- -
- 100%
- +
Жил когда-то в наших краях один гончар по имени Хани1. Хороший был парень. Узнавал по голосу певчих птиц; помнил все тропы, затерянные между камней; облазил каждую расщелину окрестных гор… Любил свою землю. А потому и знал её хорошо – мог всегда отыскать глину красную, гулкую, для праздничных сосудов с вином и кувшинов с маслом. Находил он легко и места залежей глины жёлтой, звонкой – той, что каждый день на столе хозяйку хвалит. Сам вёл он своё немудрёное хозяйство, сам овладел ремеслом, сам торговал своим товаром в базарный день. Рос он один, без родителей, на глазах у всего Нижнего Города, и слова худого про него никто сказать не мог.
Изо дня в день сидел он за гончарным кругом, стоял у печи с обжигом или продавал свою посуду. С радостью гулял с друзьями по горным тропам, купался в море и с радостью возвращался вечером домой. И как-то раз понял, что повзрослел.
И вот увидел он однажды на базаре девушку ослепительной красоты, влюбился в неё и решил жениться. Да вспомнил, что нет у него никаких родственников – ни дальних, ни близких. И не у кого ему просить благословения. Пошёл он тогда ранним утром в Верхний Город прямиком к славному и могущественному Визирю Инсару2.
– О, храбрый и справедливый воин! Ты – правитель Города и один из мудрецов всего нашего края. Посоветуй мне и помоги – увидел я девушку, что, как солнце, озарила каждый день моей жизни. Хочу её хозяйкой в свой дом ввести. Скажи, благословишь ли ты нас, как отец родной? Согласишься ли по обычаю просить её руки для меня?
Отвечал Визирь:
– Одинокую жизнь веду я, гончар. Раны ещё с юности покрыли моё тело, да и душу не пощадили. Пришёл я в наш Город за мирной жизнью уже много повидавший и многих потерявший, а было мне тогда столько лет, сколько тебе сейчас. Ты родился в первый год моего пребывания здесь, и я хорошо помню твоих счастливых родителей. Помню и беду, забравшую их… Отцом никому не был, и тебе, как сыну, помочь был бы рад. Но вот что скажу: сначала приведи её!
Озадачился гончар и долго бродил по узким каменным улочкам, раздумывая над словами Визиря. Полуденное солнце со всей силой жгло макушку, когда увидел он, что ноги занесли его в Средний Город, где самым мудрым человеком считался Великий Маг Кадир3. Постучался гончар в ворота Кадира и спросил его:
– Великий Маг! Пришло мне время жениться, а благословить меня некому. Вот и к тебе пришёл я с этой просьбой. Узнал я девушку, ослепительную, как само солнце, что озаряет всю жизнь своим сиянием. Хочу просить тебя сосватать её за меня – возьмёшься ли?
Хитро прищурился Великий Маг и отвечал:
– Так приведи её сначала!
Совсем огорошил Маг гончара вторым, схожим с визиревым ответом, и побрёл Хани по дорожкам, бегущим вниз, к морю. И думал, думал… Заходящее солнце раскрасило небосвод сначала в алые, потом в апельсиновые, а затем в бирюзовые и синие полосы. А вскоре и совсем скрылось за горой. И увидел гончар, что стоит он недалеко от своего дома, в Нижнем Городе. Ни одной миски с утра не обжёг он, ни одного кувшина за весь день не продал… Да и ответа своей страждущей душе так и не нашёл. «Зайду-ка я к Дервишу – он третья мудрая голова в нашем краю – может, что и подскажет…» – подумал Хани и, проскользнув в знакомую с детства калитку, прошёл под тень развесистых шелковиц. Там сидел седой старик, двери дома которого никогда не запирались – он всегда был рад гостям. Присел гончар на круговую лавку за столом и в третий раз начал свой сегодняшний рассказ.
– Здравствуй, Учитель! Хочу я жениться на девушке, что ослепила меня своей красотой. Хожу сегодня весь день, прошу всех уважаемых людей стать мне посажёным отцом. Знаю, знаю, что ответишь мне: «Сначала приведи!» Да хоть ты пойми, что не могу я без уверенности водить её на смотрины и подвергать любимую пересудам, а может и отказу! Поэтому заранее и прошу людей, которым доверяю и перед мудростью которых преклоняюсь с детства – если верите моему выбору, обещайте, что благословите нас, и уж тогда приведу сюда свою возлюбленную, чтобы назвать женой на веки вечные. Подобна она сияющему солнцу на небосводе моей жизни и радость принесёт в мой дом! Ну, отвечай…
И опустил глаза гончар, ни на что уже не надеясь. И услышал:
– Не дело хвалить солнце, когда луна во власти! Иди спать, а утром сам будешь знать, что тебе делать дальше, – и Дервиш тихо затянул песню…
И пришла ночь, дарящая покой, и сомкнула всем уставшим веки, и прошло время, и наступило утро…
II
Пошёл Хани следующим днём прямо к дому своей избранницы, встал напротив ворот и стал ждать. Самому войти в чужой дом без приглашения никак нельзя, а сватов засылать – так они ж все ему условие выставили! А как привести девушку к ним на смотрины, если с ней толком и не разговаривал-то ни разу?
И вот ворота наконец отворились, и вышел из них со своей свитой купец Хафиз4. И бросился к нему гончар, и испросил разрешения говорить, и милостиво получил его.
– Ослепила меня красотой своей дочь твоя, о славный Хафиз! Разреши мне отвести её к трём мудрецам нашего города, тогда один из них согласится быть мне отцом названым и по обычаю предков войдёт в твой дом с просьбой отдать её за меня, если на то будет его и твоя воля.
– Здравствуй, здравствуй, гончар! Негоже такие важные дела на ходу обсуждать! Не хочешь в дом пройти – поговорим в саду.
Расположившись в обвитой цветущими вьюнками беседке, внимательно и долго вглядывался Хафиз в будущего зятя и наконец спросил:
– Да где ж встретились вы с моей дочерью, много ли слов ты ей говорил, много ли слов ты от неё слышал? Держал ли до сего дня ты её за руку, которой так желаешь?
– Никогда не касался я прежде дочери твоей! – с уважительным поклоном отвечал юноша. – А голос её слышал, только когда она на выбранный товар указывала. На базаре я её видел, не один раз брала она у меня посуду. Позволь мне поговорить с ней о нашем будущем – ни о чём другом я вот уже который день и думать-то не могу, хотя даже имени её пока не знаю…
– Как так?! – воскликнул изумлённый отец. – Так про какую же из моих дочерей мы сейчас говорим, ведь они всегда вместе – одна без другой на базар не ходит!
Теперь настала очередь Хани замереть в немом удивлении. С трудом подбирая разбегающиеся куда-то слова, он изо всех сил пытался сохранить достоинство в дозволенной ему уважаемым человеком беседе.
– Не понимаю, как же так? – бормотал он. – Я же спрашивал… Тогда… В первый раз, когда увидел я красоту её и стоял поражённый, глядя ей вслед, люди сказали мне: «Это дочь достославного Хафиза!» А кроме неё, я никого вокруг и не заметил…
– Кажется, я начинаю догадываться, – улыбнулся в усы горделивый отец. – Но скажи мне, юноша, а в каком наряде была тогда моя дочь?
– В ослепительном, о Хафиз! – ответил гончар. – Все краски хурмы и граната переплетались в затейливых узорах невесомых тканей её одежд! Богато расшитый золотыми нитями и блистающими рубинами алый кушак подпоясывал её тонкую талию. Звенящие браслеты загодя предупреждали всех о её появлении и ещё долго затихали перезвоном, когда её уже не было рядом…
– Да. Это она! – воскликнул Хафиз. – Когда четырнадцатый день рождения пришёл к моей дочери, решил я сделать подарок не только ей, но и себе. Захотел я запечатлеть этот миг, когда дочь из ребёнка превращается во взрослую девушку, сохранить его для себя навсегда, чтобы легче было отпустить потом её саму. Накупил я у заморских купцов самых дорогих красок всех цветов и оттенков и заказал её портрет лучшему мастеру. Так, знаешь, половина красок осталась нетронутыми – кобальт, лазурь и индиго пригодились позже, для портрета младшей. А вот кармин, сурик и киноварь пришлось докупать. Кстати, о покупках! Вспомни, расплачивалась ли моя дочь сама за выбранный у тебя товар?
– Нет, никогда, – заверил купца гончар. – Она только выбирала да указывала слугам, что и куда грузить.
– Всё точно! Это моя старшая – Шамсия5. Она хорошая дочь, но давать деньги ей в руки при походах на базар я давно не рискую – всё потратит на сладости и побрякушки, – уже откровенно сиял радостью явно обожающий свою старшую дочь отец. – Ну, тогда, может, вспомнишь, кто оплачивал покупки и отсчитывал тебе монеты – той руки ты уж точно касался! – вовсю улыбался Хафиз.
– Женщина, – как сквозь сон припоминал Хани. – Скорее молодая девушка… Тонкая рука с прозрачной кожей, на ней перстень с синим камнем. Одета во что-то голубое… или бирюзовое… Нет, не вспомнить. Она какая-то неуловимая… Как воздух.
– И надёжная, как скала… Ты хорошо сказал: незаметная, как воздух. И привычная, как дыхание… У неё на руке кольцо её матери. Только один день были они вместе на земле… Моя дорогая жена родила Шахрият6, когда солнце ещё не взошло, и угасла на закате этого дня вместе с его последними лучами. И я, вопреки обычаю, решил, что её перстень будет принадлежать нашей младшей дочери, слишком мало у той осталось от матери – один только день. А у старшей было три года материнской нежности. Слишком привязаны были они друг к другу, слишком многое потеряла в один миг Шамсия. Я боялся тогда за неё больше, чем за малышку, которая просто не понимала, чего лишилась. С того дня я хотел восполнить ей утрату и все силы отдавал, чтобы удвоить родительскую ласку и заботу. Не спускал Шамсию с рук, везде брал её с собой, не упускал из виду ни на минуту. Всё позволял, всё доставал, чего только ни пожелает – любые наряды, любые заморские диковины! А Шахрият сначала была слишком мала – няньки да служанки растили её. А потом так сложилось, что уединение стало её прибежищем и отрадой. И хоть она тоже не имела ни в чём отказа, но желания её были совсем иными – сначала любимицы-собаки, позже резвые рысаки и всегда – новые книги и лучшие учителя. И сейчас она мне не только любимая дочь, но и верный помощник.
Эти отцовские слова прозвучали с затаённой гордостью, и уголки глаз Хафиза сверкнули подозрительно влажными лучами.
– Я сейчас позову обеих моих дочерей в сад. Ты останешься в беседке, будешь их видеть и слышать наш разговор. Но обещай мне, что не подойдёшь ближе, пока я не дам тебе знак, и не проронишь ни одного слова, пока с ними говорю я.
– Обещаю, о мудрый Хафиз. Но зачем ты зовёшь обеих, если мы уже поняли, что речь идёт про твою старшую дочь?
– Ты пришёл ко мне. Ты сказал: «Мне нравится твоя дочь. Я встретил её на базаре». Ты не назвал имени. Посему быть так – я буду говорить с каждой.
III
Казалось, что птицы громче запели свои песни, а усыпанный цветами сад раскрыл ещё больше бутонов, соревнуясь со свежестью и красотой появившихся в нём девушек. Это на зов своего отца явились обе дочери Хафиза. Жадно вглядывался Хани в свою желанную, но и сестру её с интересом рассматривал, немного смущаясь тем, что раньше вообще ту не замечал. Черты лица обеих были схожи, и сейчас, хихикая и бросая короткие любопытные взгляды в беседку, наклоняясь друг к другу и о чём-то перешёптываясь, издалека были они различимы только цветом одежд. Не мог наглядеться на живописную пару и умилённый Хафиз. Но вот отцовский долг возобладал наконец над отцовской гордостью, и он начал свою речь.
– Смейтесь, заливайтесь, пташки мои вольные! Радуйте отца своим щебетом, весельем и безмятежностью. Вовек не прерывал бы я этих волшебных моментов, только благодарил бы судьбу да наблюдал издали… Но разговор у нас с вами будет сейчас хоть и не печальный, но серьёзный, потому что сулит он нам возможное расставание и немалые перемены в жизни для всех нас.
– Ты снова собрался в дальний путь, батюшка? – спросила старшая сестра с лёгким удивлением. – Ведь только три луны сменилось, как вернулся ты с богатым караваном. Неужели товары твои иссякли, и ты вновь покинешь нас на долгие дни и недели?
– Нет, сестра, – с тревогой подала голос и младшая дочь купца. – Хоть и длительны эти поездки и томительны ожидания, но они привычны для нас всех. Отец говорит о каких-то более важных изменениях. И о более серьёзной разлуке. Ведь так, папа?
– Когда ваша бедная мать, Шахрият, поняла, что силы её на исходе, взяла она меня за руку и дала такой наказ: «Тяжело тебе будет, любимый муж мой, одному, без меня, растить наших девочек, принимать решения об их будущем, направлять и опекать их… Но настанет день, когда тяжесть эта станет невыносимой – день, когда тебе придется отпустить их из-под отцовского крыла. Для того и говорю я эти слова нынче, чтобы и моя воля помогла тебе принять тогда верное решение. Когда девочки войдут в возраст невест – не выбирай долго, оттягивая миг расставания. С лёгкостью отдай нашу дочь первому, кто назовет её избранной, а наш род достойным. Не смотри – богатый этот человек или бедный, зрелый или молодой, сосед или чужеземец. На одно только смотри – чтобы имя его было незапятнанным, а помыслы чистыми и искренними». И вот, кажется, день этот приближается. Так что это кому-то из вас скоро собираться в дорогу. Но я не деспот, и без вашего желания ни одну не отпущу в чужой дом. Поэтому и говорю с вами честно и открыто. Знаете ли вы гончара из Нижнего Города по имени Хани и что можете сказать о нём?
– Так вот же он, сидит в нашей беседке и, как всегда, молчит, папа! – засмеялась Шамсия. – За кем же из нас пришел этот неразговорчивый гончар? Он уже посватался?
– Как не стыдно тебе, дочь моя, так нескромно и неуважительно насмехаться над гостем, который пришел ко мне с просьбой? Это я велел ему до поры не прерывать нашу семейную беседу. Он почтительней тебя и не посмел бы сам просить кого-то из вас в жёны. Это сделают за него достойные люди, а его просьба и заключается в том, чтобы я разрешил смотрины. Я даю на это моё согласие и хочу, чтобы вы обе сопровождали и поддерживали друг друга в гостях, где впервые меня не будет с вами рядом. В первый день вы навестите Великого Визиря Инсара в Верхнем Городе. На следующий день ваш путь будет лежать в Средний Город к Великому Магу Кадиру. А на третий день вы побываете у Великого Учителя Нижнего Города – Дервиша Хакима7. По прошествии этих трёх дней я соберу всех у себя в доме и по очереди выслушаю мнения мудрецов. Если один из них возьмёт на себя почётную роль посажёного отца для Хани, то будет произнесено имя и спрошен ответ. Так тому и быть! Но ты так и не ответила на мой вопрос, Шамсия. Что можешь ты рассказать о гончаре?
– О! Неужто правда, что сам Визирь у нашего гончара в близких приятелях ходит?! – начала было опять подшучивать старшая сестра, но, увидев холодный блеск в глазах отца, она присмирела и перестала испытывать его терпение. – У гончара мы часто покупаем посуду, папа. Я могу сказать, что у него одна из лучших лавок на базаре и уж точно самый лучший товар в гончарном ряду. Ещё он очень весело зазывает покупателей: рассказывает про свои горшки разные истории, как про настоящих людей, поёт песенки, шутит с соседними торговками… Я часто прошу слуг остановить наших ослов за углом соседней чайханы, и мы подолгу стоим и слушаем, как он балагурит, потому что, когда мы сами подходим к нему, он почему-то теряет дар речи и сразу замолкает.
Гончар, сидя в своей беседке, густо покрылся краской и хотел провалиться сквозь землю. Но он дал слово не вмешиваться в разговор и терпел дальше.
– А ты можешь что-нибудь добавить к рассказу сестры, Шахрият? – нежно спросил Хафиз.
– Мне кажется, что, кроме песен и веселья, Хани известны и страдания, отец.
– Почему ты так думаешь, дочь моя?
– Мы с сестрой в самом младенчестве лишились одной только матери, и знаем, какая это незаживающая рана. Но у нас всегда были твои любовь, тепло и защита, а он рано потерял обоих родителей сразу.
– Да, это так, дочь моя.
– Я думаю также, отец, что знавал он и минуты боли. Расплачиваясь на базаре за товар, заметила я шрам на тыльной стороне его руки. А когда однажды монеты просыпались на землю и мы наклонились подобрать их, увидела я ещё, что и обе его ноги до колена в следах от ожогов, похожих на брызги молока на загорелой коже.
Гончар с удивлением всматривался в девушку, которая напомнила ему то, что сам он, казалось, уже давно позабыл. В тот день, когда он только обучался обжигать горшки самостоятельно, из-за неплотно прикрытой заслонки печи внезапно просыпались прямо ему под ноги горящие угли. С тех пор на отметины от них никогда не ложится солнце. Ещё припомнил он, как первый раз нагрузил полным-полно товара для поездки на базар, а старое колесо не выдержало, подломилось, и с перекошенной повозки посыпались на него, раскалываясь друг об друга, миски и кувшины, а одним черепком пробило ему сверху кисть руки. И как прибежал он в сад к Учителю Хакиму, оставляя за собой на песке кровавую дорожку из капель, и как тот рыболовными крючками скрепил рану и оставил у себя жить на целый месяц, потому что сам Хани плохо управлялся одной рукой…
– Теперь можешь подойти к нам, Хани, – приветственно протянул руку к беседке купец. – Я хочу на эти три дня вручить тебе заботу о самом главном сокровище моей жизни – о моих дорогих дочерях. Я выполняю твою просьбу, жди их завтра в полдень у ворот Верхнего Города и сопроводи к властителю Инсару. А к закату доставь их обратно. А вас, дети мои, я прошу вести себя достойно и унять своё необузданное любопытство! Сколь угодно можете вы говорить о прошлом, для того и даётся вам это время, чтобы лучше узнать друг друга… Но запрещаю спрашивать о будущем и задавать Хани неудобные вопросы, на которые он не имеет права ответить до окончания этих трёх дней.
– Благодарю тебя, досточтимый Хафиз, – смотря прямо в глаза отцу своей будущей невесты, с искренним чувством отвечал гончар, – за твоё великое ко мне доверие и за то ещё, что всерьёз отнёсся к моим словам. Благодарю также и твоих дочерей. Они обе, хоть и по-разному, удивили меня своими речами и наблюдательностью. Я обещаю, что никто не посмеет не то что обидеть, но даже косо посмотреть в их сторону, пока они доверены моим заботам. И постараюсь, чтобы время, проведённое вне родного дома, стало для них отдыхом, а не испытанием, а люди, встреченные в эти дни, были к ним благосклонны и добры. Я сейчас же отправляюсь к Великому Визирю, чтобы договориться о завтрашнем визите.
IV
И снова гончар возвращался домой уже в сумерках. И снова, как и вчера, он перед сном заглянул под шелковицы к своему Учителю.
– Всё ли ладно у тебя, Хани? – спросил Дервиш Хаким своего молодого соседа. – Что принёс нам минувший день?
– Благодарю тебя, Учитель, за вчерашний совет. Этот день удивил меня! Всё, что вчера казалось невозможным, стало сегодня лёгким и простым. Я прямо пошёл к её отцу и честно рассказал о своих намерениях, хотя никак не ожидал, что он примет это так благосклонно. Чувствам моим было настолько тесно во мне, что было необходимо или высказать их, или хоть как-то действовать. Не нарушая ни законов, ни приличий, я пошёл к купцу не с просьбой отдать его дочь мне в жёны, а просто пересказать то, что говорили мне мудрецы нашего Города. И случилось чудо! Я видел её, я слышал её речи, и сам отец вручил её моим заботам на три дня! Пока только на три дня…
– Твоя благодарность преждевременна, Хани. Если помнишь, то я вчера посоветовал тебе всего лишь дождаться утра. Всё остальное ты сделал сам, – Учитель стал всматриваться сквозь ветви деревьев в темнеющее небо и размеренно продолжал рассуждения, обращаясь теперь то ли к облакам, плывущим всё быстрее, то ли к лунному свету, иногда прорывающемуся сквозь них. – Многие преграды и препятствия существуют только в нашем воображении. Они томятся во тьме под замком страха, запертые на щеколду чужих слов и опасений. Но стоит только распахнуть дверь навстречу свету и начать действовать открыто и прямо, как сам удивляешься, сколько их растворяется у тебя за спиной, словно тающие химеры… Я рад, что и этот урок ты выучил самостоятельно. – Он перевел свой взгляд на ученика и спросил: – Ну а теперь, я вижу, тебе действительно нужен совет. Спрашивай.
– Учитель, я страшусь завтрашнего дня. Ведь я не только с ней окажусь завтра рядом, но и с самим повелителем нашего Города. До этого я ходил к нему, одурманенный своей мечтой, ничего не видя вокруг. А теперь нам предстоит целый день провести вместе. Как мне вести себя с таким важным человеком?
– Ты сам ответил: «С человеком». Он – человек. И ты – человек. Веди себя свободно, но спокойно. Не бойся признаться, если чего-то не знаешь – ты всегда можешь всему научиться. Не бойся пробовать что-либо, если умеешь это делать, но сомневаешься в своих силах – ты всегда можешь совершенствоваться и исполнять это лучше раз от раза. Будь собой. Я знаю Инсара с твоих лет. Поверь, он не только воин, властитель, но и человек. И человек достойный! Ты сделал верный выбор, обратившись к нему.
– И ещё один совет нужен мне, мудрый Хаким, ведь завтра надо будет принести девушке какой-нибудь знак внимания. Хоть небольшой, но подарок. Весь вечер ломаю голову, что бы такое выбрать… Я так мало знаю её пока. Что ей больше понравится – новые браслеты, подвески из самоцветов или яркий платок? Будут ли эти украшения лучше прежних? Подойдут ли к её нарядам? Ах, кажется, ей так трудно угодить! А может, лучше принести гостинец? Но я не знаю, какие сладости ей нравятся – если халва, то ореховая или тахинная? А может, ей по вкусу шаария8? Или хасыда9? Да и базар давно закрылся. До утра надо определиться и с рассветом идти за подарком. Ох, тяжкие сомнения. Не угадать!
– «Угадать», «угодить», «сомнения»… О той ли девушке ты сейчас говоришь, что «озарит радостью каждый день твоей жизни»? О своей ли наречённой?
– Да не такая она мне и наречённая нынче. Опростоволосился я, Учитель, и пришёл к ней в дом, даже не узнав её имени. И то ли в наказание за это, то ли от необъятной отцовской любви своей, но Хафиз запретил мне называть имя невесты до окончания срока смотрин. Его произнесёт тот, кто станет мне названым отцом. Да! Я ведь совсем забыл сказать тебе – она завтра будет не одна, она придёт со своей младшей сестрой.
– Сестра?! Ты ничего не говорил мне о ней. Значит, нужен не один, а два подарка! А младшей ты не боишься не угодить? Или тебе совсем безразлично её отношение? Расскажи мне о ней.
– Если её старшая сестра напоминает ослепительный солнечный свет, то она – мягкое лунное сияние, – улыбнулся гончар. – Мне кажется, что она никого не может обидеть или сказать дерзость, даже если ей что-то не понравится. На её счёт я совершенно спокоен. Она добрая, внимательная. Она будет рада любому подарку.
– Значит, весь вопрос только в «девушке-Солнце»? – усмехнулся Хаким. – Тогда последний совет на сегодня, и мы простимся с тобой и увидимся, когда ваше свидание уже состоится и все твои сомнения останутся позади… Не дари ей того, что её и так окружает, что у неё уже есть. Дари то, что окружает тебя. Дари свой мир. Спокойной ночи и мудрого утра тебе, сынок!
V
На пыльном перекрёстке, невдалеке от ворот Верхнего Города ждал на следующий день гончар доверенных ему сестёр. Показалась в полуденном мареве вереница ярких повозок, и Хани понял, что никакого, пусть даже минутного уединения не выйдет. Каждую из девушек сопровождала служанка, а за ними охрана несла опахала, прохладительные напитки и ковры на случай, если госпожи устанут от пешего пути и захотят сделать остановку на какой-нибудь лужайке. Вся хитрость заботливого отца была как на ладони, потому что от ворот до дворца Визиря было всего шагов двести, и притомиться за такое короткое время две молодые и резвые девушки вряд ли могли бы успеть. Хани приветствовал всех прибывших и помог дочерям Хафиза спуститься на дорогу.
Шамсия первая не выдержала степенности церемонии и начала расспросы, скорее всего приготовленные заранее:
– Всё будет по правилам?
– Конечно, о госпожа! – улыбнулся ей Хани.
– И ты собираешься сохранить слово, данное батюшке, и скрыть от нас свой выбор?
– До поры до времени, моя госпожа.
– У тебя ничего не получится! – от нетерпения старшая дочь купца притопнула ножкой. – Знаешь ли ты, что девушке надо подарить знак своего внимания?
– Ты так хочешь получить подарок, моя госпожа? – продолжал улыбаться Хани, внешне сохраняя спокойствие, хотя сердце его так и прыгало в груди.
– Я? Почему я? Нет… Просто, – смешалась вдруг всегда уверенная в себе Шамсия: видимо, редко кто мог позволить себе вопросом отвечать на ее колкости и шутки. – Просто ты уже попался, гончар! Та, кому ты приготовил подарок, и есть твоя избранница!
Сто раз мысленно поблагодарив Учителя за мудрые советы и не переставая спокойно улыбаться, Хани отошел к обочине. Там под кустом в тени дожидался прикрытый шёлковым платком подарок. Гончар скинул шёлк и поднес сестрам две плетённые из прутьев клетки, в каждой из которых сидело по маленькой певчей птице.
– Шамсия и Шахрият, прошу вас принять мои скромные дары. Это простые птички, песни которых вы наверно много раз слышали, но вряд ли когда видели вблизи. По моей просьбе сегодня на рассвете их специально для вас поймал мой приятель-птицелов. Передавая их мне, он сказал: «Попав в клетку, они сразу перестают петь. В редких случаях могут вспомнить они свои напевы в неволе, но для этого нужно очень много времени и заботы. Так что подарок этот можно использовать по-разному. Или сразу же вернуть певуньям свободу, даря всем окружающим радость от их трелей. Либо новая хозяйка должна будет набраться терпения, и тогда, возможно, когда-нибудь птичка станет радовать песнями только её одну, но будет это очень нескоро!»