Тайна пролива «Врата скорби». Том третий
- -
- 100%
- +
– А пахнет изрядно, – скривил он физиономию поначалу, – как будто на огород только что вывалил целую телегу навоза… свежего, не перепревшего.
Потом его ноздри подозрительно зашевелились. Этот гнусный аромат вдруг перебила тонкая, такая… родная струйка острого запаха. Анатолий буквально припал носом к горловине бурдюка, в которой плескалась белая жидкость, взорвавшая все возможные и невозможные рецепторы человеческого организма. В голове, кроме невообразимой радости, и желания припасть к «горлышку», и пить, пить, и пить – пока не опустеет бурдюк, или лопнет желудок, билась единственная мысль из такого далекого прошлого: «Очищена молоком», и смутная картинка бутылки с квадратным донышком и синей этикеткой.
Какая-то могучая сила отбросила его от вожделенной пенной жидкости; точнее, переставила его быстро и аккуратно: вот он стоит, склонившись над бурдюком, а вот – наблюдает, как смущенный Виталька закрывает свою волшебную «бутылку», и выслушивает полковника Кудрявцева, удрученно кивая головой; уже метров с десяти от этой воспитательной сцены.
Наваждение быстро вымывалось из души; его место занимало все то же смущение. До тех пор, пока из шлема за спиной раздался встревоженный голос любимой женщины. Бэйла на этот раз была внимательней.
– Командир, – еще одно стадо на подлете… за ней еще одно, и еще…
Никитин уже был рядом с полковником. Забрало у последнего было пока открытым, так что предупреждение из центра дошло и до ушей Дуба. Лицо вождя русов стало задумчивым; потом отрешенным, почти торжественным.
– Я рад, – воскликнул он, – что последнюю песнь солнцу я спою вместе с таким могучим воином, которому служит королева жидовок-амазонок!
– Какая последняя песня?! – воскликнул тракторист; опять раньше командира, – прыгай вместе с дружками в свою железную коробку, и пережидай этот великий перелет, – а потом товарищ полковник объяснит вам, как жить дальше. Жить хорошо, брат.
Он хлопнул Дуба по плечу; точнее – по могучей груди; до плеча он просто не дотянулся. И совсем не удивился, кода тот ответил легким похлопыванием по плечу Анатолия (с его ростом и длинными руками он мог выразить так приязнь всем новым знакомым, окружившим его с командиром) и фразой, которая должна была родиться… неизвестно когда:
– А хорошо жить еще лучше, брат!
Но лицо Витальки при этом не стало мягче и спокойней.
– Этот перелет не случайный, Полковник Кудрявцев, – так же торжественно принялся объяснять Дуб, – он означает, что скоро налетит шторм.
Последнее слово он произнесен с такой мрачной силой и нажимом, что Анатолий невольно содрогнулся; вспомнил пророческие слова Кудрявцева о том, что все катаклизмы, что несла эта злая планета, могут быть исключительно разрушительны – такими, какое человеческое сознание просто не может вообразить. И полковник рядом, скорее всего, тоже проникся.
Он махнул в сторону стальной громады города; пригласил русов под его надежную защиту:
– Туда, друзья, – там нам никакой шторм не страшен!
Дуб лишь скептически помахал головой.
– От шторма нет защиты. Только забившись в глубокие пещеры Железных гор или нашего Побережья, куда и летят все стада, можно переждать его – в надежде, что входы не завалит валунами, и что можно будет еще раз посмотреть на наше ласковое солнышко.
Анатолий сначала подивился цветистости и безупречности постройки достаточно длинной фразы дикаря. В голове метнулась и пропала мысль о том, что в нем, в Витальке Дубе, словно были собраны воедино несколько характеров – от добродушного до стеснения Дубова до рассудительного и академически точного в суждениях профессора Романова.
– А вот эти словечки, да издевательские приколы – это уже от меня! – обожгла сознание еще одна внезапная мысль.
Потом все смыло изумлением, граничащим с возмущением:
– Ласковое?! Да оно, это чертово светило, чуть не отправило на тот свет десятки горожан! Предупреждать надо было!
К кому обращался сейчас разгневанный тракторист? Он так и не задал себе этого вопроса. Потому что все невольно вздрогнули от вопля, полного отчаяния. Когда Никитин повернулся к аборигену, чье лицо сильно смахивало на физиономию Витальки Ершова, бывшего пермского художника (только физиономия – фигурой этот «художник» едва ли не превышал своего вождя), это самое лицо уже заполнило вселенское блаженство. А с правой руки к траве тянулась толстая кишка – ужасный червяк-убийца. Очевидно, зазевавшийся от свалившихся на голову новостей абориген не успел отреагировать на опасность. Если, конечно, такая возможность вообще предполагалась…
Реакции вождя русов могли позавидовать все… Кроме полковника Кудрявцева. Движения командира слились в одну непрерывную размытую полосу, которую тракторист каким-то чудом успевал отслеживать. Вот полковник подхватил огромный ножик, который не успел совершить короткий полет от руки впавшего в транс «Ершова» до травы; вот единственный безжалостный взмах руки Кудрявцева – и подскочивший, наконец, Дуб едва успевает подхватить тело соплеменника.
– Соплеменника ли, – с горечью спросил себя Анатолий, за это время не тронувшийся с места, – разве можно это теперь назвать человеком?
Впрочем, об «этом» можно было подумать позже. Сейчас же взгляд тракториста метнулся от пребывавшем до сих пор в нирване аборигена к командиру, в руках которого уже был готов к бою арбалет. Обычное оружие, каким бы тугим не была его пружина, и каким бы широким не был наконечник болта, вряд ли причинило существенный ущерб чудовищу, тянувшее ровный срез своего тела уже к самому Кудрявцеву. Но внутрь этого живого горнила смерти – догадался Анатолий – вместе с пластиковым болтом полетела какая-то команда. И она, эта команда, заставила захлопнувшую пасть тварь взорваться бесчисленными клочьями бурой плоти, а потом продолжила свой путь уже под землей; заставляя последнюю взбугриться длинным нескончаемым валом. Никитин представил себе, что вот так мог бы улепетывать от врагов огромный крот, который юркнул поглубже, и сдох, вереща от ужаса, метрах в тридцати от места схватки.
– Да. а.а…, – протянул уже вслух Анатолий, – немаленький червяк нам попался.
Развивать свою мысль он не стал; осекся, когда глянул в лицо Дуба. Вождь был заполнен отчаянием; словно не он только что стоически предрекал смерть от шторма всем – и маленькому осколку своего племени, и разведчикам, и всему городу.
– Ну, что ж, – вздохнул он, наконец, – его смерть будет не такой ужасной, как наша. Тезка так и умрет в неведении. Берите его, ребята.
«Ребята», соплеменники, двинулись было, чтобы подхватить улыбавшегося во все лицо товарища, но были вынуждены остановиться, когда им заслонила путь не такая внушительная, но непреклонная фигура полковника Кудрявцева. А еще – его команда, бальзамом пролившаяся на душу упавшего было духом тракториста:
– Света, – посмотри, что там с ним.
– Есть, товарищ полковник, – Левины шагнули к уложенному теперь на траву аборигену вместе.
А полковник уже спрашивал Дуба:
– Я так понимаю, что оставить танк здесь вы не хотите?
– Нет! – твердо заявил вождь, – это мой танк – тридцать четвертый по счету – и я или с ним дойду до цели, или погибну с ним вместе. Иного не дано!
Никитин сначала восхитился цифрой, тут же переименовав «Железный Капут» в «тридцатьчетверку», а потом с уважением покачал головой, не осуждая, но и не принимая душой такой жертвенности.
– В конце концов, – подумал он, – можно построить и тридцать пятый… если будет кому строить.
Наверное, он прошептал эти слова достаточно громко («Ну, или „Виталька“ умеет читать мысли», – ухмыльнулся он теперь уже точно беззвучно), и Дуб рядом грозно и непреклонно нахмурил брови. Но решал тут все не он, и, конечно же, не бывший тракторист Анатолий Никитин. Мудрости полковника Кудрявцева хватило бы не только на этих в чем-то похожих людей («Да – людей», – подчеркнул Никитин, опять про себя), но и на всю вселенную. Он уже диктовал в рацию:
– Холодов, выдвигайся. Будем буксировать «подбитый танк»… вместе с экипажем. В ремонтную мастерскую.
– А…, – сунулся к нему профессор, очевидно, пытавшийся высказать опасения, типа: «А это не опасно, Александр Николаевич», – но ловко поменявший тему, – у нас есть эти самые мастерские?
Он с сомнением оглядел громаду «тридцатьчетверки». Полковник кивнул:
– Южный ангар пуст. Вот пусть наши гости поживут в нем, вместе со средством передвижения.
Он тут же принялся командовать в рацию – уже коменданту, очевидно, нисколько не сомневаясь, что Ильин тоже жадно приник к динамикам в командном центре:
– Валерий Николаевич, организуй все в Южном ангаре для комфортного проживания шести человек… с учетом их габаритов. И безопасности, конечно; нашей. Но это уже задача для тебя, Борис.
Теперь все повернулись к Левиным, и «Витальке Ершову». К последнему, сидевшему на траве с вполне осмысленным взглядом и баюкавшим культю руки со жгутом, глубоко перехватившим этот обрубок, и бросился вождь с криком, полным ликования:
– Ерш, брат, ты вернулся!
Но еще больше страсти – волнения, испуга и торжества (Анатолий так и не понял – чего больше было в этом крике?) – прозвучало в вопле Бэйлы, от которого Анатолий дернулся, словно пораженный электрическим током, а потом расплылся в широкой улыбке:
– Товарищ полковник, Александр Николаевич! Оксана рожает!!
Никитин впервые увидел, как лицо командира стало растерянным; показалось даже, что полковник испугался, как, наверное, никогда прежде. Он повел глазами по окрестностям, словно не узнавая никого: зацепился взглядом за профессора Романова.
– Алексей Александрович, голубчик! Командуй тут, вместе с Холодовым. А я…
Он гигантскими прыжками унесся в направлении ворот, откуда уже выезжал «Варяг».
Глава 7. Профессор Романов. Лекция номер два
Алексей Александрович Романов был изрядно растерян.
– Что значит, командовать? – вопрошал он себя, – и кем? Вот этими громилами?
«Громилы», тем временем, с любопытством оглядывали подъехавший почти беззвучно «Варяг». Гораздо большее изумление вызвал у них факт излечения сотоварища, отравленного червяком. Как понял профессор, такое на памяти аборигенов случалось впервые.
– Значит, – сделал он вполне логичный вывод, занося и эту отметку в блокнот, – среди наших двойников вторую «Свету Левину» мы не встретим. Интересно, а «профессор Романов» среди них попадется?
Он подумал немного, и поправил себя в последнем выводе; черкнул еще пару строк:
– Хотя, физическую оболочку Левиной вполне могли придать какой-нибудь аборигенке; насчет ментальных способностей уникальной лекарки сделать это было, пожалуй, посложнее. Если вообще возможно.
За этими размышлениями Алексей Александрович не заметил, как все организовалось без его команд. Он с очередным изумлением оглядывал еще одно новшество, которое прежде прошло мимо его сознания. «Железный капут», ведомый на короткой сцепке «Варягом», вкатился вслед за буксиром в один из тамбуров, которыми теперь начинался каждый въезд в город. Оказалось, что это не только отстойник, или дополнительная защита, но и вполне себе сформированная дезинфекционная камера. Сержант Холодов, первый выпрыгнувший с высокого борта десантной броневой машины, поманил за собой весь его экипаж с разведчиками; всего набралось двенадцать человек. Потом сержант постучал прикладом автомата по обшивке «Железного капута»; гулкий стук заполнил огромное помещение, в котором легко разместились и громоздкие транспортные средства, и восемнадцать двуногих разумных – когда аборигены присоединились к разведчиком. Они стоически вытерпели; скорее даже обрадовались тугим струям теплой воды, которая вдруг хлынула со всех сторон. Сам профессор поразился гораздо сильнее дикарей, смотревших на чудеса вокруг с философской спокойностью.
– Ну, чудеса еще впереди? – улыбнулся Алексей Александрович, наклоняясь к идеально ровному полу, в который каким-то неведомым способом просачивалась вода.
Нет – снизу водяные струи не били, как того ожидал Романов; потоки низвергались с высокого потолка, и практически сплошной стеной срывались со стен, на которых тоже не было видно никаких отверстий.
– Круче любого душа Шарко, – восторженно заявил Анатолий Никитин посредством рации, и громадина Левин, бывший израильский гражданин, тут же откликнулся:
– А что, Анатолий, в вашей деревне был медицинский центр с таким душем?
– В нашей деревне был душ из двухсотлитровой бочки, – не полез далеко за ответом бывший тракторист, – в котором вода нагревалась от солнышка. Не такого жаркого, конечно, как здесь… но с похмелья в самый раз!
– Ага, – напомнил ему недавнее происшествие Левин, – с похмелья… с молока от бешеной коровки. Интересно было бы попробовать…
Анатолий ответить не успел. Потоки воды кто-то отключил; на смену им пришли не менее тугие струи теплого воздуха. И опять аборигены не удивились. Они с видимым удовольствием подставляли бока и иные части тела под этот своеобразный фен; раненый Ерш в том числе. Наконец, и это действо закончилось. Но огромное полотнище автоматических ворот так и не поползло вверх, освобождая дорогу тандему из транспортных средств двух цивилизаций. В тамбур шустро вбежала команда, возглавляемая Сергеем Благолеповым, «вооруженная» какими-то трубами на шлангах, вторые концы которых заканчивались в баллонах, надетых на манер ранцевых опрыскивателей. Аборигены, и никто иной не успел вмешаться в их действия. Буквально за минуту они опрыскали «Железный капут» какой-то бесцветной жидкостью, и бывший поп, скинув с головы шлем, с гордостью пояснил:
– Это товарищ полковник распорядился. Десять минут ожидания – и никто, кроме него, в этот гроб на колесиках не попадет.
– На гусеницах, – тут же оказался рядом Никитин, – глаза-то разуй. И нечего было спешить со своими опрыскивателями. Может, ребятам нужно было какие-нибудь вещички из танка забрать? Сменное белье там, еще что-нибудь милое сердцу…
– Приказ командира, – повторил, пожав плечами, Благолепов, – а сменное белье им уже Валерий Николаевич приготовил. И все остальное, нужное для жизни.
– Много ты понимаешь, что нужно для их жизни, – буркнул тракторист – только чтобы последнее слово осталось за ним.
В компетентности коменданта, а, тем более, полковника Кудрявцева, Анатолий, конечно же, сомневался не стал. Как и сам профессор Романов. Алексей Александрович сейчас, кстати, решал для себя, будет ли нарушением приказа командира его небольшая отлучка – к Тане-Тамаре. Ведь ей тоже уже подходил срок… Лицо профессора вдруг залилось краской; он вспомнил их первую ночь со страстной никарагуанкой – ту самую ночь, когда страшная смерть настигла большую часть обитателей итальянского и колумбийского лагерей…
– Так что я, пожалуй, первым должен был стать папашей, – вдруг развеселился он, – определенно Оксана влезла без очереди. На правах первой леди города…
Ответственность все же пересилила, и он пошел вместе с основной группой, потянувшейся вслед за сцепкой в сторону Южного поста. До него от центральных городских ворот было ровно полкилометра, и весь этот путь Алексей Александрович, отстранившись от действительности, постарался смотреть на повседневную жизнь города глазами аборигенов. И у него это получилось! Во всяком случае, он сумел заполниться и изумлением от стройных рядов плодовых деревьев, предлагавших всем спелые – неизвестные, но, несомненно, очень вкусные – плоды; и неподдельной завистью при виде того, как детишки с криками гоняют мяч по футбольному полю, и как совершенно безобидные овцы и коровы без привычных горбов-крыльев на спинах пасутся, не обращая никакого внимания ни на глухо стучащую (в основном за счет сочленений «Железного капута») сцепку, ни на организованную толпу за ней. Наконец, дошли. Профессор в ворота вошел самим собой – научным руководителем города, призванным выкачать из аборигенов максимум сведений; творчески переработать их и доложить командиру свое видение нового мира.
Он невольно вспомнил их первое погружение в неизвестность; те трудные сутки, когда он мучился непростым вопросом – как доложить товарищам свои фантастические выводы; как поведать им горькую правду о том, что обстоятельства и злой разум неизвестного божества наделили часть из них неуязвимостью… быть может, бессмертием. А остальных – «лишь» второй молодостью, и…
– И все! – с горечью констатировал он, – и до сих пор я подмечаю, что в некоторых взглядах наших товарищей сквозит зависть, нежелание смириться с несправедливостью; может, что-то большее. И Александр Николаевич замечает – я уверен! Ну, ладно… посмотрим пока, чем нас удивит Валерий Николаевич.
Комендант удивил прежде всего добротностью, и мельчайшими подробностями, с какими он постарался наладить быт гостей. Которым – догадался профессор – совсем не скоро разрешат покинуть этот ангар. Он окинул внутренности огромного зала площадью в целый гектар, и добавил:
– Если вообще разрешат.
Но это было дело не его; а полковника Кудрявцева, и тех же Холодова с Левиным. Он же, профессор Санкт-Петербургского университета, избрал себе в качестве «жертвы» Дуба, который единственный из аборигенов – как догадался Алесей Александрович – решал тут, что можно говорить, а что нельзя. Они так и передвигались втроем – вождь, профессор, и Валера Ильин, объяснявший, как нужно пользоваться индивидуальным туалетом, душем, и кухонными приборами (даже показал – посидев на толчке, не снимая камуфляжа): куда для них будут приносить еду, и – главное (для аборигенов, любителей зрелищ) – как включать большой телевизор, на экране которого можно было увидеть пока лишь мультфильмы.
Это зрелище поразило аборигенов больше всего. Единственное, на что они, как по команде, скривились, и огляделись, не решившись сплюнуть на идеально чистый пол, так это на язык озвучивания волшебных картинок. Проглотив ком слюны, Дуб недовольно проворчал:
– И тут еврогеи!
Комендант тут же вручил ему пульт, и вождь сам убрал звук, довольно улыбнувшись какой-то мысли. Впрочем, она хорошо читалась на его лице: «Вот бы так же, одним нажатием пальца, закрыть рты тем, настоящим…».
Профессор «коварно» воспользовался хорошим расположением духа, и тем, как тот глубоко вник (вместе со всеми соплеменниками) в историю злоключений Тома и Джерри. А тут еще накрыли стол. Так что Дуб, поглощая невероятное количество деликатесов, которые он, конечно же, пробовал впервые в жизни, и раскатисто хохоча над похождениями кота и мыши, отвечал и отвечал на вопросы профессора, которым не было конца. Романов не успевал строчить в блокноте, и придумывать новые и новые вопросы – в уверенности, что такого благоприятного момента больше не будет. Расслабившийся от обилия еды и заполненный благодарностью за спасение товарища абориген конечно же, совсем не контролировал свою бесконечную болтовню, хитро направляемую профессором Романовым. Так думал сам Алексей Александрович – до того момента, когда Дуб повертел в огромных руках вилку, сейчас больше похожую на четырехзубую зубочистку; действительно сунул ее в рот, чтобы поковыряться в зубах, и остановил вполне серьезный взгляд на ставшем в одно мгновенье растерянным лице профессора.
– А вот это, прохвесор (он так и сказал, четко выговаривая каждую букву), самая главная тайна нашего племени. Если я ошибаюсь, и открываю ее сейчас врагу, ничто не спасет меня от небесного пламени. Так что слушай, большое ухо Полковника Кудрявцева. Слушай и запоминай! Путь, в который пускается каждый из вождей русов, как только очередной «Железный капут» оживает…
Профессор Романов слушал, стараясь не пропустить ни слов, ни интонации. Главное – интонации, и того, с каким выражением лица вождь бросал ему прямо в лицо фразы. Слова… в общем, они и так фиксировались диктофоном, и потом не раз будут прослушаны. Главным было сейчас выделить основное, и Алексей Александрович весь погрузился в этот нелегкий процесс; действительно стал и ушами, и глазами, и умом – не только полковника Кудрявцева, но и всего города. Настолько погрузился, что не сразу заметил, что его трясет за плечо Толик Никитин. Трясет и показывает в угол, откуда из скрытого громкоговорителя, наверное, уже не в первый раз, доносилось сообщение. Точнее, приказ:
– Членам городского Совета немедленно собраться в командном центре. Повторяю…
Сожаления не было, Профессор вполне успел проникнуться великой идеей племени русов; той нелегкой миссией, которую они взвалили на себя.
– Не то что какие-то еврогеи или неандерталы…
Романов, уже на бегу, одернул себя: «Это мысли не мои, а Дуба! Надо возвращаться сознанием на грешную землю. То есть, в командный центр». Он ввалился в зал, тяжело дыша, обогнав в пути и Никитина, и, кажется, Левина с Холодовым. А все потому, что надеялся увидеть родное лицо Тани-Тамары; прижаться к ней всем телом, и ощутить, как толкаются в ее животе две девочки, спешащие вырваться в большой мир. Увы – ни никарагуанки, ни Бэйлы Никитиной в зале не было, как и полковника Кудрявцева, кстати, который единственный мог отдать приказ Совету. Зато был доктор Браун, который, пряча вполне законную гордость – как же, первый человечек родился в городе! – сурово заявил ему, и остановившемуся за спиной тяжело дышащему трактористу:
– Больше не допущу, чтобы у роженицы начались схватки черт знает где.
Он обвел руками Центр, откуда, как понял Алексей Александрович, и увели, или унесли Оксану.
– А потом и Таню-Тамару с Бэйлой!
Разочарованием профессор Романов заполниться не успел; в зал стремительно вошел командир. Он был вполне деловит, и спокоен. Но профессора такой вид не мог обмануть – он знал Александра Николаевича не хуже жены, Оксаны, и любого из ближайших друзей. Он и был таким другом для командира. И Кудрявцев не выдержал, разрешил себе на пару мгновений расплыться в счастливой улыбке, и подмигнуть всем. А еще – ответить на нетерпеливый вопрос Толика Никитина:
– Ну, как, товарищ полковник?!
Командир поднял кверху сразу оба больших пальца – по одному за сына, Коли и Димы:
– Богатыри! Почти по три кило каждый!
И на этом остановился; дал приказ уже другому пальцу, указательному. А через него всем, остальным, велев обратить внимание на экраны. На обзорной панораме вдруг пропала привычная картинка, расчерченная сеткой координат. Теперь членов Совета от внешней стихии отделяла только прозрачная пластмасса. Впрочем, стихии там пока не было. Было ожидание ее, пробирающее до костей. Алексей Александрович огляделся. Товарищи вокруг застыли, явно ощущая то же, что сейчас заполнило всего профессора. Ожидание беды, настоящей катастрофы…
И она пришла – с первым валуном размером с «Эксплорер», который вдруг вывалился откуда-то, и обрушился на такую хрупкую на вид преграду. Ближние к этой стороне кругового экрана зрители не выдержали, бросились в стороны. Прямо у окна остался стоять лишь полковник Кудрявцев. Он лишь усмехнулся, когда валун даже не коснулся преграды; его с той же силой, какой он летел в Цитадель (а может, и гораздо могучей) отшвырнуло в сторону. Потом камни всех форм и размеров полетели со всех сторон; их догнали тучи пыли и клочков травы; что-то вообще неузнаваемое. Лишь когда за окном невозможно стало различить хоть что-нибудь, полковник повернулся к Совету.
– Вот и катаклизм, что ты нам напророчил, Алексей Александрович.
Профессор, впечатленный картинкой за окном, и забывшим на несколько минут даже дышать, поперхнулся первым глотком, который, наконец, позволил себе. Такого «греха» за собой он не помнил.
– Ну что, товарищ профессор, – рассмеялся командир, – готов нам доложить новую теорию? Кто, зачем, и почему?
– Готов, – не моргнул глазом Алексей Александрович, – готов прямо сейчас! Или… на общем собрании?
Полковник явно отметил заминку профессора. Он помолчал, опять уставившись в окно, в котором ураган не подавал никаких признаков затишья. Наконец, он опять повернулся к центру зала, где за столом дежурил сегодня майор Цзы, и рядом с которым остановился скакнувший от окна Романов.
– Хорошо, – кивнул командир, – обсудим это позже. А пока (улыбнулся он еще шире, чем прежде), не прогуляться ли нам, Алексей Александрович, в лазарет.
– Я готов! – чуть не подпрыгнул на месте профессор, – прямо сейчас!
– Ну, пойдем, – кивнул ему Кудрявцев, – здесь, судя по всему, надолго…
Скакать по ступеням, как это сделал профессор совсем недавно, не заметив, как буквально «взлетел» на верхний этаж цитадели, не пришлось. Комендант выполнил свое обещание; теперь с этажа на этаж можно было попасть, покатавшись на лифте. Командир пропустил Романова в пустую кабинку лифта, и остановил взглядом Толика Никитина, попытавшегося скользнуть следом.
– Молодой ты еще, Анатолий. Ножки здоровые, быстрые. Можешь и по лестнице пробежаться.
Тракторист был понятливым. Кивнул, и скрылся, не показав разочарования. А вот профессор только вздохнул от этого самого чувства, потому что полковник на первом этаже повернул не в сторону лечебной части, а наружу, под купол.