она говорила, что будет в шесть, — устало сжимаю переносицу. Так и не успел подготовиться к встрече с родственницей.
— Видимо, решила, что договоренности ее не касаются, — мама кривит губы.
Голос Нины слышен еще на лестнице.
— Я не уйду, пока не увижу крестника.
— Ребенок отдыхает, — спокойно отвечает мать.
Нина стоит в холле в джинсах и светлом свитере. Волосы собраны в хвост, лицо без косметики. В руках бумажный пакет.
— Вы приехали раньше, — сухо замечаю я.
— На двадцать минут.
— Мы договаривались на шесть.
— Я боялась, что к шести Алеша снова внезапно уснет, — язвительно сообщает Нина.
— Не нужно разговаривать с Олегом в таком тоне, — вмешивается мать.
— А вам не нужно отвечать вместо него, — огрызается эта бестия.
— Нина, в этом доме вы не будете устраивать скандалы, — строго обрываю я.
— Я хочу увидеть племянника. Где он?
Подхожу к ней ближе, чтобы не перекрикиваться через весь дом.
— Сначала договоримся, — пытаюсь перейти к конструктиву. — Вы не расспрашиваете его о вчерашнем, не говорите о похоронах и не обсуждаете наши семейные дела. Если он начнет плакать, вы уйдете.
Нина смотрит на меня, словно я перечислил условия посещения заключенного.
— Алеша мой племянник.
— Алеша мой сын.
— Вы повторяете это каждый раз, когда вам больше нечего сказать, — хмурится она.
— Потому что вы не понимаете разницы.
Пальцы Нины сминают пакет.
— Я все понимаю, — с вызовом смотрит в глаза. — Вы можете не пустить меня в дом и нанять десять нянь, но не сделать вид, что у Леши не было других родственников.
— Никто этого не делает.
— Тогда почему мне приходится требовать встречи с ребенком, который еще неделю назад два дня жил у меня? — вопрос попадает в чувствительную точку.
Я не знал. Жена сказала, что повезла сына к подруге за город.
— Когда?
— В прошлые выходные.
— Зачем?
— Спросите у Веры.
Тишина наступает мгновенно, Нина бледнеет.
— Простите.
Мне не нужно ее извинение. Оно ничего не меняет и не решает. Сверху доносится скрип. Алеша стоит на лестнице, обхватив перила обеими руками.
— Иди в комнату, — говорит мать. — Лариса сейчас придет.
Он не двигается.
— Алексей, ты слышал бабушку?
Утром Алеша хотя бы попросил меня не трогать машинку. С тех пор снова не произнес ни слова. Не ответил врачу, отказался гулять, не прикоснулся к обеду.
Нина замечает его и перестает спорить.
— Алешик, — зовет она нежно.
Всего одно слово, но он вздрагивает.
— Тетя Нина?
Мать замирает. Я тоже. Нина улыбается ему. Не так, будто ничего не случилось. Просто улыбается.
— Привет, мой хороший.
Алеша отпускает перила и бежит вниз. Последние ступени перепрыгивает. Нина роняет пакет, успевает подхватить его и прижимает к себе. Он вцепляется в ее шею.
Весь день я пытался добиться от сына хоть какой-то реакции. Нине понадобилось просто произнести его имя.
— Я боялся, что ты не придешь, — говорит он ей в плечо.
Она закрывает глаза и покачивает его, как маленького.
— Ну что ты, как я могу не прийти.
— Нина, — предупреждаю я.
Она смотрит на меня поверх его головы.
— Вот же я.
— Пойдем ко мне, — просит Алеша.
Он тянет ее за руку наверх. Нина поднимает пакет и вопросительно смотрит на меня.
— Пятнадцать минут, — строго говорю я.
— Двадцать.
— Пятнадцать, — настаиваю упрямо.
— Хорошо, — выдыхает Нина.
Мать ждет, пока они поднимутся.
— Это плохая идея.
— Он впервые за день заговорил, — напоминаю ей.
— Потому что она похожа на Веру. Сегодня она его успокоит. Завтра начнет решать, как воспитывать. Ты сам видишь, что Нина не признает границ.
— Она его крестная.
— Чужая родственница, Олег. Не твоя, — настаивает мама. — Не позволяй чувству вины делать ее частью нашей семьи.
Мать уходит прежде, чем я успеваю ответить. Да и нечего на самом деле.
Поднимаюсь к детской. Дверь приоткрыта. Нина сидит на полу, Алеша рядом. Между ними лежат старая книга и плюшевая ворона с одним глазом.
— Чумазик жил у нас, когда мы с мамой были маленькие, — говорит Нина. — Она оторвала ему глаз и свалила на кота.
— Мама?
— Ей было семь.
— Она обманывала? — восторженно спрашивает сын.
— Иногда, — мягко улыбается Нина. — Но потом всегда признавалась.
— А сейчас признается?
Нина застывает. Я жду слез и новых потрясений, но она отвечает спокойно:
— Сейчас уже нет. Но я могу рассказать тебе все, что помню.
Алеша кивает и придвигается ближе. Я смотрю на часы. Прошло двадцать две минуты. Можно войти и закончить встречу. Вместо этого остаюсь за дверью.
Нина не говорит, что Вера на небе. Не обещает, что боль пройдет. Она рассказывает, как та спрятала под кроватью кастрюлю манной каши, а бабушка искала ее три дня.
Алеша слушает. Потом берет холодный сырник и откусывает. Через сорок минут я все-таки вхожу.
— Пора.
Алеша прижимает ворону к груди.
— Почему? — смотрит на меня огромными глазами.
— Мы договорились, — поясняю сыну.
— Я договаривалась, — говорит Нина. — Он нет.
— Не начинайте, — давлю ее взглядом.
Нина поднимается, при Алеше не спорит, слава богу.
— Мне действительно пора, малыш
— Куда ты? — жалобно спрашивает он.
— Домой.
— Зачем? — шмыгает носом. — А как же я?
— Взрослым иногда приходится уходить, даже когда они не хотят, — она обнимает Алешу и целует в макушку.
В холле Нина надевает ветровку.
— В следующий раз звоните заранее, — предупреждаю я
— В следующий раз отвечайте на мои звонки.
— Правила установлены не для того, чтобы вам досадить.
— А я пришла не для того, чтобы их нарушить, — огрызается Нина, явно не настроенная на конструктивный диалог.
— Вы пробыли почти час, вместо пятнадцати минут.
— И мир не рухнул, — всплескивает она руками. — Алеша даже поел.
— Это не дает вам права вмешиваться в его воспитание.
— Я не собираюсь воспитывать вашего сына, Олег, — устало вздыхает Нина. — Я просто хочу оставаться его тетей.
— Пока это не вредит ему, — предупреждаю я. Эта девушка должна понимать и принимать правила, иначе диалога не получится.
— А решать будете вы?
— Да.
— Конечно, — Нина криво усмехается, а мне становится не по себе.
За ее спиной появляется Алеша. Босиком, хотя мать весь день требует носить тапочки.
— Вернись в комнату, — строго говорю я.
Он будто не слышит.
Нина открывает дверь. Алеша бросается к ней и обеими руками цепляется за ноги.
— Ты завтра придешь?
Глава 3. Нина
Вчера я пообещала Алеше, что приду сегодня. Сил нет, но обманывать малыша не хочется. С работы ухожу вовремя и в шесть без пяти уже стою перед воротами Воронцовых. Объясняю охраннику, что меня ждут.
— Простите, Нина Сергеевна, пропустить не могу.
Мы знакомы почти пять лет, но мужчина смотрит виновато и кнопку не нажимает. Меня вычеркнули из списка гостей быстрее, чем завяли цветы на могиле Веры.
— Вчера Олег сам сказал, чтобы я звонила заранее. Я позвонила.
— Мне передали другое распоряжение.
— Кто?
Охранник отводит глаза.
— Ирина Аркадьевна.
Конечно.
Олег не отвечает. Пишу: «Я у ворот. Меня не пропускают». Сообщение не доставлено.
Набираю домашний номер. Отвечает Лариса.
— Это Нина. Позовите Алешу.
После короткой паузы трубку забирают.
— Нина, сегодня встреча не состоится, — сообщает Ирина Аркадьевна.
— Почему? — ахаю я.
— Алеша после вашего ухода долго не мог успокоиться, — надменно сообщает она.