Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

© Владислав Львович Пантелеев, 2026

ISBN 978-5-0069-6276-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

«Глупому народу понятно

Только то, что можно видеть и трогать:

И конечно, неискушенный,

К моей песне он будет маловерен.

Маловерен или многоверен – неважно,

Что мне нужды до незнающих и глупых?

Зато вам, кому ясен свет разумности,

Эта повесть не покажется ложью.

А ведь только о вас моя забота»

Ариосто [Ариосто, 112]

Те, кто не желает рассуждать здраво, – фанатики, те,

кто не может, – глупцы, а те, кто не осмеливается, – рабы.

Лорд Байрон

«Целые груды французских романов – достойное чтение тупого невежества, бессмыслия и разврата. Их беспрестанно раскупают и в Москве, ибо наши модницы не уступают парижским в благочестии и с жадностию читают глупые и скучные проповеди, лишь бы только они были написаны на языке медоточивого Фенелона. К стыду нашему, думаю, что ни у одного народа нет и никогда не бывало столь безобразной словесности»

К. Н. Батюшков [Батюшков, 383—384]

«Трагедия, где главная пружина не страсть, а мысль, по сущности своей н е м о ж е т быть понята большинством нашей публики»

И. В. Киреевский, 1832 г. [Киреевский-1911, 47]

«Пушкин – не только величайший русский поэт, но и истинно великий мыслитель»

С. Л. Франк [Франк, 426]

Роман в стихах Александра Сергеевича Пушкина находится под пристальным вниманием литературной критики со дня выхода в свет. На данный момент написано неимоверное количество критических работ в виде диссертаций, научных статей, популярных книг, подарочных изданий и даже комиксов. И это обстоятельство подчёркивает неподдельный исследовательский интерес к центральному произведению отечественной литературы. Однако, как ни удивительно, структура и даже жанр этого литературного шедевра для пушкинистики до сих пор не ясны, существующие интерпретации фрагментарны, имеют слабые места, неустранимые противоречия и допущения, а проблематика понимания отдельных так называемых сложных мест романа, к примеру, финальной сцены, некоторых аспектов сюжетной эволюции, логики и этики поведения персонажей, считается открытой, либо вовсе не манифестируется. И спустя 2 (два!) века после создания Пушкиным цельного, удивительного по своей красоте и привлекательности романа в стихах не существует ни одного грамотного варианта толкования этого бессмертного творения, которое сводило бы его, в целом и в деталях, в одну стройную повествовательную картину.

В своём исследовании мы с благодарностью пользуемся трудами трёх маститых исследователей, которые написали к Роману свои комментарии. И что же? У Николая Леонтьевича Бродского и Юрия Михайловича Лотмана вышло по 400 страниц, в 15-летнем (!) шедевре Владимира Владимировича Набокова их 1000. При этом, несмотря на то, что все три автора въедливо анализируют почти каждую строку, они не формулируют цельный и непротиворечивый общий смысл произведения, не объясняют текст как целое, не берутся растолковать и связать воедино все его детали. Они даже не ставят перед собой такие задачи. В Комментарии Лотмана прямо написано: «Не следует ожидать, что человек, который возьмет на себя труд ознакомиться с предлагаемым комментарием, окончательно и бесповоротно поймет роман Пушкина» [Лотман, 7]. У Бродского читаем: «Евгений Онегин» до сих пор не имеет монографического исследования, которое с надлежащей полнотой раскрыло бы значение этого вершинного памятника художественной литературы первой половины XIX в.; герой романа, «странный спутник» гениального автора, до сих пор не получил исторически правильной оценки, до сих пор окружён противоречивыми, антиисторическими суждениями литературных критиков и рядовых читателей» [Бродский, 319].

Всё это говорит о том, что, хотя великий роман автором написан, он до сих пор не прочитан. Получается, по Маяковскому, «живой» [Маяковский, 38] Пушкин с его настоящим, подлинным творчеством по разным причинам за два прошедших века не понадобился никому, – ни власти, ни народу.

На сегодняшний день найдено около полутора тысяч исписанных и разрисованных берестяных грамот. Более тысячи обнаружили в Великом Новгороде, остальные на обширной территории, в: Москве, Рязани, Твери, Смоленске, Старой Руссе, Торжке, Пскове, Вологде и других городах, в том числе в пределах нынешних Украины и Беларуси. Среди них встречаются не только деловые бумаги, памятки, ученические листы, но и любовные записки девушек. На бересте тогда составляли даже целые книги: «самые книги не на хартиях писаху, но на берестех» (Иосиф Волоцкий). Всё это позволяет предположить, что в своей массе население на территории центральной части нынешней России уже тысячу лет назад знало грамоту, умело писать и читать. В то благостное время (1390 г) митрополит Киприян мог написать игумену Афанасию: «пагуба чернецам владеть селами» [Васильчиков, 430], что фактически означает: «вредно священникам владеть материальными богатствами». В 1531 году некий старец Вассиан «в прениях с митрополитом Даниилом утверждал, что в Евангелии «не велено сел монастырям держати» [Васильчиков, 414]. Иван IV писал святейшему Гурию, – «проклято есть видеть монахов, строящих мирские богатства, а ныне мы видим, что все они ищут власти от царя, имени от бояр, чести и поклонений от убогих» [Васильчиков, 430]. Берестяные грамоты пропадают к концу XV века, что можно объяснить не только появлением альтернативной основы для письма в виде бумаги, но и, по-видимому, осложнившейся социальной обстановкой, при которой массовая грамотность для народа по каким-то причинам стала неактуальной.

На данный момент трудно уверенно описать события той эпохи. Аутентичное понимание разнородного былинного эпоса, как это ни странно, утеряно, что не позволяет на него уверенно ссылаться. Известный фольклорист Фёдор Иванович Буслаев (1818—1897) говорил о киевско-новгородском цикле былин: «какая-то смутная, трудно соотносимая и с христианством, и с язычеством фантастическая среда» [Буслаев, 31]. Тем не менее, известнейший искусствовед, критик и исследователь былин Владимир Васильевич Стасов (1824—1906) считал, что былины «несравненно выше всевозможных исторических руководств или учебников и служат ему (народу) единственным и самым популярным средством к поддержанию и укреплению национальных сил, развитых в народе его историей» [Пыжиков, 292]. И действительно, на фоне известных политических процессов и обновления базы исторических источников оценки официальной историографии выглядят неоднозначно и к тому же, периодически пересматриваются.

Для лучшего понимания приведем несколько любопытных сведений, которые дают пищу для целого пласта размышлений, полезных для темы нашего исследования.

Из былины «Алеша Попович» неожиданно узнаём:

Русский былинный богатырь Дунай Иванович, чьим именем названа «быстра река» [Кирша, 68], «служил в семи ордах семи королям» [Кирша, 64]. Невесту киевскому «Владимеру-князю» Афросинью он нашёл в Золотой орде, но не у хана, а у короля Етмануила Етмануиловича. Причём «мурзы-улановья тридцать телег ордыновских насыпали златом и серебром и скатным земчугом, а сверх того каменьи самоцветными» [Кирша, 58—63], – то ли дань, то ли приданное. Иван Грозный жену Марью Небрюковну нашёл в «проклятой Литве, орде поганой» [Беломорские, 458].

К богатырям в былинах более уважительное отношение, чем к правителям с их «литовскими» жёнами: «не жаль мне вора князя Владимира, не жаль мне бледи Опраксии Королевишны» [Беломорские, 483]. Былинный князь показан трусом, который реагирует на внешнюю агрессию и даже на проявление богатырской удали «страхом, ужасом, унынием, печалью» [Пыжиков, 307]. Всё окружение Владимира мужественнее и умнее его. Возможно, дело тут в том, что былинные богатыри в отличие от правящей верхушки легитимировались через опору на исконно русские (многонациональные российские) культурные пласты.

В былине «Василей Буслаев молиться ездил» дружина новгородского дворянина говорит, – «Наш Василей тому (что во Ердане-реке крестился Сам господь Иисус Христос) не верует ни в сон ни в чох» [Кирша, 110]. А в сказании «Илья Муромец в ссоре со Владимиром» Илья «на церквах кресты все повыломал, маковки золочёны повыстрелял». В любом случае «ни князь Владимир, ни богатыри ничуть не православные, иначе как по имени: христианского на них… одна окраска» [Пыжиков, 321].

В школьном курсе истории преподают т. н. «татаро-монгольское иго». Однако впервые понятие «иго» в 1479 году употребил католик поляк Ян Длугош (1415—1480), известный своим мифологическим 12-томным сочинением «Анналы, или хроники великих королей Польши», которое отражало чаяния польско-литовских королей, заинтересованных в ослаблении и порабощении русских княжеств. На Руси «татарское иго» было впервые упомянуто в «Киевском синопсисе» (1674) перекрестившегося в православные иезуита Иннокентия Гизеля (1600—1683). Оттуда идея «ига» перекочевала в «Историю государства Российского» придворного историографа (с 1803 года) Николая Михайловича Карамзина (1766—1826), который писал её исключительно с опорой на официальные источники, сиречь: летописи, княжеские грамоты, материалы из монастырских библиотек и частных собраний, например из коллекции документов папского архива Александра Ивановича Тургенева (1784—1845). Об «иге» писал Чаадаеву даже сам Александр Сергеевич Пушкин [Пушкин-11, 268]. При этом великий поэт уточнял, что «просвещение (Европы) было спасено истерзанной Россией, а не Польшей, как это ещё недавно утверждали европейские журналы». Идею об «иге» в своём сочинении «Разоблачение дипломатической истории XVIII века» драматизировал Карл Маркс (1818—1883) [Маркс, 6—9]. В его версии «современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия», которая «поднялась благодаря татарскому игу». При этом «стоящие на коленях подлые, гнусные, пресмыкающиеся и трепещущие перед кривой саблей монгольского хана русские князья, униженно сватаясь к монгольтским княжнам, избавились от ига изподтишка». Можно было бы предположить действие потусторонних сил, но по Марксу, «свержение этого ига казалось больше делом природы».

Между тем во всех былинах за редчайшим исключением агрессия на Русь идёт с западной стороны. А Василий Никитич Татищев (1686—1750) в своих многочисленных экспедициях по Сибири и Кавказу не обнаружил к востоку от Киева и Москвы ни одной народности, которая бы называла себя «татарами». И поэтому «с чего оно имя взято, неизвестно» [Татищев, 223]. Историк Александр Владимирович Пыжиков (1965—2020) «татаро-монгольское нашествие» называл освободительным движением – «зачисткой от западной агрессии» [Пыжиков-2025, 23]. Владимир Васильевич Стасов утверждал: «в былинах мы не имеем описаний татарских нашествий на древнюю Русь и изображений татарской эпохи в нашем Отечестве» [Пыжиков, 319]. Можно смело предположить, что «татарами» в былинах названы все те, кто говорил на «тарабарщине», т. е. на непонятном языке. В любом случае, никакого отношения к народности «татары» они не имеют. Про монголов в русских былинах вообще нет ни одного упоминания. Францисканец Джованни Плано Карпини (1182—1252) в 1246—1247 годах довольно противоречиво описывал монголов дикими низкорослыми кочевниками в халатах, которые выживали в безресурсной степи, не знали гигиены, ели вшей, мышей и даже то, что в приличной книге не стоит описывать [Плано].

Лев Толстой: «Палкины (т. е. такие, как Николай I) развращали людей, заставляя ихъ убивать и мучать людей, давая имъ за это награды и увѣряя ихъ съ молоду и до старости, отъ школы до церкви, что въ этомъ святая обязанность человѣка. Мы знаемъ про пытки, знаемъ про весь ужасъ и безсмысленность ихъ и знаемъ что люди, которые пытали людей, были умные, ученые по тому времени люди. И такія дѣла, какъ пытки, всегда были между людьми – рабство, инквизиціи и др. Такія дѣла не переводятся. Если мы вспомнимъ старое и прямо взглянемъ ему въ лицо, тогда и новое, наше теперешнее насиліе откроется.

Бѣснующійся звѣрь Петръ заставляетъ однихъ людей убивать и мучить другихъ людей сотнями, тысячами, самъ забавляется казнями, рубитъ головы пьяной неумѣлой рукой, не сразу от хватывая шею, закапываетъ въ землю любовницъ, обставляетъ всю столицу висѣлицами съ трупами, ѣздитъ пьянствовать по боярамъ и купцамъ въ видѣ патріарха и протодьякона съ ящи комъ бутылокъ въ видѣ Евангелія, съ крестами изъ трубокъ въ видѣ дѣтородныхъ членовъ, заставляя однихъ людей убивать на работѣ и войнѣ миліоны людей, заставляетъ однихъ людей казнить, жечь, выворачивать суставы у (всѣхъ вѣрующихъ въ Бога) другихъ людей, клеймить какъ табуны скота, убиваетъ сына и возводитъ на престолъ бл… дь своего наложника и свою. И ему ставятъ памятники и называютъ благодѣтелемъ Россіи и великимъ человѣкомъ и всѣ дѣла его; не только оправдывается все то, что дѣлали люди по его волѣ, считаются законными, необходимыми и не ложатся на совѣсть людей, которые ихъ дѣлали. И про жестокости его говорятъ: зачѣмъ поминать, это прошло. Послѣ него продолжается то же убиваніе живыхъ людей живыми людьми христіанами, обманутыми своими вожаками. Одинъ за другимъ безъ всякихъ правъ и даже оправданія схватываетъ власть то Екатерина, то Лизавета, то Анна. Жестокости, которые заставляють людей дѣлать надъ другими, ужасны. И опять люди, совершающіе эти жестокости, считаютъ себя правыми. Мужеубійца апокалипсическая блудница захватываетъ власть – тѣ же ужасы заставляютъ дѣлаться ея любовниками, потомъ безумный Павелъ, потомъ отцеубійца Александръ и Аракчеевщина, потомъ убій [ца] брата Палкинъ, котораго я засталъ вмѣстѣ съ его ужасными дѣлами. И потомъ Александръ II съ его висѣлицами и крѣпостями и Плевной, и потомъ теперешніе сотни тысячъ каторжниковъ и острожниковъ, и голодный народъ, и убиваніе людей тайно въ крѣпостяхъ и явно въ одиночныхъ заключеніяхъ и острогахъ, гдѣ люди убивали и мучали другъ друга» [Толстой, 568].

В целом, можно предположить, что убыль и обнищание населения на Руси в период с XV по XIX век были вызваны междоусобными распрями и внешней западной агрессией под условными названиями: «Татаро-монгольское иго», «Гонения на староверов», «Смутное время» и т. п., каждый эпизод которой требует научного переосмысления.

Надо понимать, что к XVIII веку дворяне составляли «известный разряд служилых людей, живших при дворе князей и бояр» [Васильчиков, 414], которые по указу 1712 года были обязаны «давать почесть и первое место каждому офицеру». В то время дворянство было не правом, а обязанностью, повинностью. Вплоть до Петра III и Екатерины II дворянское сословие ещё сохраняло какие-то связи с крестьянами, которые к тому времени ещё не были лишены безусловно всех прежних своих вольностей. Если вторые были прикреплены к земле, то первые – к службе [Васильчиков, 430].

Как минимум начиная с эпохи «Смутного времени», которая совпала с началом правления династии Романовых, верховную власть то и дело узурпировали разного рода политические проходимцы и аферисты из «смежных земель польского и германского племен» [Васильчиков, 441,456]. Как видим, мем «угроза с Запада» всё же имеет под собой реальное основание. Они объявляли себя «помазанниками божиими», однако при принятии государственных решений в первую очередь исходили из собственных низменных интересов, – эка невидаль! При этом в околовластные структуры, разумеется, стали просачиваться не самые достойные, идейные и честные люди, а, в основном, самые преданные и ушлые авантюристы, – чьи-то любимцы и даже любовники. В переписке того времени можно, например, прочесть о том, что «князь Безбородько исходатайствовал имение в 850 душ и орден св. Екатерины своей любовнице г-же Л… qui est une prostitue (да, вы верно перевели)» [Васильчиков, 486]. Они составили не заработанное ими лично «основание крупного землевладения в России, владеющего до четверти всей земли и до половины всех крестьян». При этом щеголяли «полнейшим своим отчуждением от нравов и обычаев своего отечества» [Васильчиков, 463—464], ввели моду на французский язык, иностранную культуру, традиции, литературу, религию, определяли модные тенденции на еду, одежду, образование и проч. Всё это, разумеется, было чуждо не только простому народу, но и среднему и мелкому классам поместных дворян, которым, тем не менее, приходилось поспевать за всей подобной галломанией. Складывающийся социальный строй, который с некоторыми изменениями дожил до XIX века [Васильчиков, 442, 464], способствовал тому, что 84% родовитых семейств обеднели и составили фактически отдельный класс т. н. «мелких дворян», которые по своему состоянию и даже образу жизни напоминали крестьян [Васильчиков, 470].

На этом фоне крестьяне, которые составляли 80% населения страны, соборным уложением 1649 года, а также царскими указами 1729, 1749 и 1762 годов [Васильчиков, 455] были поставлены в состояние фактического рабства. Тотальное закрепощение вкупе с Никоновской реформой вызвало крайнее озлобление подавляющего большинства населения страны и, соответственно, – внутреннюю и внешнюю эмиграцию, крестьянские бунты и многочисленные самосожжения староверов. Монархи вместе с православной церковью вооружившись евангельским «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф.22:21; Мк.12:17), в ответ ужесточали уголовное законодательство [Российское-1988] и цензуру. Л. Н. Толстой писал: «Богу Божіе» для насъ означаютъ то, что Богу отдавать копѣечныя свѣчи, молебны, слова – вообще все, что никому, тѣмъ болѣе Богу, не нужно, а все остальное, всю свою жизнь, всю святыню своей души, принадлежащую Богу, отдавать Кесарю!» [Толстой, 562].

В результате население России разделилось на несколько полярных лагерей. Народный лагерь полурабов (т. н. «низы») оказался фактически исключён из политической (на Земский Собор 1649 года делегацию от крестьян уже просто не пригласили), творческой и интеллектуальной жизни страны. Праздный лагерь «верхов» так же не принимал непосредственного участия в развитии благосостояния страны, но уже, разумеется, по другим причинам. И лишь «униженное» [Васильчиков, 480] мелкопоместное дворянство (чуть более 1% населения), которому было нечего терять и нечем кормиться кроме как своим трудом, как могло, совершенствовалось в образовании и формировало значительную часть когорт учёных, литераторов, художников, архитекторов, политиков, археологов, мореплавателей, военных офицеров, гражданских чинов, промышленных администраторов и проч. Поскольку 10—15% людей рождаются с конструкцией мозга, позволяющей проявить те или иные таланты, а происходит это равномерно по всей популяции, – получается, приблизительно 98% потенциальных гениев России на протяжении как минимум нескольких веков было де-юре и де-факто просто выключено из интеллектуального, культурного, экономического и политического развития нашей огромной многонациональной страны. Можно оценить число пушкиных, грибоедовых, ломоносовых, чайковских, которые не смогли обнаружить, и уж тем более, – проявить свои таланты. Это была невероятная по степени своей бестолковщины растрата самых главных, видоспецифических (человеческих), богатств нашей великой многонациональной Родины.

В этой по-настоящему безумной социально-политической обстановке Александр Сергеевич Пушкин за свою короткую жизнь сумел создать современный русский язык, оставить великолепные исторические зарисовки и богатейший, до сих пор до конца не понятый и не реализованный литературный и интеллектуальный задел. Можно уверенно предположить, что современникам поэта не позволила разобраться в его творчестве крайняя общая темнота. Среди прочего осталось не прочитанным и центральное произведение отечественной литературы. Ни крестьяне, ни воспитанники иезуитов просто не были готовы к появлению литературного шедевра высочайшего уровня.

Причины, по которым «Евгения Онегина» не смогли растолковать советские пушкинисты, предположить нетрудно. Вероятно, по их внушению, друг декабристов Пушкин в своём многолетнем труде должен был описать идеальную героиню, которой в пару по определению полагался перспективный персонаж, будущий декабрист.

Однако по нормам уголовного законодательства СССР и просто по самому духу советского строя, «владелец земель и заводов», иждивенец, бездельник, социальный паразит и тунеядец [8, XXII], Онегин неизбежно был бы порицаем во всех смыслах этого слова. Парадоксальное возвеличивание его образа советской пушкинистикой должно, по-видимому, объясняться её политической ангажированностью и в конечном счёте, – недостаточной целеустремлённостью и профессионализмом самих литературных критиков. Безусловно, среди советских пушкинистов были идейные, смелые, умные и проницательные. Получается, такие по каким-то обстоятельствам оттеснялись на вторые роли. Всё это намекает на то, что, вероятно, все произведения отечественной литературы могут потребовать критического переосмысления.

Итак, наше право и наша обязанность – прочитать, наконец, Пушкина вдумчиво и «въ свѣтѣ нашего опыта определить смыслъ и ценность его поэзіи» [Гершензонъ, 210]. В ходе настоящего исследования перед нами стоит задача в том, чтобы разобраться в содержании, смысле и назначении главного шедевра отечественной литературы. По итогу работы мы планируем предложить версию толкования, которая целиком и в нюансах объяснит весь пушкинский шедевр, а также позволит вычленить из него сообразную уровню гения мудрость. Мы собираемся показать, что в выстраданном на протяжении как минимум 8 лет романе в стихах «Евгений Онегин» литературный гений в условиях жёсткой цензуры оставил потомкам своё творческое и политическое завещание. Для решения этой задачи нам необходимо будет вчитаться в каждую строку, проанализировать каждое слово. Всем тем уважаемым читателям, которые найдут повод покритиковать наше исследование, придётся пройти тем же путём. Таких любознательных исследователей с удовольствием приглашаем к продуктивному диалогу. В конце концов, великий поэт писал для всех нас.

Системные проблемы традиционных подходов в пушкинистике

А. С. Пушкин в плену у невежд.

Каждое десятилетие приносит поэтов, выдающих себя за

хранителей пушкинских навыков, и это неизменно самые плохие поэты.

Так посредственность распорядилась великим именем, монополизировала его и

сделала А. С. Пушкина самым постыдным орудием худшей литературной реакции.

В течение годов дело этого непринуждённого революционера, жизнерадостного

смельчака, этого пламенного оптимиста, двусмысленного, непристойного,

невоспроизводимого, непереводимого служило и служит до сих пор, чтобы

душить всё молодое, всё буйное, каков он был сам, всё свободное от

литературных приличий и беспощадно тормозить эволюцию русской поэзии.

И. М. Зданевич, 12.06.1924 г.

«Он стал излюбленным объектом изучения, перестав быть незамечаемым воздухом, которым д ы ш а т»

Г. А. Ландау [Руль, 3]

«Пушкина подчистили, возвели в генеральский чин и забыли. Ни одного серьезного исследования, ни одной даже приличной биографии XIX век нам не оставил.

Непонимание и равнодушие, окружавшие Пушкина в последние годы его жизни, все возрастали.

Не нашлось у него ни учеников, ни последователей»

К. В. Мочульский [Кризис]

Правила написания научных статей требуют ссылаться на труды признанных пушкинистов. Однако в процессе погружения в раздел литературной критики, который должен изучать наследие великого Пушкина, с большим удивлением сталкиваешься с тем, что не существует ни одного серьёзного исследования творчества великого поэта, которое не было бы раскритиковано в пух и прах, – доказательно или декларативно [Чумаков, 199—217]. Как выясняется, даже самые известные и признанные пушкинисты в разное время высказывали невероятно спорные, выраженно декларативные, полярные, а порой, – просто неадекватные суждения и даже признавали несостоятельность целых пластов предыдущих исследований своих коллег.