- -
- 100%
- +
1
Вот и ещё один мир. Холодный. Неуютный. Я стою на высоком утёсе над городом, а пронзительный ветер бьёт мне в грудь, стараясь опрокинуть, смять, раздавить. Ничего у него не выйдет, конечно. Я слишком тяжёлая глыба чтобы подчиниться какому-то ветру. Я в любой момент могу усмирить его, могу остановить, могу убить, навеки разъединив воздушные потоки, превратив его в горстку жалких холодных воздушных струек. Но он всё равно пытается. Храбрость это или глупость? Первое достойно уважения, второе лишь вызывает жалость. Он бросает мне вызов, и нагло смеётся у меня над головой. Его стоило бы развоплотить уже за одно это. Но я не стану с ним ничего делать. Я пришёл в этот мир не за ним, и не мне осуждать его безрассудство.
Холодно. И неуютно. И я был неправ: всё же этот ветер кое-что может. Например, проморозить меня до костей, до самого костного мозга, превратить в ледышку и заставить сверкающие снежной белизной зубы отбивать весёлую барабанную дробь. Я зябко кутаюсь в свои крылья – по привычке, конечно, сталь не спасает от холода, не спасает от проникающего сквозь малейшие щёлки ветра. Но так всё же лучше, чем без них.
Над городом занимается рассвет. Сквозь редкие тонкие облака робко проглядывает первый лучик солнца. Он окрашивает далёкие крыши домов в розовый, алый, насыщенно-красный цвета. Дворец в центре города, со стенами, сложенными из белоснежного мрамора, кажется почти бордовым – цвет спелой вишни, или же только что пущенной крови.
Я часто прихожу в мир на рассвете. Рассвет, настоящий рассвет, это то особое время, те редкие мгновения, когда мир просыпается от холода и безнадёжности ночной тьмы и, обновлённый, встречает новый день. Это время древней магии и великих свершений, время новых надежд и новой веры. Это время пересменки, когда тьма уже ушла из мира, а свет ещё не заступил на пост. И каждый камень, каждая травинка в мире чувствует это. Рассвет – всегда маленькое чудо, обыкновенное, и потому особенно дорогое.
Я часто прихожу в мир на рассвете. А покидаю его глухой ночью. И каждый раз меня провожает буря. Жестокий, стремящийся опрокинуть, сломать, раздавить, ветер; ледяной, но обжигающий пламенем самой Преисподней ливень; без промаха бьющие молнии, стремящиеся затмить одна другую… Буйство стихии, символ безнадёжности, знак того, что нельзя убежать от Судьбы. Что как бы ты ни был высок, всегда найдётся тот, кто выше тебя. Что как бы ты ни старался, нельзя изменить предначертанный тебе путь.
Люди говорят, что на рассвете, в эти короткие мгновения, отделяющие Тьму от Света, а Добро – от Зла, каждый, если очень сильно захочет этого, может заглянуть в слепые глаза своей судьбы. Если хватит духу. Заглянуть и попытаться изменить свою дорогу, бросив вызов бесстрастному Властелину.
Врут, конечно, бессовестно врут во тьме насквозь прокуренных кабаков и воняющих гнильём подворотен, врут, обильно потея от беспричинного страха, древнего, как сама жизнь, свистящим шёпотом выплёскивая свои беспомощные надежды. И это та черта человеческой души, которую мне никогда не понять. Человеку нужно во что-то верить, иначе ему становится слишком страшно жить. Ему нужно считать себя хозяином своей дороги, он никак не может смириться с тем, что в этом мире есть лишь один хозяин. Не все они так безнадёжны. Большинство принимает судьбу с должным смирением. Но всегда есть те немногие, что не могут, или же не хотят смириться. Кто пытается изменить что-то в этом мире. Зачем Тот, чьё имя не нуждается в титулах и пояснениях, создал их такими? Такими лживыми, такими трусливыми, такими… странными? Ведь нельзя изменить свой путь, ведь так сказал Тот, кто вправе. И нельзя заглянуть в глаза Судьбе. Лишь умирая, в тусклых гаснущих глазах Вечности можно найти отражение своей уже прошедшей жизни. Зачем пытаться совершить невозможное? Мне не дано понять глупость людей.
И всё же… я часто прихожу в мир на рассвете.
* * *
Обычный… грязный… воняющий отбросами город. О чём говорит его запах? Тухлой рыбой доносится отовсюду запах тупости и самодовольства, запах разжиревших, запершихся в своих домах… не людей, животных, жадно предающихся своим низменным удовольствиям. Удушающим, перехватывающим горло запахом прокисшего уксуса, если только уксус может так прокиснуть, тоненькой струйкой мочи тянет со всех сторон запахом страха. Страха перед хозяином и перед рабом, перед господином и перед собственной охраной, перед каждой бродячей облезлой кошкой, но прежде всего – перед самим собой. Страха остаться наедине со своей судьбой.
Грязный город, мерзкий… я иду по дышащим в затылок улицам и дворам, по крикливо-злым базарам и ухмыляющимися висельниками площадям, по прижавшимся к земле чердакам и разросшимся и жадно пожирающим души подвалам. Я всегда стараюсь хоть ненадолго окунуться в атмосферу чужой жизни, почувствовать её биение, своими собственными ноздрями ощутить наполняющие её смрад и зловоние, прежде чем начать… выполнять свою работу. Наверное, мне уже давно стоило бы оставить это бесполезное занятие и отдать всего себя делу. Я был во многих мирах, я ходил по многим улицам и видел многие солнца. Я много раз окунался в чужую жизнь, и каждый раз убеждался, что она так же страшна и неприглядна, как мне и казалось. И всё же я всегда брожу по чужой земле, просто так, без цели. Я много раз задавал себе вопрос «зачем?», и много раз находил сотни удобоваримых ответов. Но главный, истинный ответ так и остался за посеребренной завесой тайны. Зачем?..
День превратился в вечер, а вечер почти перешёл в ночь. Ноги вынесли меня на небольшую площадь; когда-то вымощенная полированной, наверняка ярко сиявшей на солнце брусчаткой, сейчас она вся покрыта толстым слоем грязи и мусора. На одной из куч облезлые бродячие коты дерутся за полусгнившую голову рыбы. Высокие стены домов нависают над маленькой забытой всеми площадью, хищными птицами падая сверху. Над головой остался лишь маленький клочок неба. Небо… оно всегда манит, игриво подмигивает звёздочками и дарует силу пережить липкие объятия ночного мрака. Но здесь даже оно кажется тусклым и блёклым. Кажется, даже оно, всепонимающее и всепрощающее, отвернулось от этого мира.
На противоположной стороне видна серая потрескавшаяся стена. Кто-то когда-то пытался сделать её белой, но это было так давно, что следы той давней попытки почти неразличимы. По бокам от высокого входа стоят две разбитые статуи. Вырезанные из легчайшего белоснежного мрамора невинные девушки мило улыбаются, приглашая войти. Вернее, улыбались, пока их не осквернили и не изуродовали чьи-то грубые похабные руки. Изнутри доносятся крики.
Несколько осторожных шагов, несколько шлепков по дряни столь однородной, что теперь не поддаётся опознанию, и я внутри. Когда-то это здание было местной церковью. Тоже статуи, с разбитыми до неузнаваемости лицами. Искорёженный алтарь. На стенах фрески из местного бытия, под слоем грязи и копоти кажущиеся злобными пасквилями на самих себя. Ряды сломанных скамей. Выбитые и уже успевшие почернеть от времени окна. Или это постаралось не время, а огонь? У стены жалко плачет старик в изорванном грязном балахоне. Его лицо густо залито кровью, лишь белки глаз разбитыми яйцами сверкают во тьме. Над ним стоят двое столь же грязных оборванцев. Один из них держит факел, и тени причудливо играют на их лицах. На алтаре жалобно всхлипывает черномазая девчонка, лет пятнадцати. На ней пыхтит ещё один оборванец… десяток других ждёт своей очереди…
Я тихо отступаю в тень и выхожу из церкви. Из навечно осквернённого святилища богов столь же древних, как и сам этот мир. Отвратительный, омерзительный, гадкий, стелющийся перед сильными и беспощадный к слабым. Мне больше не хочется бродить по нему. Всё что нужно я уже увидел. Скоро сюда придёт Тот, кто вправе судить. Судить и карать. Наверное, мир чувствует это, и, не думая о завтрашнем дне, старается урвать как можно больше от этой жизни. Ещё капельку удовольствия, ещё чуть-чуть, пока ещё есть время…
Воздух в этом мире уже пахнет гнилью. Люди этого ещё не ощущают… пока не ощущают… но окрестные собаки уже начали выть в небеса в порыве безнадёжной мольбы. Это бессмысленно, их не простят. И людям не будет легче, ведь когда делишь вину с тем, кто тебя любит, она возрастает вдвойне. Но они всё равно воют. Зачем?..
Гниль, терпкий запах человека, который ещё дышит, но на которого уже начинают садиться зелёные мясные мухи. Смрадом несёт отовсюду. Ненависть, боль, желание, страх… сильнее всего пахнет из центра города, из сверкающего белоснежными стенами дворца. Быть может, ты тоже чувствуешь что-то, повелитель здешнего мира? Сегодня утром стены твоего дворца казались бордовыми. Тогда их окрасил рассвет. Сейчас же…
– Серые боги покарают вас, нелюди! – раздаётся позади хриплый голос того грязного священника в порванной рясе. Следом доносится приглушённый расстоянием глухой шлепок. Как будто тяжёлый кованый сапог попал по чему-то достаточно твёрдому, но в то же время не столь звонкому как металл. И я чувствую, как душа старика уходит из этого жалкого мира.
Я невольно передёргиваю плечами.
* * *
Большая часть стражи разбежалась, как я и думал. Меньшая, слишком глупая, чтобы бежать, или слишком жалкая, чтобы предать господина, умерла быстро. В воздухе пахнет грозой. Этой ночью я уйду из этого мира, и мир знает это. И копит силы, чтобы потом в бессильной злобе выместить обиду на тех, кому он в силах отомстить.
Он сидит в тронном зале. На высоком троне, сложенном из выбеленных временем и стараниями резчиков костей. Мои пальцы оставляют пять кажущихся почти коричневыми отпечатков на высоких дверях из белого дуба. Вокруг застыли неприступными изваяниями пятеро стражников. Самых верных. Самых лучших.
Последний отблеск солнца пойман сверкающей стальной круговертью и отброшен тысячью маленьких солнечных зайчиков, слишком слабых, чтобы подарить тепло. Бесполезных и тихо умерших на жадно впитывающих кровь некогда белоснежных стенах.
Костяшки пальцев, которыми он схватился за подлокотники трона, побелели от напряжения. А взгляд мечется между мной и одной из стенных панелей, всей душой рвясь к ней, но неизменно возвращаясь ко мне. Неужели он ещё надеется спастись?
– Сир … но обойдёмся без громких титулов, – я небрежно салютую ему своим клинком.
Его пересохшие губы силятся выдавить что-то, но лишь безвольно трясутся в безнадёжной дрожи перед неизбежным.
– Вам была предназначена великая судьба, сир, – в моих устах благородный титул звучит издевательски. – Путь мудрого правителя, покровителя искусств и наук. Стезя разумного учёного, образованного и просвещённого. Вы должны были подарить своей стране процветание, богатство и мир. И счастье.
Но вы предпочли силу и власть. Вы поставили желание приказывать и отменять, казнить и миловать, видеть страх и преклонение в чужих глазах выше своего долга. Вы утопили этот мир в крови. Ваши враги проклинают вас и боятся, ваши люди ненавидят и тоже боятся. И лишь мёртвые безразлично улыбаются из глубин вашего трона.
Вы искривили свой путь и избрали пути за многих и многих других. Вы не оставили право выбора никому кроме себя.
Можете ли вы сказать что-нибудь в своё оправдание?
– Я… я… – пытаются прошептать безвольные губы. Безуспешно. Только тело в безнадёжной попытке спастись бросается к той самой резной панели.
* * *
Мне часто приходится убивать в спину. Обычно я оставляю жертвам достаточно времени, чтобы понять, что происходит и кто я такой.
Я чужой кровью выжигаю на стене свой Знак и ухожу. На пороге почему-то оборачиваюсь. Как ни странно, но глаза мертвеца открыты и смотрят вперёд. Как раз на меня, или точнее сквозь меня.
Я пожимаю плечами и аккуратно притворяю за собой тяжёлую дверь белого дуба.
2
Я сижу на склоне высокого холма, и смотрю на раскинувшийся передо мной город. Он, наверное, даже показался бы мне красивым, если бы дым многочисленных пожаров не застилал небо. Каждый мир пахнет по-своему. Предыдущий пах гнилью и смрадом. В воздухе же этого я чувствую корчащиеся в безжалостном огне высокие ели, плачущие горькими слезами срубленные сосны, распаханную не знающим устали плугом землю, грязную реку, в которую окунаться противнее, чем в выгребную яму. И ещё лёгкий, витающий всюду сладковатый запах горящих заживо людей, их крики, мольбы, посулы, угрозы, молитвы… ничто не останется незамеченным, и ничто не станет забытым.
Город был взят два часа назад, и отдан на разграбление. Толпа грязных смердящих варваров, по какому-то странному недоразумению именующая себя рыцарями, силой взяла прекрасный град и теперь хочет развлечься всласть. Пока ещё может. Пока ещё остались белокаменные неразрушенные города и беззащитные жители, которых можно безнаказанно убивать и насиловать.
Не думаю, что они заглядывают в будущее дальше следующего дня, но даже они понимают, чувствуют, чуют звериным чутьём, что когда-нибудь этому придёт конец, и их орущим, вонючим бандам придётся схватиться друг с другом за жалкие остатки былой добычи. А последний из них, самый сильный, самый жестокий, безжалостный и отвратительный, проживёт достаточно долго, чтобы умереть от голода, а не от удара чужой руки. И они стараются урвать как можно больше, пока ещё могут.
А ведь мир мог быть совсем иным…
Я читаю чужие судьбы, я знаю, что было предназначено каждому из них, и каждому из тех, кого они убили. Долгая и счастливая жизнь, любящая супруга, милые послушные дети, достаток и довольство… Почему, когда, как всё пошло не так? Я знаю ответ…
* * *
Я поднимаюсь и иду по дороге в город. Трое из банды, оставленные охранять ворота и оттого особенно злые, пытаются меня задержать. Я мог бы убить их, покарать за дерзость, мне это не стоит ничего. Но я пришёл не за ними. И я просто расправляю отливающие смертоносной синевой крылья, и они постыдно бегут, оставляя за собой удушливый запах чужого страха. Страха передо мной. Этот смрад уже стал мне привычен, почти заменил воздух. Я дышу только им, он сопровождает меня везде, в каждом мире. Трусливые жалкие твари, по недоразумению зовущиеся разумными.
Я иду по улицам. Огонь, жадно лижущий дерево и камень; дым, удушливо-чёрный, плотными клубами стелящийся по земле; жаркий иссушающий ветер. Призраки, пляшущие в расплывающемся мареве костра. И тела, всюду тела. Женщины, старики, дети. Все, кто был слишком слабым или немощным, чтобы подняться на стены. Им всем досталась жестокая смерть. А может быть им повезло, ведь они уже умерли, и теперь варвары могут лишь надругаться над их жалкими телами. Души же их ушли в лучший мир, тот самый, куда так легко попасть, и откуда так сложно уйти. Живым – рабам – хуже.
* * *
Город мёртв, опустошён, разграблен и разрушен. История знает много городов, восстановленных, отстроенных заново из развалин. Но этот город не из таких. Огонь скоро угаснет, пожрав всё, что только можно пожрать. И на месте когда-то прекрасного, весёлого, пышущего жизнью и радостью города останется лишь кучка жалких развалин. Закопчённые дочерна стены зданий, потрескавшиеся от жара пламени. Осыпавшиеся разноцветным дождём мозаики. Рухнувшие внутрь своих башен позолоченные купола. Потерянно бродящие по заваленным улицам призраки. И сладковатый запах сгоревших заживо людей, который будет витать над этим местом, даже когда сами камни обратятся в серую пыль времён.
Мне нечего больше делать среди остатков былого величия и процветания. Мне нечего больше делать в этом мире. Лишь осталось завершить то, ради чего я пришёл.
* * *
Лагерь разбит на склоне высокого холма. Грамотно разбит, по всем правилам военной науки. Только вот не от кого защищаться. Уже.
Снизу холм игриво огибает полноводная быстрая река. Где-то далеко, в горах находятся её истоки. Проходя сквозь толщу скал, вода вымывает мельчайшие частички красной глины и несёт их дальше, вниз, к далёкому, почти сказочному морю. Местный народец называл её Кровавой. Пока был жив…
Он сидит на склоне холма, закусив молодую зелёную травинку и мечтательно перебирая тонкими хрупкими пальцами струны кифары. Задумчивый взгляд его устремлён вдаль, и ввысь. Туда, где небо переходит в землю и сливается с ней, становясь одним целым. Длинные волосы аккуратно зачёсаны назад и перехвачены на лбу кожаным ремешком. Мне даже не приходится доставать меч. Хватает короткого слегка изогнутого кинжала, плотно прижатого к горлу.
Он хрипит и дёргается, пытаясь освободиться. Но только зря рассекает себе кожу о лезвие. Из моих объятий не освободиться даже медведю.
Когда глаза его начинают гаснуть, я перегибаюсь вперёд и ловлю чужой взгляд.
– Я пришёл, менестрель, – ухмыляюсь я. Титул в моих устах звучит издёвкой.
Он теряет сознание.
* * *
Он лежит на склоне холма, безвольно откинувшись на спину, в луже собственной мочи, медленно впитывающейся в тяжёлую землю. Красная, отливающая багровым в гнетущих закатных лучах вода стекает по его лицу. Я не стал тратить на него верёвку, просто сломал позвоночник. Он ещё может говорить и дышать, но уже неспособен двинуть даже самым слабым мускулом.
– Я пришёл, менестрель, – повторяю я, и в моих устах титул звучит издёвкой.
На лице его лежит печать страха, и пахнет он так же удушливо и покорно, как пахли сотни до него. Но в голубых, как небо над его головой, глазах, на самом их дне, едва-едва, но всё же отражается вызов. Такое бывает редко.
– Ты сошёл с предназначенного тебе пути. Ты предпочёл сам выбрать дорогу, и решил, что вправе выбирать за других. Твои песни говорят о жизни и смерти, о красоте битвы и богатстве добычи, об убийстве подобных тебе и о смерти равных тебе. В этом лагере тысячи людей, или тех, кто по какому-то недоразумению называется ими. Они спят, едят, пьют, точат оружие и удовлетворяют похоть. Каждый из них думает, что идёт за славой, деньгами, рабами, которых можно безнаказанно бить, и красивыми женщинами, которых можно иметь сколько и как будет угодно. Они думают, что идут за своим полководцем, тем, что сидит сейчас в высоком красном шатре.
Хотя на самом деле они идут за тобой. Твоя музыка дарует тебе власть над их душами. И они идут, покорно, как овцы. Думая, что идут сами, на самом же деле ведомые тобой.
Ты сошёл со своего пути и искривил пути подобных себе. Ты бросил вызов судьбе и порядку, и ты призван к ответу.
Можешь ли ты сказать что-нибудь в своё оправдание?
Да, он действительно храбр, он ещё пытается что-то сказать, беззвучно шевеля пересохшими потрескавшимися губами. Храбр той безрассудно-отчаянной смелостью, которой уже нечего терять. Он пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь беспомощный хрип. По острому кадыку медленно, почти лениво текут тягучие почти чёрные капли. Я жду. Я могу ждать. Недолго.
Наконец он собирается с силами.
– Да, я… я певец. Я должен был им стать. Я чувствовал зов. Я чувствовал с детства. Она звала меня за собой. Понимаешь? Звала! Это моя судьба. Судьба… Ты хочешь убить меня за мою судьбу? Ты…
Хрип переходит в кашель. Сухой, надрывный, беспощадный к нежным лёгким. Он болен, этот певец. Огненная лихорадка выедает его изнутри. Ему и без меня осталось недолго. Пять дней… может быть шесть. Знает ли он, что его ждёт? Быть может, поэтому он способен смотреть мне в глаза, не отводя взгляд? Почувствовавшие за плечами тяжёлое дыхание смерти ведут себя иначе…
– Твоя судьба была иной, менестрель, – бесстрастно отвечаю я. – Маленькая булочная, унаследованная от отца. Заботливая жена, Гермитруда… та самая, в которую ты был безнадёжно влюблён когда-то.
– Она предпочла Маррана, кузнеца… – шепчет певец; на щеках его на мгновение вздуваются желваки.
– Ты изменил и её судьбу, менестрель. Она должна была выйти замуж за тебя, и родить тебе трёх детей. Красивых, сильных, здоровых. Все они бы любили тебя, и в час смерти дом твой был бы заполнен безутешными внуками… правнуками… Ты отказался от своей судьбы. Ты предпочёл сотворить её сам. Стоило ли оно того, менестрель?
Его глаза блестят тусклым светом сточной канавы. Желтоватые зубы плотно сжаты; из прикушенной губы течёт кровь. Он пытается что-то сказать, и изо рта вырывается стон, больше похожий на всхлип. В глазах его мерцает огонёк ненависти.
– Да, Каратель. Да, стоило. Я слышал музыку сфер, и я дарил её людям. Она вела меня за собой, а я разносил её всё дальше и дальше. Я пел о смерти прекрасной принцессы, о победе славного рыцаря, о неисчислимых сокровищах дракона и о железных гвоздях, глухо вонзающихся в деревянный крест. Я чувствовал, и те, кто меня слышал, они тоже чувствовали. Я был счастлив, я дарил счастье людям…
– …а после с огнём в сердцах и мечтой в глазах они шли на приступ. И тысячами умирали, чтобы другие могли насладиться добычей, – заканчиваю я.
– Нет, я не мог… это король, генералы, войска, великий канцлер… я ведь всего лишь человек, я лишь дарил им свою музыку. Я… В конце концов, каждый сам выбирает свой путь, я слышал проповеди богохульников, приверженцев твоей веры. Я слышал…
– У нас нет проповедников, менестрель. У нас нет веры, – отвечаю я.
Холодная волнистая сталь легко преодолевает слабое сопротивление трепещущей плоти. Ледяное дыхание смерти на миг проносится между нами. Маленькие частички льда невидимыми струйками пара устремляются вверх, смытые обжигающе-горячими каплями крови.
* * *
Я выжигаю свой Знак чужой кровью. Подёрнутые тонкой нефтяной плёнкой глаза беспомощно смотрят в безграничное небо. Небо… оно всегда высоко и недосягаемо. И манит кажущейся свободой. А в тот миг, когда ты понимаешь, что стал тем, кем ты хотел стать, напоминает, что перед ним все равны.
Я выпрямляюсь и отворачиваюсь. За моей спиной сгущаются тяжёлые свинцово-серые облака. Они прижимаются к земле, как звери, ждущие лишь малейшего проявления страха, чтобы напасть. Они не могут мне помешать. Потому что так сказано, и так будет. Но они всё равно тянутся вслед за мной.
Я медленно иду вверх по склону. Каждый шаг даётся с трудом.
Тот, о ком нет нужды говорить, даровал каждому из нас судьбу, и отмерил срок. Он дал заветы и наказал исполнять. Он дал счастливые судьбы. Жена, дети, мир, спокойствие, счастье. Уверенность в том, что завтра будет таким же счастливым, как и сегодня, и каким было вчера.
Зачем вы пытаетесь убежать от судьбы? Зачем изменяете свою судьбу, и судьбы тех, кто рядом? Вы способны изменить судьбы многих… и никогда к лучшему. Вы лишь разрушаете то хорошее, что было до вас. А за вами идут кровь, насилие, смерть. Вы отравляете свой мир. Он начинает гнить, разлагаться заживо. И заражает те миры, что рядом, на одной грани. Нарушается гармония. Тот, кто вправе, даёт вам время. Исправиться, вернуться, измениться. Иногда вы возвращаетесь. Чаще – нет. И тогда в мир приходим мы. Чтобы спасти то, что ещё можно спасти. Сохранить те миры, что рядом. Чтобы…
Я зачем-то оборачиваюсь и осекаюсь, натолкнувшись на мёртвый взгляд медленно стекленеющих глаз. Жизнь из них уходит не торопясь, по капле просачиваясь сквозь пальцы и впитываясь в беспощадный серебристый песок времени. Когда я воткнул ему в горло кинжал? Не помню…
Небо…
* * *
Краем глаза замечаю лёгкое движение невдалеке. Закутанная в чёрный плащ высокая сухощавая фигура небрежно салютует мне остро наточенной косой. Кромка узкого лезвия отливает полупрозрачной синевой. Из глубины капюшона сверкают два безмятежно-голубых, как чистое, не запятнанное дымом городов весеннее небо, уголька. Я киваю в ответ. Совсем скоро он придёт сюда снова. Его ждёт обильная жатва.
Наверху баламутит серыми клочьями влаги небо.
* * *
Над головой гремит первый раскат грома. Гроза…
Мир напоминает, что мне больше нечего в нём делать.
Я медленно отворачиваюсь и иду вниз, к реке.
3
Я стою на склоне высокого холма, прислонившись спиной к высокой стеле. Тьма ещё не выпустила её из своих липких объятий. Шершавый камень кажется холоднее космической пустоты, по капле вытягивая драгоценные крохи тепла. Мне холодно, но я не нахожу в себе сил оторваться от надёжной твёрдости застывшей страсти двух скал. Я смотрю на город. Он ещё не очнулся от сна, пусть и сияет многоцветьем искусственных огней. Это мёртвые огни. У них нет сердца. У настоящего пламени всегда есть сердцевина, вечно меняющаяся и оттого невообразимо прекрасная. Её можно потрогать, ощутить, прочувствовать частое биение маленькой страсти. В этих холодных огнях нет сути. А ещё нет в них души.
Лучи долгожданного солнца с трудом пробиваются сквозь плотную завесу дымчато-серого смога и освещают пустые улицы. Огни потихоньку начинают гаснуть.