Счастливое падение с высоты

Глава 9. ПОЛЗИ!

Она очнулась от того, что кто-то кричал. Далеко, но голос был знакомым. Вера не могла разобрать слов. Только раскатывающийся звук, похожий на сирену или вой агрегата. Потом поняла, что это она сама стонет.

Снег засыпал её наполовину. Футболка превратилась в ледяную корку, штаны промёрзли насквозь. Вера не чувствовала ног. Вообще ничего, кроме тошнотворной пульсации в правой руке.

Она открыла глаза. Вверху — чёрное небо, звёзды. Слева и справа — сосны. Под спиной — снег.

«Жива», — подумала Вера. И это было худшим, что она могла о себе узнать.

Она не помнила, как уснула. Не помнила, сколько прошло времени. Час? Два? Полночи? Тело не слушалось, но голова работала. Такая пытка. Мысли возвращались, как собаки на бойню. Илья, его лицо над ней, сжатые пальцы, пуховик, летящий в снег. Фраза: «Иди к маме».

К маме.

Мама умерла. Вера почти обрадовалась. «Ползи», — вдруг сказал мозг.

— Зачем? — спросила Вера вслух. Севший голос хрипел, рвался.

«Ползи к дороге. Дура. Ползи и все»

Вера приподняла голову. До дороги было метров пятнадцать. Туда, где снежная целина переходила в укатанную колею. Там, наверное, ходят машины. Иногда.

Она хотела, чтобы всё кончилось. Но тело уже двигалось — само, без её участия. Вера подтянулась на локтях, волочила ноги. Снег забивался под футболку, таял от тепла кожи и замерзал снова.

Локоть. Локоть. Локоть.

Она ползла. Не к жизни — к смерти. Если лечь поперёк дороги, водитель не успеет затормозить. Всё кончится.

Локоть. Локоть. И еще. И еще.

Вера вспомнила мать. Ту, которая умерла, когда Вера вышла попить воды. А она же говорила, что Вера справится. А вот и нет.

Мать ждала её там. Наверное, ждала. Ну должен же быть кто-нибудь, кто бы ждал ее. Хотя бы там! Она вспомнила. Сокол. С разбитым черепом. Смотрел на нее.

— Иди ко мне, — прошептала Вера. Это был не её голос — мамин. Или ей показалось.

Локоть. Локоть.

Снег кончился. Дорога. Вера выползла на укатанный наст, твёрдый и скользкий. Лёд обжёг ладони. Она подтянулась ещё раз, второй, третий.

И легла поперёк.

Руки вытянула вдоль тела, лицом вверх. Закрыла глаза. Теперь только ждать. Скоро должна проехать машина. Кто-то поедет в Бийск или из Бийска. Водитель не увидит её в темноте. Колесо. Хруст. Всё.

«Так даже лучше», — думала Вера. И проваливалась. Вниз. В пустоту. В тишину.

Она лежала и слушала. А откуда-то изнутри сокол смотрел на нее. И начинал разевать свой кровавый клюв. Шипел на нее. Как гнал куда-то.

Метель утихла. Ветер больше не выл. Шуршал по снегу, перегоняя мелкие крупинки. Где-то в лесу треснула ветка. Потом снова тишина. Глубокая, зимняя. Мёртвая.

Вера ждала.

Она начала замерзать по-настоящему. Тело боролось. Она ненавидела его за это.

«Ну же, — подгоняла она. — Ну, кто-нибудь».

И тогда вдалеке появился свет.

Сначала крошечная точка, потом две — фары. Они прыгали по ухабам, приближались. Вера смотрела на них и не двигалась. Машина шла медленно — по такой дороге быстро не поедешь. Но достаточно быстро, чтобы не заметить человека на снегу.

Фары били в глаза. Вера не жмурилась. Пусть не успевает.

Шум мотора нарастал. Вера различала уже не свет, а силуэт — высокая машина, УАЗ, наверное. Она шла прямо на неё.

«Сейчас», — подумала Вера. И зажмурилась. В ее голове сокол бросился на нее кровавым клювом и страшными огромными когтями. В лицо. И тогда она вдруг закричала. От испуга и неожиданного нападения. Может быть просто: « АААААААААААА». И вскочила. Сама не знала, как.

Мотор взревел — водитель нажал на тормоз. Визг, скрежет, машину занесло. УАЗ крутанулся на льду, вильнул и остановился в метре от Веры. Ближе. Она чувствовала тепло радиатора.

Тишина.

Вера лежала с закрытыми глазами. Слышала, как хлопнула дверца. Как скрипнул снег под тяжёлыми ботинками. Шаги приближались.

Потом над ней кто-то наклонился. Она чувствовала его дыхание — тёплое, живое. От мужчины пахло дымом и старой кожей. Он не говорил. Стоял и смотрел.

Вера открыла глаза.

Над ней лицо — грубое, скуластое, с глубокими морщинами вокруг глаз. Нос сломан. Короткая борода. Один глаз светлее другого. На щеке — шрам от скулы до подбородка.

Мужчина не улыбался. В его взгляде не было ни жалости, ни страха.

— Жива, — сказал, как выплюнул он.

Голос низкий, хрипловатый, без эмоций.

— Значит, кому-то нужна. Даже если не себе.

Вера хотела сказать «нет», но не смогла. Губы не слушались. Вместо слов из горла вырвался клекот. Мужчина присел на корточки. Посмотрел на её руки — распухшие, синие. На ноги — босые? Она потеряла сапоги, когда ползла. Не заметила.

— Далеко ты так не уползёшь, — удивленно заметил он. — И жить долго не будешь.

Он снял с себя овчинный полушубок. Накинул на Веру — тяжёлый, пахнущий псиной, табаком и машинным маслом. Тепло ударило в лицо. Сильно. Оглушило.

Мужчина подхватил её под мышки и потянул.

Вера оказалась лёгкой — он даже не крякнул. Прижал её к себе, одной рукой держал за спину, другой придерживал голову. Она уткнулась лицом ему в шею. Кожа была горячей, шершавой.

— Чего, — ворчал он. — Успеешь ещё. Держись давай.

Понёс к машине. Вера чувствовала, как он идёт. Шаги тяжёлые, уверенные. Снег хрустел под ногами. Потом открылась дверца, запахло бензином и железом. Мужчина уложил её на заднее сиденье, накрыл полушубком.

Вера лежала и смотрела в потолок УАЗа. Грязный, в пятнах. Где-то сбоку лежал рулон брезента, валялись перчатки.

— Как тебя зовут? — спросила она. Еле слышно.

— Марат.

— Ты меня переехал?

— Нет. Остановился.

— Зачем?

Мужчина — Марат — не ответил. Он забрался на водительское сиденье, завёл двигатель. УАЗ дрогнул, развернулся и покатил по дороге.

— Зачем? — повторила Вера.

— Я же сказал. Ты жива — значит, кому-то нужна.

—Я не нужна никому.

Марат молчал. Только глянул в зеркало заднего вида. Глаз его мелькнул, почти бесцветный.

— Мне, — сказал он. — Сегодня — мне. Нужна.

Тепло от полушубка разливалось по телу, пальцы на ногах начали оттаивать. Это было больно. Очень. Вера застонала.

— Терпи, — буркнул Марат. — Боль — это хорошо. Значит, живая.

Машина тряслась на ухабах. Вера лежала, прижимая к груди больную руку. Перед глазами плыли круги. От усталости, холода. От того, что она не понимала, куда её. Теперь.

— В больницу? — просипела она.

— Нет. Далеко. Семьдесят километров. По бездорожью. Не довезу. Помрешь.

— Куда?

— Ко мне.

Вера закрыла глаза. Ей стало всё равно. В тюрьму, психушку, лес. Всё лучше, чем лежать на снегу и ждать смерти. И слушать сокола с разбитой головой.

— Марат, — позвала она.

— Что?

— Я хотела, чтобы ты меня переехал.

— Догадался.

— Почему -- нет?

Молчание. УАЗ перевалил через очередной ухаб, Вера скатилась по сиденью.

— Я егерем работаю, — ответил Марат. — Животных берегу. Ты чем хуже?

Вера хотела обидеться, но не смогла. Где-то внутри, под слоем холода и боли, шевельнулось что-то тёплое. Не надежда — так, её отдалённый звук.

УАЗ ехал по темноте. Вера смотрела на потолок и слушала, как стучат колёса. Ей казалось, что она умерла и попала в чистилище. А молчаливый мужчина со шрамом — её проводник.

Она не знала, куда он её везёт. И что будет завтра.

И впервые за много дней — может, за много недель — ей не хотелось знать.

Просто быть.

Живой. Здесь.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту. В этот раз без снов, страхов и голоса матери. Только мотор, тряска и тяжёлая рука, которая держала руль.

Вера теряла сознание. И понимала, что происходит. Но думала, очнётся. Потому что кто-то сказал: «Ты жива — значит, кому-то нужна».

Небо над УАЗОМ накренилось. И ударило ее. Все.

Глава 10. ИЗБУШКА

Сознание возвращалось кусками. Сначала звуки. Треск печки, шипение дров, далёкий ветер за стеной. Потом запахи. Дым, скипидар, старая шерсть. И только потом — боль.

Вера застонала, не открывая глаз. Боль была везде: в ногах, пальцах, лице. Горела, будто её облили кипятком.

— Тихо, — рявкнул кто-то рядом.

Голос низкий, хриплый. Она уже слышала его раньше. В лесу. Над собой.

— Где я? — прохрипела Вера.

— У меня.

Она открыла глаза.

Потолок из тёмных досок. В углу, печка-буржуйка, раскалённая добела. Вокруг неё плясали оранжевые блики. Вера лежала на чьей-то кровати. Жёсткой, узкой, застеленной старым армейским одеялом. Под головой — подушка, набитая чем-то неприятно шуршащим.

Она попыталась сесть и не смогла. Тело не слушалось. Руки и ноги были перевязаны. Бинты, шины, марля. Вера посмотрела на правую кисть. Пальцы распухли, пульсировали болью, но теперь они были аккуратно зафиксированы деревянными пластинами.

— Лежи, — приказал мужчина. Кажется, его звали Марат.

Сидел на полу, прислонившись спиной к печке. Перед ним на разостланной газете лежало ружьё разобранное по деталям. Марат чистил ствол, не смотрел на Веру.

— Что со мной? — жалобно спросила она.

— Ничего хорошего. Пострадали ноги, лицо, пальцы на руках. Мороз такой!

— Я не чувствую ног.

— Пока. Потом почувствуешь.

Вера посмотрела на свои ноги. Они были замотаны в какие-то тряпки, поверх которых Марат намотал бинты. Пальцы торчали по отдельности, распухшие, страшные.

— Вы врач? — спросила Вера.

— Бывший военный медик.

— А сейчас?

— Егерь.

Марат перезарядил ружьё, проверил механизм. Вера смотрела на его руки. Большие, в шрамах, но ловкие. Он делал всё медленно, без суеты.

— Почему не в больницу? — спросила она.

— Семьдесят километров по бездорожью. Ты бы не доехала.

— А здесь?

— Здесь ты уже доехала.

Он встал, повесил ружьё на крюк у двери. Подошёл к печке, подбросил дров. Вера наблюдала за ним. Широкие плечи, хромал на левую ногу, короткая борода. Скорее всего лет тридцать пять, но выглядел он старше.

— Сколько я здесь? — спросила Вера.

— Четвертый день.

— Я была без сознания?

— В бреду. Кричала.

Вера не помнила.

— Что кричала?

— «Не надо». И ещё чьё-то имя. Илья, кажется.

Вера отвернулась. Марат не задавал вопросов. Он сел на табурет у печки, достал из кармана куртки кисет, свернул самокрутку.

— Здесь курить можно? — спросила Вера.

— Нельзя. И ты не куришь.

— Откуда знаешь?

— У тебя зубы белые и пальцы не жёлтые.

Вера не нашлась, что ответить. Марат закурил, выпустил дым в печку. В избе запахло махоркой — горькой, терпкой.

— Ты меня вытащил, — изумленно сказала Вера.

— Ты в процессе. Пока только доставил.

— Зачем?

— Не понял.

— Зачем ты меня подобрал? Мог проехать.

Марат молчал. Курил, смотрел в огонь. Печка потрескивала, где-то за стеной ухнула сова.

— Я егерем работаю, — выдавил он наконец. — Видел много всякого. Звери, люди. Все одинаково умирают, когда холодно.

— Я хотела.

— Я понял.

— Ты мне помешал.

— Помешал.

— Это не твоё дело. Было.

Марат потушил самокрутку о в жестяной банке. Встал, подошёл к кровати. Наклонился. Вера отшатнулась, почувствовала его запах, дым и хвою. Он посмотрел ей в глаза. Спокойно, без жалости.

— Твоя смерть — не твоё дело, — вдумчиво произнес он. — Когда ты в лесу, ты часть леса. А лес я охраняю.

— Я не зверь. Чтобы—часть.

— Зверь хотя бы борется. А ты лежала. Поперек дороги. Ждала.

Вера отвернулась. Обида жгла горло, но слёз не было. Она разучилась плакать.

— Откуда узнал, что я в лесу? — спросила она.

— Ниоткуда. Объезжал угодья, следы у дороги. Человек полз. Поехал по следу.

— А если б не поехал?

— Замёрзла бы. Не ты первая. Такой мороз!

— И всё.

— И всё.

Марат отошёл к печке, поставил чайник. Вера смотрела на его спину. Широкую, в старой фланелевой рубашке. Он двигался плавно, экономя каждое движение. Чуть заваливаясь на левую сторону.

Чайник закипел. Марат заварил в кружке какие-то сухие ягоды, принёс Вере.

— Пей, — сказал он. — Шиповник. Помогает.

Вера взяла кружку левой рукой — правая не гнулась. Отпила. Горько, терпко, тепло разлилось в груди.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Не благодари. Ещё не знаешь, хорошо это или плохо, что я тебя подобрал.

— Ты знаешь?

— Нет. Утро вечера мудренее.

Он забрал кружку, поставил на стол. Вера смотрела на него, печку, бревенчатые стены. Всё здесь было сделанным на совесть, крепко, но без излишеств. Окно одно, маленькое, за ним — чернота. На стенах — потрепанная карта лесничества, охотничьи ножи на крючке, и фотография.

Вера заметила её не сразу. Фотография висела над столом — небольшая, чёрно-белая, в деревянной рамке. Женщина. Молодая, с короткой стрижкой и широкой улыбкой. На ней была армейская форма.

— Кто это? — спросила Вера.

Марат поднял голову, посмотрел на фотографию. Лицо его не изменилось, но взгляд стал другим — жёстче.

— Алина, — ответил он.

— Твоя жена?

— Напарница.

Он помолчал.

— Работали вместе. Я тогда следователем был. Она — оперативником. Дело вели, женщины исчезали. Хорошие женщины. Правильные. Только, несчастные. Нашли подозреваемого, но его отпустили. Думали, за взятку. Алина не успокоилась. Пошла к нему, сама. Бедовая! Была.

Он замолчал. Вера ждала. Печка потрескивала, часы тикали на стене.

— Её через неделю нашли, — рассказывал Марат, не повышая голоса. — В лесу. Так же, как тебя. Только мёртвую.

— Прости, — прошептала Вера.

— Не надо. Я не за этим тебя сюда вёз.

Он подошёл к кровати, сел на край.

— Не успел, не спас её, — монотонно проговорил Марат. — Тебя — успею.

Вера смотрела на него. Шрам на щеке, светлый глаз, умелые руки. Он не был похож на спасителя. Скорее на человека, который сам когда-то едва не умер.

— Зачем тебе это?

— Я же сказал. Кто-то должен жить. Не все должны умирать.

Он встал, подбросил дров в печку. Вера закрыла глаза. В голове гудело — от боли, слабости, его слов. Она не знала, что делать. Как жить дальше. Но впервые за долгое время она почувствовала что-то, кроме холода и страха.

Тепло.

Не от печки — от человека. Сидевшего и молчавшего рядом. Который не спрашивал, не жалел, не лез в душу. Был здесь. И даже отвечал на вопросы.

Вера открыла глаза. Посмотрела на свои руки — перевязанные, беспомощные. Пальцы болели, но теперь эта боль была другой. Боль исцеления.

— Марат, — позвала она.

— Да?

— Ты вылечишь меня?

— Постараюсь.

— А потом?

— А потом сама решишь, что делать.

Вера кивнула. Посмотрела на фотографию Алины. Та улыбалась со стены — молодая, красивая, мёртвая. Вера поняла, что не хочет стать такой же. И висеть в рамке на чьей-то стене.

— Я не умру, — сказала она.

— Не умрёшь, — согласился Марат.

Он подошёл, поправил одеяло, подоткнул его со всех сторон. Потом сел на пол у печки, прислонился спиной к стене.

— Спи, — сказал он. — Я рядом.

Вера закрыла глаза. Печка гудела, за окном выл ветер. Где-то далеко, наверное, в Бийске, горели фонари и ездили машины. Там была её старая жизнь — с виолончелью, приютом, Ильёй.

Здесь начиналась новая.

Вера не знала, какая она будет. Не знала, выживет ли. Не знала, сможет ли когда-нибудь играть.

Она знала только одно: она не одна.

И этого было достаточно.

Она почти поверила.

Глава 11. ФИЛИН

Третьи сутки Вера не вставала с кровати. Не потому, что не могла — ноги уже слушались, хотя каждый шаг отдавался болью. Она просто не хотела. За окном избушки валил снег. Печка гудела, Марат возился во дворе. Гремел вёдрами, рубил дрова. Вера лежала и смотрела в потолок.

Ей снился Илья. Не каждый раз, но часто. Во сне он улыбался, дарил цветы, водил её смотреть на лебедей. А потом его лицо менялось, глаза становились пустыми, и он сжимал её руку. Вера просыпалась с криком.

На третье утро Марат зашёл в избу, стряхнул снег с шапки.

— Вставай, — хмуро сказал он.

— Не хочу.

— Я тебя не спрашиваю.

Он подошёл к кровати, протянул руку. Вера посмотрела на его ладонь — большую, грубую, в трещинах. Отползла от края кровати.

— Я тебя вытащил не для того, чтобы ты бока пролеживала, — ворчал Марат.

— А для чего?

— Есть работа.

— Какая?

— Пойдёшь — увидишь.

Вера неохотно села. Ноги затекли. Она разминала их несколько минут, массируя перевязанные ступни. Пальцы на правой руке всё ещё болели, но шины Марат снял накануне. Сказал, достаточно.

Она кое-как натянула старые валенки, которые Марат принёс из кладовки. Влезла в его фуфайку поверх своей флиски. Выползла во двор, колени тряслись, держалась за стеночку.

Мороз обжёг лицо. Снегопад усилился — крупные хлопья падали с неба, залепляли глаза. Вера прищурилась. Марат шёл впереди, оставляя глубокие следы. Хромал. Он привёл её к пристройке с северной стороны избы.Небольшому вольеру, сколоченному из досок и сетки.

— Смотри, — показал Марат и открыл дверь.

В углу вольера на низком насесте сидел филин. Он был огромным. Почти полметра высотой, с размахом крыльев не меньше полутора. Бурое оперение с чёрными крапинками, жёлтые глаза с оранжевым отливом. Левое крыло висело неестественно. Перебитое, замотанное бинтами.

Филин повернул голову. Клюв раскрылся — шипение было громким, почти змеиным.

— Ранен, — подсказал Марат. — Нашёл у дороги. С крылом ничего не сделать, а выжить может. Только не ест.

— Сколько дней?

— Четыре.

— А ты?

— Пытался. Шипит и бьётся.

Вера подковыляла ближе. Филин оскалился, по-своему. Страшный клюв щёлкнул, крыло дёрнулось. Птица не могла летать, но ударить вполне. Или вырвать глаз.

— Покормить? — спросила Вера дрожащим голосом.

— Попробуй.

— Почему я?

— Ты зоопсихолог. Вот и работай.

Вера обернулась. Марат стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё без улыбки.

— Я не работаю, уже. — дернулась Вера.

— Не сегодня.

Он развернулся и ушёл в избу. Вера осталась одна у вольера.

Филин сидел в углу и смотрел немигающими жёлтыми глазами. Шипел и перья ставил дыбом, когда она делала шаг. Или просто двигалась.

Вера села на обрубок дерева перед входом. Смотрела на птицу.

— Здравствуй, — тихо приветствовала она птицу.

Филин не ответил. Забубнил, пригибая голову, зашипел. Красавец какой.

Она просидела так полчаса. Не двигалась, не говорила — просто была рядом. Филин успокоился, перестал шипеть, но не подпускал.

На следующий день Вера вернулась. В руках — кусок сырого мяса, нарезанного маленькими кусочками. Она зашла в вольер и села в метре от насеста.

— Я тебя не трону, — обещала она. — Не злись.

Филин смотрел. Голова поворачивалась вслед за каждым её движением. Изогнутый клюв держал открытым. Вера положила мясо на доску и отошла к стене. Села, скрестив ноги. Сидела и ждала.

Филин не ел. Смотрел на мясо, Веру, вход. Переводил взгляд обратно. Даже у него шея уставала от постоянных поворотов. Вера сидела. Ждала.

Марат заглянул в вольер.

— Есть?

— Нет.

— Иди в избу. Согреешься.

— Еще посижу.

Ушёл.

Вера сидела до вечера. Когда стемнело, филин заёрзал на насесте. Спрыгнул — тяжело, неловко, больное крыло волочилось по земле. Сделал шаг в сторону мяса. Второй. Остановился. Посмотрел на Веру. Потом на еду.

— Я не трону, — повторила она шёпотом.

Филин клюнул. Схватил кусок, проглотил. Второй. Третий. Потом развернулся и медленно, тяжко переваливаясь, пошёл обратно.

Вера улыбнулась. Впервые за долгое время. И ей стало легче.

Она вышла из вольера, заперла дверь. В избе Марат чистил картошку.

— Съел? — спросил он, не глядя.

— Четыре куска.

— Молодец. Я не про птицу.

Марат поднял голову. Посмотрел на Веру долгим взглядом. Кивнул — чуть заметно, одними бровями.

— Завтра снова пойдёшь, — как бы невзначай сказал он.

— Пойду.

Она села к печке, протянула руки к огню. Пальцы грелись медленно, ныли. Но это уже была хорошая боль. Марат поставил перед ней кружку с чаем. Травяной, горьковатый, с мёдом. Вера пила маленькими глотками, согревала ладони.

Молчали. Хорошо.

За окном падал снег. Где-то в вольере возился филин. Шуршал соломой, стучал клювом по доскам. Вера слушала этот звук и думала о том, что птица жива. Ест. И выживет.

«Значит, и я выживу», — подумала она. И вдруг отпустила темную память, мучившую ее.

Поставила кружку на стол.

— Марат, — обратилась она к хмурому хозяину. — Спасибо тебе.

— За что?

— За филина.

Он усмехнулся. Почти незаметно.

— Нет, — ответил он себе в усы. — Это ты сама.

— Без тебя, вряд ли. — ответила Вера, качала головой. —Я бы не пошла к нему. Лежала и смотрела бы в потолок. Ты меня заставил.

— Ну, это громко сказано.

— Ты меня вытащил. Не только из сугроба, из себя. Тоже.

Марат промолчал. Встал, подбросил дров в печку. Вера смотрела на широкую спину, на шрам. Тянущийся по щеке, от скулы до подбородка.

— И меня однажды вытащили, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Кто?

— Алина. Хотел уволиться. Просила: «Ты нужен». Не послушался.

Он повернулся. Глаза — один светлее другого — смотрели жёстко и холодно. Но без гнева.

— Ты не Алина, — он говорил печально, убедительно. — И я — не ты. Но сидеть и ждать смерти — это не вариант.

— Я больше не жду, — нахмурилась Вера. И глаза не отвела. Подумайте, какой герой.

— Докажи.

Хотела спросить — как? Но не спросила. Медленно встала, осторожно налила себе ещё чаю, села обратно к печке.

— Завтра пойду к филину, — она планировала, создавала стратегию. Для себя. — И послезавтра. Пока он не начнёт есть нормально.

— А потом?

— Потом, следующий этап.

— Какой?

Вера посмотрела на свои руки. Пальцы на правой руке не сгибались. Она попробовала пошевелить ими — больно.

— Пока не знаю, — призналась она. — Но узнаю. Точно.

Марат кивнул. Сидели близко друг от друга, пили чай. Молчали. Слушали, как гудит печка и воет за окном метель.

Филин в вольере затих. Наверное, уснул. Вера подумала, что он будет сниться ей. Большой, бурый, с жёлтыми глазами. Или она ему.

— Марат, — позвала она снова.

— Да?

— А ты веришь, что люди могут меняться?

Он подумал немного. Тряхнул головой.

— Верю, — наконец ответил. — Но не все. И не сразу.

— Не хочу быть жертвой. Никогда больше.

— Не будь.

— Как?

— Делай то, от чего страшно.

Вера посмотрела на дверь вольера. За ней спал филин. Огромный, раненый, опасный. Она боялась его вчера. Сегодня — уже нет.

«Так тебе, красавчик. Придумал пугать», — думала Вера, глаза ее улыбались.

Она подняла кружку, отпила ещё чаю. Горького, тёплого, живого.

— Марат, а завтра что?