Дикие казарки

Вдаль бежит дорога

Полотно дороги серой лентой вьётся

Меж высоких сосен и прямых берёз,

Золотое солнце на деревья льётся,

Погружая тихо в сказку русских грёз.

Побежит дорога вдоль лесов, петляя,

И полей янтарных, луговых цветов,

По мостам бетонным, реки оставляя

С россыпью песчаной жёлтых берегов.

Над дорогой небо красками играет,

Горизонт калиной огненно расцвёл,

И, раскинув крылья, высоко летает

Боевая птица – молодой орёл.

Вдаль бежит дорога по родному краю,

Сердцу дорогому широтой своей,

Обгоняя ветерс журавлиной стаей,

Приведёт нас к дому, что всего милей.

Покров

Трамвай по рельсам за окном промчался до угла,

Заря малиновый сироп по крышам разлила,

Покров. Сплетёны кружева осеннего шатра,

И гривой львиною листва бульвар метёт с утра.

Сбривает ветер озорной одежды с тонких лип –

Стоят в бессыжести нагой, прикрыв ветвями всхлип,

Хрусталиками глаз ледок глядит со стылых луж,

Воздушной дрожи холодок – знаменье зимних стуж.

Лебяжья пара на пруду, исполнив свой каприз

Кружась, танцует как в бреду под музыку реприз,

И ресторан роняет тень в гладь плюшевой воды,

И разольётся мёдом лень на Чистые Пруды.

Уж многие года живем мы трудно

Уж многие года живем мы трудно

И прячем по углам своим картечь,

Порой жестокий ветер безрассудно

Срывает скальпы судьбоносных встреч.

Но ни за что не променяем славный

Наш белый город гомонящих гнёзд,

Рубиновый дымок далеких звёзд,

В литой решетке с вензелями мост

Трамвайчика речного ход исправный.

И полноводность улиц по весне

В которой тонут ялики-машины,

А по асфальту рвущиеся шины

Шуршат истёртой лысенькой резиной

Среди домов, уснувших в старине.

Монастырей священный чинный вид,

Смотрящих вдаль бойницами-глазами

С древлянских стен, сверкая куполами

В кровавые ордынские цунами

Веков прошедших пеплов, панихид.

Старинный пруд с зелёной поволокой

Старинный пруд с зелёной поволокой

И синевою омутов на дне,

Закутавшийся тайною глубокой,

Рисует смелой кистью Клод Моне.

Макнув величье в полную безмерность

Лучей воздушных собранной воды,

Волшебная открылась сокровенность –

Кувшинки с лепестками из слюды.

Пурпурных, жёлто-розовых и белых

Феерия разбросанных цветов,

Теплящихся, как светлячки незрело,

Мерцающие в свете огоньков.

Еще пару мазков создаст художник,

Закончено, доволен Клод Моне,

Возникшие из тьмы цветы роскошны,

Картина оживает в полотне:

Крылом прозрачным стрекоза коснётся

Кувшинку, поцелует налегке,

Зависнет, снова на сирень вернётся,

Где я сижу с журналом в гамаке

Пробьют куранты древнего Кремля

Пробьют куранты древнего Кремля,

Проснётся город в утреннем тумане,

Витые облака, как кренделя,

Плывут неспешно в сонном караване.

Прозрачной пылью сыпет мелкий дождь,

Упали в реку мраморные звёзды,

Расходится кругами капель дрожь,

Танцуя по воде небесным хлёстом.

На кухонном столе готовый ждёт

Нехитрый завтрак, полностью остывший,

И наспех доедая бутерброд,

Накинув плащ, на улицу я вышла.

Под множеством зонтов народ бежит

Потоком разлетевшихся горошин,

Спускается по лестнице, спешит

В метро. При входе в двери ветром вброшен.

Московский воздух свежестью пьянит,

Кофейным ароматом тянет тонко,

Ванилью сладкой выпечка парит

В кафе уютном на углу Волхонки.

Пробкой скованы

Стоит Садовое кольцо, Бульварное,

Нервы на пределе у людей,

Резко воет сирена коварная,

Под капотом сотни лошадей.

Белой шалькою дома закутаны,

Вечерних окон зажигают свет,

Вихрем северным поземки спутаны,

Природой данные – зиме обет.

На лобовом стекле снежинки крупные

Ещё не знают, что их век прожит,

Резные звёздочки все тают глупые,

И тонкой струйкою вода бежит.

Стальной оковою мы пробкой скованы,

Теряем время на свои дела,

Как биороботы парализованы,

Жизнь без движенья – просто кабала.

Мотыльки

Под стрекотание цикад

В свеченье розовых лампад

Абхазия открыла взору,

Как в аметистовой дали

Блистали в море корабли

И удалялись вслед за гору.

Бурлил прозрачный водопад,

Со скал летяший камнепад

Гремел к подножью косогора,

В саду магнолии цвели,

Медовым запахом влекли

И тенью влажного узора.

И аромат неукротим

Внушает мотылькам экстрим,

Сверкающие крылья-банты

Расправлены ночной порой,

И все ватагой озорной

Летят отлаженной командой.

Мерцаньем крылья золоты,

И безо всякой суеты

Танцуют в шебутной гирлянде,

Слетаются они к огню

И попадают в западню,

И гибнут в винном амаранте.

Желтоглазый город блаженно спал

Желтоглазый город блаженно спал,

Обручённый плясками сновидений,

Выпуская души гулять в астрал

Синевой ажурной бродили тени.

Ипотечной вечностью нудный день

Отступил трусливо в накате ночи,

Бестолковой свахой держала лень

На коленях плачущий тамагочи.

Неподвижность век задрожит в тиши,

Содроганье скажется, как знаменье,

По стеклу холодному мельтешит

Мотылек залётный, ища спасенья.

Тишину вспорол, как гнилой клобук,

Звук стальной игрой в партитуре баса,

Вереницей транспортною ползут,

Как подранки, беженцы из Донбасса.

Напряжённость плечи согнет дугой,

Заморщинит губы в сухие складки

Мамкин шёпот нежный, еще живой:

«Засыпай сынок, будет всё в порядке».

Вот в жизни наступает полоса

Вот в жизни наступает полоса:

Пустеют города, народ беднеет,

Потуже затянувши пояса

Коронавирус нынче свирепеет.

Побита экономика, лежит,

Трещат многострадальные бюджеты,

Лекарства нет, в аптеках дефицит,

Взамен дают в пакетах сухоцветы.

Вверх цены бешено взлетели вновь:

На ЖКХ, продукты и одежду.

Достойно жить и не иметь долгов

Мы потеряли всякую надежду.

Но нацпроекты надо выполнять,

Поскольку их ещё не отменили,

Поэтому на улицах опять

Всю плитку и бордюры заменили.

Всю эту смуту мы переживём

И выйдем из воды сухие,

Как динозавры, все не перемрём –

Был опыт в девяностые лихие!

Дивный сон

Был подарен мне дремотой

Дивный сон, тем утром ранним, –

Мандаринной позолотой

Небосклон весь затуманен.

С высоты туман раскинув,

Трон спустился филигранно,

И, подобно исполину,

Мастер – наяву, в багряном.

Сидит гордо, молчаливо,

Взгляд пронзительный и ясный,

Преклонив колени, тихо

Говорю я с ним, бессвязно:

– Прошу ответ нам дать скорейший,

Страну знобит, когда же выход?

Иль Воланд к нам во тьме страшнейшей

На бал летит, с собой взяв свиту?

И голос слышится спокойный:

– Не поменять Земли вращенья,

На Ваш вопрос, вполне резонный,

Ответ в Писании Священном.

Я думаю, как прекрасна Земля

Я думаю, как прекрасна

Земля и на ней человек,

Но сколько жизней напрасно

Ковид забирает навек!

Стремительно и внезапно

Незваным он гостем пришёл,

Свитком страданий масштабных

По миру чумою прошёл.

И многие не прожили

Тех дней, что должны были жить,

Надежды не утолили,

Дела не смогли завершить.

Ушли они в царство теней,

Безмолвных, пустынных огней,

За кованой страшной дверью

Не видно любимых очей.

Кто-то свой дом не достроил,

Фруктовый не высадил сад,

Личную жизнь не устроил,

Детей не отвёл в детский сад.

Творчество многих закрылось

Иль стало совсем уж другим,

Недолюбили, не сбылось

Поездить по странам чужим.

В мире большие потери,

Непросто их нам пережить,

Будем работать и верить,

Что сможем Ковид победить.

На Карибы летят самолёты

На Карибы летят самолёты,

На Сардинию и Сейшелы,

На Мальдивы проводят полёты

Комфортабельные бизнес-джеты.

А в порту белоснежные яхты

Олигархов своих поджидают,

Веселится элита, яркий

Новогодний огонь зажигает.

На чужих берегах блещут шиком,

Жгут на деньги народа буржуи,

А Россия святым своим ликом

Просто смотрит на свору большую.

Ей милей и любим – кто остался,

Кто любовью своей не торгует,

Ни сбежать, ни продать не пытался,

Землю предков бросить родную.

У чужбины объятия крепки,

В отношениях много шлама,

Постсоветские братья, цепкие,

Не получат любви ни грамма!

Босою нищенкой пройду

Босою нищенкой пройду

Я по лугам земли российской,

Обозом мысли,как в бреду,

Тяжёлым грузом олимпийским.

Мерзавки точно по пятам

Преследуют меня, хватают,

Кругом сплошная ложь, обман,

Как с этим жить – не понимаю.

Наверно,проще водку пить

В стране хапуг и шарлатанов,

Не будут думы тяготить

Стальною прочностью капканов.

И затуманит алкоголь

Разумный взгляд на закулисье,

Тоску прогонит прочь и боль,

Но не изменит этой жизни.

Правда

Было время, кажется, недавно,

Завтракая утром за столом,

Увлечённые читали «Правду»,

Видя с человечеством родство.

Статьи в газете занимали

Обещаньем лучшего житья,

Но все прекрасно понимали –

Правда у каждого своя.

Вот пронеслись десятилетья,

Политика менялась и вожди,

Живём в двухтысячном столетье,

Успехи, достиженья впереди.

В сфере информаций, технологий

Прорыв в истории – событье лет,

Жизнь казалась серой и убогой

До появленья сети Интернет.

Лучшие возможности: общенье,

Отправка почты, фото цифровых,

Работать стали в удаленье,

Массив огромный сводок новостных.

Различий стало много колоссальных,

Но всё ж осталось общее звено,

Трудно правду отыскать – нахальных

Троллей-провокаторов полно.

Звенели бубенцы на шапочках шутов

Звенели бубенцы на шапочках шутов,

Крутились и вертелись скоморохи,

Горбун и карлица под визги «дураков»

Отплясывали, всем топтали ноги.

Потешный люд гулял у царского дворца,

Собравшихся всех веселил с изыском,

Шары и обручи кидали, из ларца

Учёную змею достали быстро.

С учёным змием вытанцовывал жонглёр:

Кольцом скрутил, и на руках сплетая,

Легонько тонкий заворачивал он флёр,

Воротником на шею одевая.

На площади пестрел весёлый карнавал

В костюмах ярких, стар и млад включая,

Шутяв частушках народ правду выдавал,

Вельможей в воровстве изобличая.

Шуты не простаки, и, что ни говори,

Скрывался острый ум под маской ложной,

Им всё сходило с рук, прощали их цари:

Юродивые, «дураки» – им можно.

Реформа

Реформой новою подбита,

Не может встать без костыля,

Ворчитсердито-деловито:

«Ох, Медицина всёже я.

Сокращены мои больницы,

Осталось мало койко-мест,

Бюджет урезан, в колеснице

Кручусь, верчусь, неся свой крест.

Врачей, конечно, не хватает

И в поликлиниках аврал,

Не знаю я, как выживает

Весь медицинский персонал.

Аппаратура стара тоже,

Замену ей пора искать,

Парк скорой помощи изношен,

Придётся долго вызов ждать.

В глубинке я бываю редко,

В деревне – просто на нуле,

Не против я, но видишь,детка,

Ведь не дойду на костыле.

Пусть плач услышат мой министры,

Калекой стала, я слаба,

Капитализм капитализмом,

Самой лечиться – мне судьба.

Премьера

Премьера в «Актёре»,

Спектакль скучноватый,

Герой сей LoveStory–

Вагоновожатый;

Нынче на пенсии он почивает,

В восьмидесятых – водитель трамвая.

Помнит народ, кто тогда был в вагоне, –

Полуголодный в тесном загоне,

Закрытом на выезд, душном, больном,

Что тяжкие думы грустны о былом:

Купить бы еды – да прилавки пустые,

Дети не кормлены, ходят босые,

Колготки, сапожки теперь не достать,

Разве чтос вечера в очередь встать.

Каждый тогда размышлял о простом,

Выход не видел за мутным стеклом,

Вдруг прогремело, трамвай занесло,

С рельсов сойдя, под откос понесло.

Разбит и расколот трамвай был могучий,

Вагоновожатый нисколько не скучен,

Ведь был он женат на жене своей Рае,

А лучше б женился тогда на трамвае!

Перестройка

Зинаида вошла в магазин,

Ринулась к продавцу у витрин:

Кукишь полный, продукты – кук,

Рукояти пустующих рук.

Перестройка от слова «у-пёр»,

Терся старой газетой шахтёр,

Колбаса по талонам из колб,

Столовать диетический стол.

Блюдолиз у господ был верблюд,

Дутых сводок отчёты сдадут,

Се-ля-ви, кто ответил и сел?

Ёлки-палки народ нищий ел.

Гудят мартеновские печи

Гудят мартеновские печи,

Даёт машины Автоваз,

А ты сидишь, зубришь весь вечер

И ночью не смыкаешь глаз.

Грядёт зачёт, конспект измызган,

А в голове густой туман,

И тень марксизма-ленинизма

Скользит полоской на диван.

Нальёшь себе чайку покрепче,

Товар за деньги – их в товар,

Железной леди – умной Тэтчер,

Возможно, ясен был муар.

Стипендия маячит близко,

И дискотека на носу,

А наш диджей такой капризный –

Назавтра заплету косу.

Ах, Джо Дассен… Конечно АВВА,

Пинк Флойд – ну если повезёт

И утвердят программу в штабе,

Ах, только сдать бы уж зачёт!

Вот рейганомика зависла,

И Запад сладко загнивал,

А в голову вползают мысли,

Что миром правит капитал.

Платье

Платье красное купила,

О котором я мечтала,

По фигуре село мило

И к лицу оно пристало.

Нарядилась, повертелась

В отражении зеркальном,

Захотелось с кавалером

Закружиться в танце бальном.

По блестящему паркету

Уноситься вихрем в дальность,

Прочь отбросить этикеты,

Окунуться в нереальность.

Разыграть воображенье,

Представляясь королевой,

Росчерком пера волшебным

Миру дать любовь и веру.

Да, мечтать порой не вредно,

Платье чудное, конечно,

Но носить-то его негде,

В шкаф, наверное, повешу.

За окошком тучи плачут

За окошком тучи плачут,

Дождик льёт сегодня рьяно,

За стеной соседка фальшью

Звуков мучит фортепьяно.

Кот, свернувшийся клубочком, –

Первый признак – холодает,

Даже кактус на окошке

Все колючки опускает.

Подождём, пройдёт ненастье

Этих глянцевых времён,

Горсть конфет с начинкой счастья

В кулёк звёздный соберём.

Старик

Держась ладонью за клюку

И волоча с собой тоску,

Старик сквозь город многолюдный

Шел не спеша с сумой пустой,

В потертой курточке простой

И старой шапочке лоскутной.

Давным давно он был силён

И в этом городе рождён

Для жизни с долей наилучшей,

Одной был верен госпоже –

На ложе в чёрном винтаже,

Со старой скрипкой неразлучный.

Мельканьем тонкого смычка,

Как женщина ему близка

В надеждах, думах и сомненьях,

Познал с ней славу и успех

И пору золотых утех

Провёл в азартных приключеньях.

Он был хороший музыкант,

И многим дал его талант

Путевку в жизнь с большим признаньем,

Маститые ученики

Талантом созданной руки

Владели звуком струн касаньем.

Он скрипку бережно хранил,

Хоть не простую жизнь прожил,

Измен, предательств много видел,

Был грех, не раз сам изменял,

И женщин многих поменял,

Но лишь её он не обидел.

Вела дорога к алтарю

И благодарный звонарю

Дин-дон малинный с колокольни

Звучал молитвою живой,

И обессиленный, больной

Старик шёл в храм, как после штольни.

А город был к нему жесток,

Над головами серый смок

Без солнца – фонари да фары,

И равнодушие толпы

Давило стенки скорлупы

В песок хрустящих тротуаров.

Событье

Спокойное теченье дня

Вдруг рвётся, и влетает странно

Событье, сразу усложня

Размерность мысли ураганом.

Незваной птицей принеслось,

Что разбросала крылья рвано,

И, поклевав чужой овёс,

Нагадив, в пляс пустилась рьяно.

Из колеи да в полынью,

Как лошадь, спутавшая ноги,

С повозкой мчит к небытию,

Не чуя под собой дороги.

И безудержно понесло,

А изо рта уж пена льётся,

Жестоких слов водоворот

Воронкой тёмною займётся.

И испытаешь резкий шок

От этой круговерти мрачной,

Так пол уходит из-под ног

На корабле при сильной качке.

Вдруг так же резко всё пройдёт:

Утихнет шторм, прилягут волны,

Песок в осадок упадёт,

Вздох облегченьем грудь наполнит.

Трагедии в казанской школе посвящается

Как можно быть таким подонком,

С гнилою пакостной душой,

Невинного убить ребёнка

Своей поганою рукой!

С гранатой он ворвался в школу,

Стрелял в охранника в упор,

С винтовкою по коридорам

Ломился в классы прямиком.

Оскал звериный он не прятал,

Расчёт жестокий не таил

И подготовился сполна-то,

Себя он Богом возомнил.

Забрал невинные он жизни,

Детей в лицо изрешетил,

Он хуже хунты и фашистов,

Он в плен не брал – жестоко бил.

Он очень слабо попытался

Под полоумного скосить,

Заранье справкой запасался,

Но рысий взгляд не утаить.

Придёт ему за всё расплата,

Ему аукнется сполна,

В кромешный ад своей лопатой

Лепрозой вроет сатана.

Ну, а пока… наш суд гуманный

Решит пожизненно кормить,

И за решёткою прикажет

Его навеки поселить.

В остроге тёмном жить он станет:

Есть, пить, дышать и даже спать,

И, не найдя в себе раскаянья,

Возможно, интервью давать.

Им отняты чужие жизни:

Кто он такой, чтоб убивать?

Вошь мелкая с вонючей мыслью,

Такую бы четвертовать!

…А день был майский, с ожиданьем

Любви, надежд, весенних грёз,

Всё прервано в огне страданий,

Людей погибшихне вернёшь.

В лазурь небес, взмахнув крылами,

Взлетают Ангелы Детей,

И плачут горькими слезами

Убитых горем матерей!

Таракан

Его ловили и ловили,

Он очень не хотел в капкан,

И прихватить – не прихватили,

Был страшно ловким таракан.

Своею прыткостью нахальной,

Усами шевеля, смотрел,

В тарелки лазил не случайно –

Чужой еды сожрать хотел.

Обосновался, где теплее,

В помойке рыться он любил,

Добычу доставал жирнее,

Потом всё это разносил.

Изжить давно его решили

И ядом брызгали в него,

Но отравить – не отравили,

Сбежал он ловко за бугор.

Там приняли его радушно

Прусакской внешности друзья,

И охраняет его дружно

Вся таракания семья.

Комсомольская площадь

Комсомольская площадь, вокзалов огни –

В моей памяти вновь проплывают те дни,

Как студентами здесь собирались гурьбой,

С рюкзаком за плечами прощались с тобой.

Поезда-электрички нас мчали тогда

Далеко от Москвы и совсем в никуда,

Но подальше от людности и суеты

Уезжали для встречи своей мы мечты –

Там, где ветер ласкает макушку сосны,

Под серебряным облаком видятся сны,

Там журчит ручеёк и поёт соловей,

И весельем наполнены лица друзей.

А дышать так свободно и здорово жить,

Даже хочется в космос полёт совершить,

Но закончится всё – и увидим мы вновь

Комсомольскую площадь и цепь поездов.

Вечерний город

Вечерний город разбросал

Огней сверкающих пригоршни,

Неоном пляшет карнавал

Щитов рекламных, придорожных.

И фонари, как млечный путь,

Проспекты томно освещают,

В дома торговли заглянуть

Витрины бойко приглашают.

Нарядны входы кабаков:

Светодиодное мерцанье,

Гирлянды из цветных шаров,

Как с детством тёплое свиданье.

Шикарный город полон грёз

И ароматов трав шафранных,

И нет уж места здесь для слёз –

Их застилает дым кальянный.

Блестящий Балчуг – Пятницкой исток

Коснулись неба первые лучи,

Раскинул крылья мост Чугунный над каналом,

Проснулись ранним утром москвичи,

Художник юный день рисует краской алой.

Блестящий Балчуг – Пятницкой исток,

Прошедший век живёт в особняках старинных,

Торговли бывшей видимый итог:

Кофеен, мест доходных, лавок частных винных.

Размахом щедрым славились купцы:

Пирожных аромат витал, горячих булок,

В ближайшей слободе жили стрельцы,

Палаты тень свою бросали в переулок.

Стоял красивый храмовый придел,

Святейшей Параскевы Пятницы названный,

Торговый люд артерией гудел,

Телеги груз везли под крики возниц бранных.

Залиты светом маковки церквей

Рубином ярким звёзды пламенно играют,

Зелёным взмахом липовых ветвей

Москва блаженно нежным шёпотом встречает

Жизнь Метро течёт рекою

По утрам в Метро спускаясь,

Окунёшься в мир подземный:

Колоннады впечатляют,

Витражи играют цветом.

Эскалаторы катают

Множество людей с вещами,

А светильники мелькают

Балюстрадными шарами.

Вызывает восхищенье

Метро – труженик великий

В бесконечности движенья

Перевозок многоликих.

Жизнь Метро течёт рекою

Незабвенных судеб разных,

Змейкой шустрой, скоростною,

Поезда летают классно.

В разноцветном оперенье,

Словно птицы с разных веток,

Мы в стремительных мгновеньях

Выпорхнули с тесных клеток

Февральский снег

Февральский снег засыпал город,

Укутал толстым покрывалом,

Как будто неба чан расколот,

И сыпется пурга крахмалом.

Сугробов ледяные столпы,

В них утонуть по пояс можно,

Заметены надёжно тропы,

По ним пробраться невозможно.

И небосклон от снега серый

Кисельной мутью закрутило,

Молочной пеной очумелой

Закрыло солнышко-светило.

Прохожих мало, всё пустынно,

Квадрат Малевича – но белый,

Под шапкой снега тихо стынет

Увязший трактор сиротелый.

Холода пришли внезапно

Холода пришли внезапно,

А тепло вдруг растворилось,

Всё как будто бы озябло,

Содрогнулось, застудилось.

На карнизах птички жмутся

Ближе к окнам, где теплее,

В подвал кошки заберутся,

Там им точно веселее.

Тихий бомж порой ночною

На чердак зайдёт погреться,

Приют тёплый не устроил,

Социально-безупречный.

Одиночеством расстрелян

С равнодушием прицельным,

Беззащитною мишенью

Средь людей живёт он тенью.