Нелюди, противостояние

Не так ужасен дикий зверь,

Как страшен недочеловек.

Тайга не пугала. Она поглощала полностью. Попадая сюда, человек становился частицей её. Такой же маленькой и хрупкой, как деревья, кустарники, птицы и звери. Даже самые свирепые и огромные (по человеческим меркам) звери казались песчинками в этом до конца не изведанном мире.

Цепочка живых существ передвигалась по таежным просторам. Точнее, полуживых – измотанных, голодных и подгоняемых страхом. Страхом пред смертью. Перед ее однозначностью – казнь. Трое были приговорены к расстрелу. Двое просто спасали свою шкуру в надежде избежать неминуемого попадания на фронт. Где также витала смерть. Хоть, возможно, и героическая, но беспощадная ко всем.

Побег. Он давал шанс выжить немногим. И уже двое из первоначальной группы лежали возле бараков лагеря, а тело одного висело в путанке колючей проволоки. Трупы не убирали – наглядный пример. Побег давал право выбора: встретить смерть в таежной глуши или от пуль на пути к свободе. Но даже эта смерть не была столь обреченной, как вынесенная приговором суда или трибуналом. Побег – рулетка.

Первые морозы снижали шансы на выживание и успех предпринятой попытки. Положительный фактор – сход вниз по реке на быстро смастеренном плоту. И уже не слышно лая собак, идущих по следу, криков солдат и выстрелов. В глазах засветилась надежда. Надежда на жизнь. На спасение.

– Привал! – раздался голос с металлическими нотками.

Быстрыми движениями собран сушняк. Первый костер с момента начала побега. Первый чай. Первый табак. И первые недовольства сквозь одышку.

– Раскудахтался, падла…

– Тише! Не сейчас…

Уголовники, закурив, держались в стороне. Лицо молодого, с шальными глазами и рандолевыми зубами, застыло в оскале. Более взрослый зека вытер лицо рукавом фуфайки и, взглянув пустыми глазами в небо, добавил затянувшись:

– Время придет…

Затем все вместе грели руки возле костра и пили, пуская по кругу, пахнущий землей чай. Даже сделали по глотку жгучей жидкости из армейской фляги – трофей, оставшийся от смертельно раненого охранника. Проводив руку, убирающую флягу, четыре пары жадных глаз посмотрели в глаза её хозяина. Не во всех взглядах огоньки жадности погасли. Это не секрет и для лидера группы. Майор был не только старшим по званию среди бывших военных. Было в нем что-то властное, не военное. Подчиняющее.

И старый уголовник, повидавший людей, читал это. Его это не пугало. Наоборот – интересовало. Но торопливость его младшего товарища заставляла задумываться над опережающими действиями.

– Кажется, оторвались… – Старый зека показал потемневшие от чифиря зубы.

–Не факт, – произнес один из политических, тоже бывший военный. – По какой из рек мы спустились, знал только Игнатьев, но его нет с нами. – Ёжась, он затушил самокрутку о сырой валун. – С его слов, одна из четырех возвращается к лагерям.

Игнатьев в данный момент висел на колючке лагерного предзонника. Он притягивал взгляд остальных зека и других обитателей лагерей. Он единственный не принял ни одну из сторон – ни политических, ни уголовников. Его врожденное недоверие сыграло с ним злую шутку. В последнюю секунду перед побегом уголовники назвали ему отправную точку, «изменившуюся» с момента окончательного утверждения плана. Это был первый раз, когда Игнатьев доверился. Так убрали потенциального врага.

– Так надо было колонуть его до упора, – взвыл Фикса, глядя на бывшего майора. – Вы же там шушукались за ширмой, голубки…

Взгляд холодных глаз «просвечивал» уголовника, как предмет неодушевленный.

– Остынь, Фикса, – одернул сотоварища старый зека. – Игнатьев знал: если он подробно опишет местность, он станет не нужен, а так он сыграл определенную роль в нашем спектакле – «псы» пошли в противоположную часть зоны…

В глазах бывшего майора на секунду загорелись искры и тут же погасли.

– Когда выдвигаемся, Ильич?– спросил лидера сиплым голосом третий политический. – Отдых тоже нужен…

Его слова прервал волчий вой. Он вызвал страх в глазах людей и ухмылку на лице Ильича. Ужасное звериное соло подхватил второй волк. Дуэт вселил панику в «побегушников».

– Вот и ответ, Андрей Сергеевич, вот и ответ. – И Ильич широким прыжком заскочил на заросший мхом валун и побежал.

Остальная четверка чертыхаясь последовала за ним.

Свобода каждому представлялась по-разному.

Старый зека по кличке Портной (странная для уголовного мира аналогия с судьями, что «шьют» дела), узнав о существовании ребенка из письма давно забытой заочницы, бежал к дочери. Устав от всего, он хотел прижаться к подростку с длинными косичками и вручить ей награбленное золото, не найденное «легавыми». Его одолевали неизвестно откуда возникшие угрызения совести и периодические вспышки туберкулеза.

Для Фиксы они шли к новым горизонтам блатной романтики. Малины, падшие женщины и все остальное… Его здоровье не было подточено лагерями и вольными разгулами. Он рассматривал политических как лишний балласт или как необходимые в пути «консервы». Понятие морали, соответственно, было недоступно этому индивидууму.

Андрей Сергеевич – бывший начальник продовольственного склада одной из военных частей – преследовал ту же цель, что и Портной. Он бежал отдать наворованное им своей семье. Жена и двое сыновей прислали весточку из эвакуации.

Двумя остальными двигала месть. Капитан милиции в первые дни войны был арестован по доносу коллеги, увидевшего в этом единственный способ подъема по карьерной лестнице. В месть было заложено все то, что бывший мент увидел и испытал на пересылках. Те чувства, те эмоции, что были пережиты во время ожидания приведения смертельного приговора в исполнение.

Ильич – пограничник, начальник заставы – покинул расположение части за несколько часов до начала войны. Его сняли с поезда на полпути. Он не смог объяснить мотивы своего поступка перед трибуналом. Личные мотивы. Была затронута честь его жены. Вести в родном городке распространялись очень быстро. Сейчас он двигался к источнику их распространения. Он верил в успех второй попытки. В справедливость. В знаки судьбы, одним из которых считал то, что до сих пор не был расстрелян.

Свела их судьба в одном из бараков. И побег друг без друга был невозможен, так как был сложен в силу ряда причин. Неудача в начале побега отдала преимущество политическим. Но и малая часть уцелевших уголовников была опасна.

– Ты можешь шарить только у девок под юбками, да по карманам рабочего класса, – остужал шепотом Фиксу на очередном привале Портной. – В тайге ты потеряшка, а он военный погранец, это его стихия… Не время еще, не время…

Ильич не только распознавал знаки и хорошо читал местность, видя ее в графическом изображении, но и знал людей. Одергивание молодого зека старым, было для него очевидным, как и то, что без него они в тайге слепы. Поэтому у него есть время.

Третьи сутки пути снизили скорость передвижения группы. Не хватало сна, тепла и еды. Запасы были контролируемы, но заканчивались. Ильич давал людям больше отдыхать, видя, как быстро устают бывший начсклада и старый уголовник. Они становились обузой. И он видел это еще до начала побега. Как и видя неравенство в группе, отдал двух уголовников на растерзание охраны лагеря и их собакам. Он знал, что Игнатьева уберут зеки как неопределившегося, поэтому сделал ответный ход.

– Надо что-то решать с ними, – кутался в лагерную фуфайку Семенов, бывший милиционер, когда они с Ильичом черпали воду из канавы. – Потом может быть поздно…

– Они не дети малые и орудуют заточками профессионально. – Ильич понимал: для зеков не было секретом, кем был Семенов на воле. – Не думай, что Портной он, потому что шитьем занимался – пришил он народу достаточно, тонким стержнем, с ушком, как у иглы… И висит он у него сейчас под фуфайкой на веревке.

Семенов собрал промерзшую клюкву в руку, съев и поморщившись от кислоты, проговорил:

– Любишь ты подбодрить, Ильич. Почему и дорог. – Он заглянул в зеленые глаза Ильича. – Знаю я все про него, только и я ждать, пока меня на лоскуты резать начнут, не буду, повидал я ворья всякого за годы службы…

Ильич посмотрел на удаляющуюся фигуру Семенова и представил его в форме идущего по коридорам власти и сплюнул. Он был из другого ведомства и любви к служащим в органах испытывал ровно столько, сколько и к уголовникам. Тем более, что человек, нанесший оскорбление его жене, был следователем по особо важным поручениям.

Сумерки сгущались очень быстро, заботливо окутывая лес. Крикнула где-то таежная птица. Из-за верхушек нетронутых буреломом деревьев показалась луна. Повеяло дымом, и Ильич увидел разгорающийся костер. Донесся приглушенный говор сотоварищей. Он отправился к ним, разрабатывая в голове менее кровавый план избавления.

К ночи температура понизилась. Все прижались ближе к костру, молча смотрели в пламя. Каждый видел в нем встречу со своей целью. Пахло табаком и лесом. Свет от костра проявил улыбки на некоторых лицах. До сидящих возле костра донесся голос Ильича сквозь сладкую дрёму:

– Дежурим по два часа. Я первый, потом Сергеич и Семенов, затем остальные…

Кто-то забормотал во сне. Раздался храп, заглушающий треск костра. Ильич подкинул дров. Пламя обняло свежие корявые отростки деревьев.

– Твари! – Крик Фиксы эхом разлетелся по тайге. – Вонючие твари! Портной! Они ушли…

Старый уголовник невероятно быстро оказался возле Фиксы.

– Глохни! – Портной схватил его за горло цепкой рукой. – Визжишь, как потерпевшая торговка на рынке.

Ему хватило беглого взгляда: костерок дотлевал в утренней мгле. На камнях лежала фляга и небольшой мешок с сухарями.

– Разошлись наши дорожки, разошлись…

– Что делать, Портной?– прохрипел Фикса, глядя в глаза старого уголовника.

– Ушли часов шесть назад, – бормотал под нос Портной, рассматривая следы, оставленные возле костра. – Далеко ушли, шаг у них хороший, военный. Не догоним. Ах, майор, майор…

– Что ты там бормочешь, старая грымза? – раздался крик за спиной.

Развернувшись, Портной увидел за спиной Фиксы огромный силуэт, сливающийся со стволами деревьев. Заточка вошла под ребра молодого зека. Оглянувшийся на медведя Фикса повернул голову и посмотрел в глаза Портного.

– Старый, ты чего…?

Раздался рык. Портной оттолкнул падающее тело Фиксы в сторону медведя. Бурый не изменил позы. Он смотрел на копошащегося человека. Тот собрал пожитки и попятился, выставив перед собой заточку, уходя вглубь тайги. Медведь, принюхиваясь, медленно двинулся к лежащему телу человека.

Бывшие военные и бывший представитель органов покрыли большое расстояние. Отдыхали на привале в редких, пробившихся сквозь еловые деревья лучах солнца. Они еще грели. Сбежавшие подставляли лица солнцу и вдыхали свежий осенний воздух. Семенов вслушивался в шорох оставшейся кое-где промерзшей листвы.

Ильич с трудом оттащил его, увидев, как тот склонился над старым зеком на месте последней ночевки. Пограничник знал, что тайга сделает все сама.

Ильич только раз видел карту это района. В кабинете начальника лагеря.

– Ну… у меня тут много нарушителей и диверсантов, – издевался в открытую хозяин кабинета. – Будем работать вместе?

– Так мне партия выписала льготный билет, в один конец…– Ильич выпил стопку водки, налитой из графина размером с самовар. – Здесь дорога только молодым и здоровым…

– Ну-ну, – ухмыльнулся сытым лицом майор. – Да и положение не обязывает – приказа-то на тебя всё нет и нет.

– Ну, на нет и суда нет…

Взгляд Ильича притянула интересная развязка рек, находящихся возле лагерей. Если бы не этот замысловатый узор, напоминающий рукоделье матери, он вряд ли бы знал, в какую сторону им двигаться.

– Подъем. На том свете отдохнем…

Группа шла вдоль реки к ее узкому месту. Переход через бурный поток давал возможность на вновь сооруженном плоту спуститься по другой реке. И выйти к юго-западному направлению. Там их будут искать меньше всего. Это даст огромное преимущество перед преследователями.

Разыскную команду Ильич давно списал со счетов. Его беспокоил Портной со своим взрывным напарником. Было что-то в старом зека, что говорило: это не последняя их встреча.

Они вышли к предполагаемому месту переправы. Даже на первый взгляд гряда камней говорила, что переход через реку хоть и сложен, но возможен. Это вызвало радостные улыбки на лицах. Ильич и сам ощутил облегчение. Это казалось реальной свободой. Не преследование бешеными псами – как людьми, так и животными. Не негласное противостояние с урками. Это свобода. В холодных брызгах воды. В морозном воздухе. В сгущающихся сумерках.

– Переход сегодня, плоты и спуск завтра! – Голос Ильича звенел среди шума реки.

– Есть, командир!– по-военному отдал честь Семенов.

Лица милиционера и начсклада светились. Они, видимо, до конца не верили в запланированное Ильичом. Такими он запомнил их навсегда.

Перешли не без трудностей, но быстро. Семенов едва не ускользнул в поток за мешком с остатками провианта. Выпив из фляги и растеревшись остатками, едва подсушив одежду, почти прижались вплотную к костру.

*

Людвиг вернулся с восточного фронта. Повышение по званию. Погоны оберштурмфюрера и железный крест притягивали взгляды людей на заполненных улицах Берлина. Все видели героя в молоденьком офицере. Все, кроме матери. Гертруда встретила сына на пороге их небольшого и уже слегка поникшего поместья. Матери было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что произошло с сыном за промежуток в два месяца. Точнее, что сделал он. Всхлипывая, она отхлестала его по лицу своей морщинистой рукой.

– Не надо, мама. – Людвиг перехватил ее руку и нежно прижал старушку к себе. – Это рано или поздно должно было случиться. Ты же знаешь…

Она еще долго рыдала, сгорбившись возле кованого забора, ломая от досады ветки ею же подстриженного кустарника.

Сидя напротив сына за ужином в свете свечей, она задала лишь один вопрос:

– Кто это был?

Взгляд синих глаз сына застыл на пламени свечей. Он махнул вилкой в воздухе, словно дирижерской палочкой в такт звукам доносящейся музыки.

– Это был солдат, мам, спешу тебя уверить, такой же солдат, как и я…

Людвиг скинул кусок недоеденной телятины на пол собаке. Отпил вина и мягко проговорил:

– У меня короткий отпуск, и мне надо развеяться. – Он, сняв салфетку и бросив ее на стол, театрально поклонился. – Я приглашен на вечер! Ты помнишь Георга? Мы учились вместе. Его младшая сестра окончила музыкальную школу по классу фортепьяно, грядет большой концерт, и я среди званых гостей.

Гертруда уронила руку на колени. Вилка упала на пол. Сын оказался рядом. Подняв прибор и поправив челку, он взглянул в блеклые глаза матери.

– Когда обратно? – раздалось чуть слышно.

– Завтра…

Она поправила белокурые волосы сына и зарыдала снова, закрыв лицо руками. Она просидела за столом всю ночь. Это была самая долгая ночь в ее жизни.

Людвиг был в центре внимания. Его просили рассказать о героических подвигах, о русских, о ближайших перспективах, о точной дате завоевания и порабощения вермахтом второсортных наций. Молодой человек вглядывался в светящиеся глаза и лица, понимая: как все они далеки от истины – они видят в войне лишь триумф и его празднование. Они даже не предполагают, как воняют окопы, что такое вши и как быстро распространяется запах неубранных трупов.

Даже офицеры, старшие его по званию, но застрявшие вдали от фронта, смотрели на него как на реликвию. Тем более, это был их знакомый. Или знакомый их друзей или родственников. Что говорить о женской аудитории. Взгляды полны восхищения и обещания любви до гроба. Людвиг танцевал со всеми. Он был нарасхват.

Складывалось впечатление, что он был виновником торжества, а не эта милая, с припухшими губами шатенка. Марлен. Он помнил ее пухлой милой глупышкой, которая строила ему глазки, когда он приходил в их дом после учебы. Она уже тогда оказывала знаки внимания, принося ему с кухни земляничные пирожные. А они смеялись с Георгом над ее смешной дикцией.

Теперь же она стояла возле своей матери, с томными глазами поглощая каждый жест, каждый взгляд внезапно появившегося героя. Она рвала салфетки, ревниво глядя на очередную партнершу, кружащую с ним в танце. Он видел это. И это кружило ему голову.

Людвиг не хотел останавливаться. Не хотел слушать расспросы о перспективах армии. Не хотел рассказывать – он устал. Он хотел лишь одного. И с каждым па танца он шел к этому. Когда музыка затихла, он отказал новой партнерше и, поклонившись публике, извинился и призвал всех попросить милую Мадлен исполнить одну из сонат, которая возвысила ее над всеми остальными конкурсантками.

Мадлен, слегка покраснев под аплодисменты, сделав неуклюжий шаг к роялю, остановилась. Но собравшись, грациозно поплыла к инструменту. Она села за него. Собравшиеся выдохнули. Людвиг затаил дыхание.

Играла она божественно. Не раз слышимая всеми мелодия известного мастера была слегка переделана девушкой. Она наращивала и замедляла темп, добавив несколько нот и пауз.

Георг схватил Людвига за руку и прошептал:

– Посмотри на ее руки, они великолепны, красивы и быстры…

– А я помню их измазанными земляничным вареньем…

Они оба прыснули от смеха. За что попали под критические взгляды и шиканье собравшихся.

Людвиг уже не был всеобщим героем. Мадлен. Мадлен заставляла своей игрой наслаждаться, переживать и восхищаться. Кто-то даже вытер слезу. Все-таки музыка! Она вечна. Неповторима и созидательна. А не разрушающая, как война и ее герои. Герои, несущие смерть.

Шквал оваций. Аплодисменты не затихали. Людвиг тоже рукоплескал, сбивая сухость желания игристым вином. Мадлен нашла взглядом Людвига и дала понять, что играла для него.

– Не пирожные, конечно, но…– пробормотал он.

– Что? – Людвиг услышал над ухом голос Георга.

– Бис! – крикнул он в ответ.

И толпа подхватила его. Мадлен вновь взглянула на Людвига. Во взгляде читалось желание и что-то многообещающее и бесконечное.

Не выдержав, он выбежал из особняка друга. На ходу он рвал пуговицы рубашки и вдыхал свежий воздух. Затем его рвало. Он долго боролся с рвотой, стоя на площади под вымпелами с символикой третьего рейха.

Сын появился под утро. Он долго смотрел в иссякшие глаза матери. Что-то лепетал несвязанное. Гертруда почувствовала все. Она проводила его до калитки. Она смотрела вслед уходящему на фронт сыну. Она видела его в последний раз.

*

Ильич проснулся от тяжести в голове. Голова гудела, как двигатель улетающего самолета. Боль била пульсацией. Веки с трудом раскрылись. Было светло и пахло паленым. Он увидел спину в фуфайке. Дернулся, но руки были стянуты за спиной.

– Очухался…– голос Портного пришел издалека.

Ильич пытался что-то сказать, но раздалось лишь мычание.

– Да-да, и тебе доброго утра.

Он увидел близко глаза старого урки и его седую шевелюру.

– Позавтракаешь? А то одному неудобно как-то…

В ответ раздалось лишь протяжное мычание.

– Да… Я тоже с утра без чая не могу.

Портной передвигался быстро. Или так казалось Ильичу. Пахло чем-то далеким и знакомым. Лицо уголовника вновь появилось перед глазами и, застыв портретным кадром, смазанное, исчезло. Ильич успел рассмотреть седую щетину, росшую клочками на лице Портного и его шевелящиеся губы.

– Скажу тебе, Семенов как человек был говно, так и сам жестковат…– Портной уже более четкой картинкой предстал перед Ильичом. – Да и смердит как-то от него….

Ильич вгляделся в стабилизирующуюся картинку заднего плана – раскромсанные тела его сотоварищей лежали в неестественных позах.

– А вот складской ничего: чувствуется, что жрал какое-то время хорошо…– Он поднес к лицу Ильича кусок мяса, свисающего с небольшой деревянной рогатины. – Отведаешь?

Ком, подкативший к горлу бывшего пограничника, вырвался наружу. Затянутые за спиной руки уперлись в кору дерева и причинили боль. Он стиснул зубы. По подбородку текла желчь.

– Ну-ну, нежный ты, погранец, а с виду сила в тебе немереная…

Несмотря на гул в голове, Ильич уже четко видел и слышал суету приготовлений Портного. Уголовник знал это и говорил с ним или… с самим собой.

– Подсобраться мне надо… Дорога дальняя, благо соль есть….

Ильич искал глазами тело Фиксы, но не находил его. Да и молодой горячий зека не оставил бы в живых пограничника. В его взгляде всегда читалась только ненависть к нему. Неясно было и то, почему Портной не убил его. Из-за этого представления?

– Мне же к дочурке надо! Подергать ее за косички перед смертью, а ты меня подыхать оставил…– Портной показал в оскале прочифиренные зубы. – Только не знал ты, что по малолетке поскитался я по сибирским просторам с папаней – село наше было в глуши… Да и по лесосплавам помотало меня, знаю лес я, знаю…

Портной ткнул в шею Ильича острой заточкой и посмотрел в его глаза. Во взгляде уголовника отразилось серое небо и неподдельный интерес.

– Мутный ты, как вода в трясине, такой же непроходимый. – Портной вглядывался в глаза Ильича, смердя запахом изо рта. – И страха в тебе нет, как будто видел всё, знаешь всё и прикоснулся ко всему. Демона в тебе чую…

Портной отстранился от Ильича и вновь занялся сборами. Ильич почувствовал запах заваренной травы.

– Я тебе оставлю здесь кое-что, не малой – разберешься… – Портной предстал перед Ильичом с вещмешком, смастеренным из лагерной робы. – Правда, гости тут шляются разные, точнее хозяева тайги, так что не рассиживайся тут, как на этапе!

Старый зека оскалился еще раз в улыбке и довольно ловко перепрыгнул через сломленный ствол дерева.

– Эй! – прохрипел Ильич.

Но в ответ только затихающий смех и шорох шагов. В воздухе пахло угасающим костром, мясом и смертью. Ильич провалился в забытье.

*

Людвиг сидел в офицерском купе поезда, что шел в сторону пункта сбора его группы. За окном поезда – белорусская железнодорожная станция. Военная техника на платформах, вагоны с солдатами и военнопленными. Машины с символикой красного креста, подвозящие к поездам раненых. Бело-красная масса издавала стоны, которые были слышны в купе. Раненые притягивали полные сочувствия взгляды солдат и офицеров.

Людвига это умиляло. Эти герои нации, получив ранения в боях с русскими, отправлялись в лазареты, а кто-то после лечения – в отпуск домой. Как еще недавно он, они станут всеобщими объектами внимания. Но ненадолго. Первенцы. Первые во всем всегда вызывают интерес. Потом они смешиваются с толпой, становятся частью ее.

– О чем вы думаете, Людвиг? – Капитан налил шнапса и предложил выпить. – Ваши глаза светятся, вы или влюбились, или вспомнили что-то очень приятное… Девушка?

– Да, – улыбнулся Людвиг, выпивая жгучую жидкость, – я помню ее маленькой, играющей в куклы. В отпуске я увидел Мадлен повзрослевшей. Такая красавица. Вспоминаю ее руки, ее запах…

– Ну-ну, солдат, – капитан постучал по спине Людвига, закашлявшегося от выпитого спиртного, – это отличный шнапс. А ваша девушка дождется своего героя. Не так ли, Альберт?

– Да, – сказал слезающий с полки оберлейтенант-танкист, – героические подвиги кружат головы девушкам. Еще полгода назад моя Марта была неприступна, как крепость, за пять дней она успела пасть, как бастион, и женить меня на себе!

Они рассмеялись и выпили еще раз вместе. Поезд тронулся, унося их на восток. Раздался звук губной гармошки из соседнего купе. Глаза Людвига все еще улыбались, когда он поднимал шнапс «За победу!», «За фюрера!», глядя на растянутые в ухмылке слишком пухлые губы танкиста.

Из-за перегрузки железнодорожных веток и частичных разрушений Людвиг задержался в дороге. По прибытии его вызвали в полевую жандармерию. Один из «цепных псов фюрера» стоял перед Людвигом, который не отрывал глаз от металлического горжета, висевшего на шее жандарма.

– Вы опоздали, Краузе!

– Проблемы с транспортным сообщением, знаете ли…

– Знаю!

Высокий рост майора позволял смотреть сверху вниз. Он, скинув кожаный плащ и перчатки, сел на дубовую скамью фронтовой землянки. Бывший штабной пункт русских.

– Отто!

Прибежал тощий подчиненный жандарма. Людвига смутило то, что на входе в землянку его встретили два крепких ефрейтора жандармерии.

– Стенографируй! – Майор выпил принесенный ему шнапс.

Он с минуту смотрел в глаза Людвига, еще минуту листал бумаги в папке.

– Чем занимается ваше подразделение, Краузе?

– Я не могу отвечать на подробные вопросы, – Людвиг улыбнулся, глядя в глаза, наполненные неприязнью, – и вам это известно, господин майор!