- -
- 100%
- +
Взлетающий Демон Врубеля
Глава 1. Экскурсия в Талашкино.
Как обычно бывает, студенты, вначале с энтузиазмом откликнувшиеся на идею совершить экскурсию в Талашкино, ко времени поездки энтузиазм растеряли. Время было, конечно, не самое удачное. Выбраться сумели только в конце учебного года, перед сессией. В четверг на последнем занятии староста Виталий передал Елене Семеновне окончательный список: поедут девять человек, полгруппы. Хорошо, что она сообразила маленький автобус у проректора просить – так и знала, что не все поедут. Все же для порядка сказала: «Поначалу четырнадцать записывались». «Витя и Настя заболели, еще двоим домой съездить понадобилось – пятница, сами понимаете… Да и сессия начинается, «хвосты» у некоторых», – оправдываясь, водил пальцем по списку староста. – Костя Разумов обещал прямо там подойти – он сейчас живет в Талашкине, родители дом купили».
Выехали в начале десятого. Июньские деньки стояли теплые, но не очень жаркие. Утреннее солнце светило ласково. Студенты обменивались шутками, смеялись. У Елены Семеновны тоже улучшилось настроение, она включилась в общий веселый диалог. За окном мелькало Рославльское шоссе, то совершенно голое, с вытянутыми шеями бетонных фонарных столбов, то с чудом сохранившимися большими старыми деревьями по обочинам. Деревья-то старые, а листва у них молодая, нежно-зеленого цвета. «Вот и я так!» – подумала Шварц, и усмехнулась неожиданному для нее поэтическому сравнению. Елена Семеновна Шварц была женщина трезвая, к сентиментальности не склонная. По возрасту она давно уже пенсионерка, в университете ведет небольшую почасовку в журналистских группах. Эту подработку она взяла не только ради денег, а потому что скучала без преподавательской работы. Она привыкла иметь дело с молодежью – всю жизнь вела в энергоинституте английский – поэтому с радостью согласилась поработать один семестр, тем более, университет рядом с домом. С журналистами ей понравилось даже больше, чем с технарями. С этими она не об энергоснабжении, а о культуре стала беседы на английском проводить, что было ей интереснее. Тут и выяснилось, что некоторые третьекурсники в Талашкино еще ни разу не съездили… Энергичная Шварц тотчас организовала экскурсию.
Автобус остановился: въезд на территорию музея запрещен. Вправо от шоссе уходила запущенная аллея огромных старых лип. Дорога вела вверх, хотя и не круто. Студенты шли весело, легко, Елена Семеновна тащилась сзади, к концу заметно отстала. Староста Виталий замедлил шаг, пошел рядом с ней.
Вот и памятник Марии Клавдиевне. Скульптуру поставили здесь не так давно. Знаменитая меценатка встречает гостей в своем имении.
– Это ведь родовое имение Тенишевых? – спросил Виталий.
– Нет. Муж Марии Клавдиевны купил его в 1893 году у ее подруги детства, Екатерины Святополк-Четвертинской. А вот у Екатерины это имение было родовое – она урожденная Шупинская, им село было даровано в восемнадцатом веке. Однако денег у Екатерины Константиновны на его развитие не хватало. А она многое в селе усовершенствовала – развивала молочное хозяйство, коневодство… Екатерина очень хотела продать именно Манечке, так как знала, что при Тенишевых оно не пойдет прахом, будет развиваться на благо общества. Они обе этим отличались – беспокоились и о крестьянах, и о родной земле.
– Значит, Тенишева была богата?
– Скорее, не она сама, а ее муж, Вячеслав Николаевич. Он был тоже очень образованный человек. И порядочный. Уравновешивал энтузиазм жены своей деловой трезвостью. Но при всей деловитости меценатство и ему было близко. Про Тенишевское училище в Петербурге слышали? Его дело!
Студенты уже толпились возле дверей Школы, пересмеиваясь и толкаясь, и Елена Семеновна, оставив Виталия, убыстрила шаг: ей нужно было найти экскурсовода. Экскурсию она заранее заказала по телефону. Шварц не первый раз возила сюда студентов. Показывали всегда сельскохозяйственную Школу, а потом спроектированный художником Малютиным Теремок, где теперь собрана коллекция художественных изделий Талашкинских учеников. Храм экскурсанты осматривали сами.
В школьном классе, представленном как образец, стояли грубо сколоченные парты, керосиновая лампа на столе учителя, учебные пособия столетней давности… На то, что школа не совсем обычная, а сельскохозяйственная и отчасти ремесленная, указывали экспонаты: плуг, какие-то рубанки, швейная машинка, фрукты и овощи из пластмассы.
Экскурсовод предложила устроиться за партами («Похожие парты еще и у нас были, когда я в школе училась», – подумала Елена Семеновна, усаживаясь) и начала: «После приобретения Талашкина княгиня почти сразу задумала устроить сельскохозяйственную школу для крестьянских детей. Однако в Талашкине это осуществить было трудно: там уже много всего имелось – и молокозавод, и оранжереи, и конезавод… В общем, через год с небольшим Тенишевой удалось присоединить к талашкинскому имению расположенное рядом Фленово. Здесь-то и была основана Талашкинская сельскохозяйственная школа для крестьянских детей. Осенью 1896-го в нее пришли первые ученики…».
Глава 2. Савося Тиунов поступает в школу.
– Маня, больше нельзя набирать! – Святополк-Четвертинская подошла к Тенишевой, раскрасневшаяся, счастливая – Все места уже заполнены, мы больше не можем взять!
– Да, Киту1, – кивнула Мария Тенишева, – подумать только, как изменилось отношение простых людей к школам! Не только не приходится уговаривать, но мест не хватает – ведут детей целыми семьями.
– Тех сирот я все же записала…
– Да-да, сирот в первую очередь! Их мы берем на полное обеспечение. Некоторые издалека приехали, так рано, чуть не с ночи… Они уже голодные, конечно, а обед не скоро. Я раздам хотя бы бублики и пряники…
Дети, в большинстве державшиеся поначалу робко, после молебна в здании школы расхрабрились. Некоторые разошлись по территории, оглядывая недавно посаженный яблоневый сад, новые постройки. Полученные от княгини бублики жевались с удовольствием, на ходу…
– Ваше сиятельство, – к Марии Клавдиевне подошла группа маляров. Говорил старший в артели. «Митяем, кажется, его называли», – припомнила княгиня.
– Так что работы завершены, поглядите сами, славно как вышло! –
Тенишева улыбнулась. Она уже смотрела постройки, работа маляров ей нравилась, и они знали об этом. Теперь, выбрав удачный по их мнению момент, эти молодые рабочие явно напрашивались получить сверх договора, «на водку». Что ж, пожалуй, заслужили! Мария Клавдиевна открыла сумочку. После положенных благодарностей Митяй, продолжая кланяться, но уже расхрабрившись, попросил, указывая на стоявшего рядом с рабочими пацана: Ваше сиятельство, а мальчонку нашего, Савосю, Сашку тоись, не возьмете в школу? У него мать четыре месяца как сгинула – странница была, богомолка, на Ходынке пропала – крестьянка Матрена Тиунова. Погибла, должно. А батька раньше умер. Способный пацанчик: по дереву резать научился, узоры придумывать может, колер, если надо, сам подберет…
Княгиня посмотрела на мальчика. Лицо шелушится от загара, где кожа облезла – веснушки, и руки загорелые, шелушащиеся – на солнце малярничал. Выцветшие волосы пострижены неровно. На срезах кончики топорщатся – видно, сегодня постригли. Одет бедно, но чисто. Маляры вообще подошли к ней по-праздничному – не в рабочих, заляпанных краской одеждах; готовились, конечно. Митяй и еще двое в сапогах. Что ж, молодцы, так и надо. Мальчик тоже был в чистой ситцевой рубахе, даже босые ступни довольно чистые. Штаны коротковаты, и видны худые щиколотки, еще не успевшие покрыться пылью… Смотрел он на княгиню смело, но с вопросом, с просьбой даже в глазах. И картуз в руках сжимал слишком сильно, мял его от волнения. «На вид ему лет девять … – размышляла княгиня. –
Взгляд смышленый и по возрасту подходит».
– Саша, хочешь в школу? – обратилась к мальчику Мария Клавдиевна. – Ты сам-то хочешь?
Ребенок ответил неожиданно смело: Да, Ваше сиятельство, хочу. Я маляром хочу или столяром стать – чтобы узоры красивые делать… Или, может, краской рисовать…
Княгиня кивнула: У нас будет непременно и ремесленное отделение.
Эта мысль только что, в процессе разговора, оформилась у нее в голове, но закрепилась быстро, так как зрела давно. И Мария Клавдиевна уверенно добавила: Да, кроме сельскохозяйственных специальностей, будем ремеслам обучать: мальчиков столярному делу, девочек – вышиванию.
«Набор уже закончен, – размышляла она межу тем, – Однако мальчишка этот, видно, неплохой, да и, главное, сирота, куда ж он пойдет? Пусть учится пока. Если с малярами этими от заказа к заказу переходить будет, то сопьется скоро».
Распрощавшись с довольными малярами и взяв мальчика за руку, она повела его к Киту.
– Нет больше мест, Маня! Если берем его – она кивнула на Сашу, – надо расширять смету. Впрочем, и без того, с учетом мастерских, первоначальные расчеты придется корректировать. Согласится ли князь?
Киту говорила, как всегда спокойно. Их дружба, начавшаяся еще в детстве, была гармонична и безмятежна именно потому, что подруги хорошо дополняли друг друга. Сдержанная, обстоятельная Киту уравновешивала яркую, иногда излишне эмоциональную Маню. Именно поэтому, да еще исходя из организационных способностей Святополк-Четвертинской, ее опыта в осуществлении хозяйственных преобразований, проницательный князь предложил Екатерине Константиновне оставаться в Талашкине и совместно с Марией Клавдиевной руководить хозяйством.
– О, не беспокойся! – улыбнулась Маня. – Князь, думаю, не будет возражать, я его уговорю!
Через час Савося Тиунов, наделенный таким же, как у других детей, бубликом, бродил вокруг школы. Он хорошо знал все хозяйственные постройки – и школу, и общежитие со столовой. В общежитии, где теперь он будет жить, он сам кое-что вырезал и красил. Вот этот наличник, например, – его рук дело! Зря дядя Митяй, старший артельщик, ему тогда подзатыльника дал… Савося нарочно покрасил наличник краской немного другого оттенка, чем велели, – и красивше вышло, вон как сияет! И Васька, и другие маляры тогда сказали: Митяй, не бей мальца, и так сойдет, красивше даже вышло – правильно он колер подобрал! А теперь Савося сам здесь жить будет, за этими наличниками – это же для школьников хата, туда вчера кровати заносили… Спасибо дяде Митяю и Ваське, и другим – определили его, не бросили. Мальчику стало немного грустно: привык он уже малярничать с артелью…
«Чего разглядываешь? – услышал он рядом. Мальчишка такого же роста, как он, – чернявый, курносый, в выцветшей ситцевой рубахе, стоял рядом. – Тебя тоже приняли? – он кивнул на Савосин надкусанный бублик.
– А как же! А тебя?
– Меня тоже! Я солдатский сын, меня и взяли. Я только бублик уже съел, а и мне княгиня дала… Добрая… Меня аж из-под Ельни мамка привела! Пошла уже назад, путь неблизкий. Я теперь здеся жить буду. А ты? Почему тебя взяли?
– Я сирота. Мамка на Ходынке сгинула. Я с малярами работал – красить умею, колер подбирать! – Савося принял очень уверенный вид. – Конечно, и я здеся теперь – где же еще?! А я эти наличники красил! – все же не удержался, похвастался он, кивнув на дом. – Меня Сашкой кличут. А можно Савосей. Меня мамка Савосей звала.
– А я Артем Нестерук, Артюшка значит. И еще еды сегодня дадут! Та барыня, что записывала, сказала: «Не уходи далеко. Скоро будет обед». Накормят, тоись.
Сашка кивнул. Накормят – это хорошо. Хотя он с малярами ел сегодня утром тюрю на квасе и еще не сильно проголодался.
Они вышли на полянку за недавно посаженным яблоневым садом. Дорога вела в Талашкино, к господскому дому. Под березой усатый барин с большим носом увлеченно рисовал на холсте. Холст был закреплен на высокой планке, так, чтобы художнику удобно было дотянуться… Савося уже видел этого художника, он гостил у княгини. У нее всегда много гостей – ходят по парку, рисуют. Мальчики остановились поодаль, вытянули шеи, чтобы взглянуть на холст, пока барин их не заметил. На холсте было что-то непонятно-зеленое, размалеванное разными оттенками. Художник не красил ровненько, не водил кистью – как в артели маляры делали – а резко бросал кистью краску, опять возвращался к палитре, мешал краски, другим оттенком подмазывал… Саша вздохнул. Эх, если б ему разрешили хоть раз провести кистью так свободно, мешая оттенки по туго натянутому холсту!
Глава 3. Роковая прогулка.
– Если вопросов больше нет, можете пройти к Храму, – завершила экскурсовод.
– Простите, а Вы не могли бы нас и туда тоже сопроводить? – набралась храбрости Елена Семеновна. – Мы оплатили полную экскурсию!
Ей давно хотелось подробнее узнать о строительстве Храма, о его загадочной судьбе. Экскурсоводы обычно, как и сегодня, ограничивались кратким сообщением: «Архитектор Малютин, художник Рерих. Внутренняя роспись, к сожалению, утрачена».
– Ну, – недовольно ответила экскурсовод, – я же все сказала. И про Храм тоже. Там только снаружи есть что смотреть. Внутрь мы не пускаем – внутри все голо. Крышу, слава Богу, в прошлом году починили, а так… Будем восстанавливать фрески, это долгая песня; может, через год-два будет что показать. Сейчас как раз реставратор из Москвы к нам приехал. Храм ведь мало того, что разорен, изначально недострой был. Строительство еще не вполне завершили в 1903-ем, когда умер князь. Его тело было в мумифицированном виде привезено из Франции и захоронено в подвальном этаже недостроенного Храма.
– Как?! – закричали студенты разноголосым хором. – Прямо-таки в подвале в виде мумии захоронили?! Он и сейчас там?!
– Сейчас нет. – опять пожала плечами экскурсовод. – Сейчас там вообще ничего нет. Тело в 1923-ем году перезахоронили на кладбище, могила затеряна теперь. А что мумифицировано было тело, это так уж в силу обстоятельств получилось: он умер во Франции; тело мумифицировали, чтобы довезти в Россию. И в таком виде захоронили, в цокольном этаже Храма. Красиво княгиня сделала: в прозрачном саркофаге мумия. В подвале и положили. Строительство приостановили еще раньше. А там события 1905-го, война, революция… Все прахом пошло. А перезахоронили уже после Октябрьской революции крестьяне наши. В общем, нечего особо рассказывать – снаружи можете сами посмотреть.
Выйти из Теремка было не так-то просто: деревянная винтовая лесенка узкая, скрипучая… Спускаться по такой еще труднее, чем подниматься. Елена Семеновна хитро поступила: якобы на Тенишевские эмали засмотревшись, всех вперед пропустила, а потом приставными шажками спускалась со ступеньки на ступеньку, держась рукой за хрупкие перильца: еще грохнуться не хватало на глазах у студентов. Они-то быстро сбежали.
Смущенная преподавательница в одиночестве снимала бахилы – тоже не так легко, – но когда вышла за дверь Теремка, обрадовалась: ждут ее, не пошли сами, даже больше студентов стало – действительно этот Костя Разумов пришел!
– Что ж Вы к шапочному разбору, – обратилась она к Косте, – уже и экскурсия закончилась… Храм только посмотреть осталось, и все.
– Ничего, Елена Семеновна, – весело ответил тот. – Я больше не для экскурсии, а с ребятами пообщаться. Я в этом музее уже несколько раз был – и в Теремке, и в школе – мы тут и в прошлое лето жили, так я часто сюда приходил.
К Храму нужно было подняться на высокий холм, поднимались вместе. Храм возвышался, выделяясь на зеленом холме яркой росписью. Здесь группа разбрелась: кто-то решил обойти вокруг, другие, почти не задержавшись, начали спускаться, большинство постояли молча, разглядывая знакомую по репродукциям роспись Рериха «Спас Нерукотворный».
– Подождите нас внизу, потом вместе по территории пройдем! – крикнула вслед спускавшимся Елена Семеновна. К ее удивлению, они опять послушно ждали. Оказалось – хотят все вместе сфотографироваться возле холма с видом на Храм, и чтоб она тоже была. Фотографировали тут многие, однако общий снимок делала Света Фенина, у которой имелся профессиональный большой фотоаппарат: девочка собиралась стать фотожурналистом и накапливала опыт, публикуя снимки не только в факультетской газете «Аудитория», но и в журнале «Смоленск».
Территория, которую занимает музейный комплекс, довольно большая. Сохранившееся здание сельскохозяйственной школы для крестьянских детей, остатки одичавшего яблоневого сада позади школы, под прямым углом к школе Теремок, справа от него холм, на вершине которого расположен Храм. С третьей стороны, за памятником княгине Тенишевой, – дорога к аллее, по которой пришли сюда. Эта аллея идет к музейному комплексу от Рославльского шоссе. Ну а прямо – рощица, за ней же, как помнила Шварц, довольно большое, красивое озеро…
– Домой поедем или прогуляемся по территории? – спросила Елена Семеновна.
Студенты опять загалдели, шумно споря. Ну вот все вопросы они решают путем галдежа, демократия у них такая! – усмехнулась про себя преподавательница. Прогуляться, впрочем, захотели все, разногласия были по поводу того, в какую сторону идти – яблоневый сад посмотреть или озеро? Результатом вече стало решение пройтись в сторону озера: яблоки в саду еще не созрели, кислые совсем, маленькие, а смотреть на них что, яблок незрелых они что ли не видели?
Решающий голос оказался у Кости, он и впрямь все здесь знал, он к озеру и повел. Небольшой, но шумной группкой студенты прошли через центральную площадку в сторону рощицы и там стали разбредаться. Елена Семеновна опять шла позади группы, не спеша. Центральная площадка не очень большая, но как здесь красиво! Кусты сирени уже зацветают, деревья сильно разрослись вширь, ветки их, похоже, не обрезают, как сейчас принято в городе, и от этого они так живописно нависают над крохотными елочками, над скамьей у входа в школу, над постриженной травой. Территория была неплохо ухожена, впрочем, здесь сама природа настолько привлекательна, что нужно всего лишь сохранить, не поломать ее вечную красоту… Видно, что сотрудники свой музей любят. «Только вот посетителей что-то мало: кроме нас и нет никого», – подумала Шварц.
– А что это экскурсантов совсем нет? – спросил и Виталий. Он опять рядом с Еленой Семеновной оказался. – Хороший же музей! Про князя так интересно, и вообще – как они эти балалайки разрисовывали…
– Не сезон еще, наверно, – пожала плечами Шварц. – И пятница. Наверно, завтра, в субботу, побольше будет народу. Да ведь нам и хорошо, что экскурсантов, кроме нас, нет! Гуляем, никто нам не мешает, не торопит, осмотреть можем все не спеша и не толкаясь.
Они уже входили в рощицу. «Где еще такую красивую природу увидишь, как в нашем Талашкине?! – расчувствовалась Елена Семеновна. Студенты, шедшие впереди, то и дело останавливались, углублялись в боковые аллейки – фотографировались парами, поодиночке, группками. Света постоянно щелкала своим большим фотоаппаратом: озеро, деревья, сокурсников.
– Елена Семеновна! – позвала она. – Идите сюда, вон под той сиренью Вас сфотографирую – хороший снимок выйдет.
Елена Семеновна не очень любила фотографироваться, однако местность располагала. В окружении цветущей сирени может получиться неплохо. Тем более, Света, кажется, действительно мастер. Света Фенина, худенькая высокая девочка с живыми карими глазами на узком лице выглядела сейчас весьма вдохновенно – ей нравилась работа фотографа.
– Нет-нет, не сюда. С той стороны станьте, чтобы озеро в кадр попало! И голову поверните немного вправо, вон на то дерево смотрите!
Шварц повернула голову в указанном направлении. Дерево, на которое ей велели смотреть, располагалось на некотором расстоянии, небольшом. Выглядело оно действительно живописно. Оно было очень старое, вероятно: огромное, с широким сильно накренившимся стволом, с разлапистыми, полными листьев ветвями. Приглядевшись, Елена Семеновна заметила, что под деревом кто-то сидит. Даже полулежит, прислонившись к дереву. Мужчина – в сдвинутой набекрень кепке, в свободной, расхлябанной позе… Пока Света, прищурившись в объектив, настраивала фотоаппарат – крутила какие-то колесики, – Шварц разглядывала мужчину под деревом. И он все меньше нравился ей. Как-то странно он сидел. Поза расхлябанная, а не шевелится… Да, абсолютно неподвижен в неудобной позе. Спящий или пьяный лег бы более удобно… Ужасное предчувствие возникло у Елены Семеновны. И зачем только Света велела ей смотреть в ту сторону! Она сделала робкий шаг по направлению к неестественно развалившейся под деревом фигуре…
– Все, Елена Семеновна! Можете посмотреть, как получилось! – Света шла к ней с фотоаппаратом.
– Да-да, хорошо, спасибо, – она едва взглянула в окошечко фотоаппарата и опять отвернулась к полулежащему мужчине.
– Мне кажется, ему плохо стало, – пробормотала она в ответ на недоумевающий взгляд студентки. И кивнула в сторону дерева. – Он не просто так здесь присел.
Глава 4. Новый ученик Прохор Хамченко.
Вот и поворот на Талашкино – кучер Василий сворачивает с Рославльского большака. Ландо, запряженное четверней, плавно катится по гладкому грунту. «Деревья хорошо разрослись вдоль дороги – отмечает Маня. – Как я соскучилась!» Княгиня Тенишева с удовольствием глубоко вдыхает Талашкинский воздух – совсем другой, чем в Петербурге. Очень скоро она пройдется по парку, посидит в кресле на балконе своего кабинета… И конечно, Школа! Прежде всего она пойдет в Школу. Что там, все ли ладно? Она не была в Смоленске почти полгода: муж так увлечен подготовкой к Парижской выставке, она тоже была занята. Зимой об отъезде не могло быть и речи, но даже, когда появилась возможность, Вячеслав не сразу отпустил ее из Петербурга. А ведь без нее в Школе постоянные неурядицы.
Лошади прошли под арочными воротами, слева газон, траву уже скосили! Начинаются любимые места! От газона, кланяясь и приветственно воздев руку, навстречу экипажу шла женщина. Княгиня пригляделась, узнавая: да, жена школьного агронома Завьялова. «Останови, Василий!» – обратилась она к кучеру.
– Здравствуйте, Мария Клавдиевна! Слава Богу, приехали! Заждались мы Вас, соскучились! – женщина уже стояла возле ландо. Она сильно запыхалась, но на лице ее сияла радостная улыбка. Андрей Иванович Завьялов был школьный агроном – дельный, однако сильно пьющий. Жена тщетно пыталась скрыть этот его недостаток. Да и сама она не нравилась княгине: много льстит, много врет. К тому же Завьяловы постоянно конфликтовали с Панковыми. Николая Гурьевича Панкова княгиня взяла заведующим школой еще в 1895 году. С работой, как и Завьялов, справлялся. Однако учителя постоянно ссорились, и очень напрягали княгиню их жены: они не были приучены к хозяйству, скучали по городу, сплетничали. В общем, несмотря на все усилия княгини, в коллективе сложились дурные отношения. Выписанные княгиней журналы оставались неразрезанными, не читали учителя и книги по специальности, которые княгиня тоже обильно выписывала для школьной библиотеки. За прошедшие годы Тенишева сильно разочаровалась. Учителя оказались другими, нежели она себе представляла; они не слишком преданы делу, их поступками часто двигают мелкие интересы, зависть. В Школе постоянно вспыхивают какие-то истории. А ведь каждой учительской семье она выделила уютную квартиру рядом с ученическим общежитием, небольшой садик. Грядки можно развести, в конце концов… Жена Завьялова постоянно заискивала перед ней. Вот и сейчас она заговорила быстро, прижав одну руку к груди, а другой ухватившись за поручень ландо, как бы удерживая экипаж.
– Ох, Мария Клавдиевна, как я рада, как рада Вашему приезду! А ведь у нас новый ученик! Уж не прогневайтесь – я взяла на свой страх и риск! Мальчик чудесный, сирота! Такая трогательная история с ним произошла, что я уж подумала: княгиня с ее добрым сердцем этого сиротинку непременно взяла бы. Нельзя его отпускать. Ну вот буквально Высший Случай привел его к нам! Представьте, Мария Клавдиевна, что этот мальчик, Проша Хамченко, шел по большаку в Рославль. И увидел на повороте во Фленово надпись на столбе: «Народная школа». Он решил завернуть туда, посмотреть на Школу: очень уж он учиться мечтал. Мы, конечно, обогрели, обласкали сироту. Все учителя пришли в умиление от его ума и развития! И решились оставить его пансионером, надеясь на Вашу доброту. Когда Вы увидите этого ребенка, Вы сами придете в восторг, не сомневаюсь!
– Ну, не выгонять же мальчика, раз уж учится… – вздохнула княгиня. – Я скоро подойду в Школу… Трогай, Василий!
Дома она намеревалась пробыть недолго. Хотела отправиться в Школу, не дожидаясь обеда. Попросила горничную Лизу принести чаю с бубликом.
– Мария Кладвиевна, а обедать разве не будете? – забеспокоилась горничная. Да Вы ведь и не переоделись даже!
Лиза служила у княгини еще со времен ее первого, неудачного замужества; они прекрасно ладили, у них были доверительные отношения. Лиза иногда позволяла себе даже критиковать княгиню:
– Как Вы одеваетесь! Все в одном ходите. Совсем за собой не следите – Вам бы только рисовать или Школу благоустраивать. Нет бы каждый день новое платье надевать, наряжаться… Другая бы на Вашем месте только и знала, что наряжалась и драгоценности меняла…