Дни, месяцы, годы

Yan Lianke

NIAN YUE RI

© Yan Lianke 1997

Yan Lianke

BALOU TIANGE © Yan Lianke 2001

This edition is published by arrangement with The Susijn Agency Ltd.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2024

Дни, месяцы, годы

То был год великой засухи.

Дни и месяцы спекались в золу, сожмешь в горсти – а они обжигают ладонь, будто угольки из костра. Гроздья солнц висели над головой докуда хватало глаз. И с утра до вечера старик Сянь-е дышал золотистой гарью своих паленых волос. Иной раз только вытянет руку к небу, а в ноздри уже бьет черная вонь обугленных ногтей. Етить, что за день! Ругнувшись, старик выходил из опустевшей деревни, вставал среди бескрайней тишины, щурился на солнце и командовал: Слепыш, идем! И слепой пес бежал на мутный шорох его шагов и следовал за стариком будто тень.

Старик взбирался на гребень горы, со скрежетом распинывая солнечный свет под ногами. Косые лучи летели из-за восточного хребта, бамбуковыми пиками вонзаясь в кожу на его лице, руках и ногах. Щеки горели, как от затрещины, а в глубоких морщинах, разбегавшихся к виску от подставленного солнцу глаза, залегла красная боль, словно там пряталась целая россыпь раскаленных бусин.

Старик шел помочиться.

Слепой пес следовал за ним.

Третью неделю старик и пес поутру первым делом отправлялись справить нужду на южный склон горы Балибань. Там было поле старика, на котором взошла кукуруза. Один-единственный росток, он неприкаянно зеленел на выжженном засухой склоне, и казалось, краска вот-вот треснет и осыплется со стебелька. Но его зелени хватило, чтобы напитать спекшиеся в золу дни Сянь-е вязкой влагой. Моча – это удобрение. Моча – это жидкость, и старик со слепым псом всю ночь копили мочу, чтобы наутро полить и удобрить кукурузу. Сянь-е представил, что за минувшую ночь кукуруза подросла еще на два пальца и, со свистом рассекая воздух, выпустила пятый лист. При мысли об этом сердце Сянь-е скрутилось мохнатой гусеницей, в груди разлилось мягкое тепло, а на губах распустилась румяная улыбка. Кукуруза за раз выпускает по одному листу, думал старик. Отчего же софоры, вязы и туны выпускают сразу два листа?

Скажи, Слепыш, обернулся старик к слепому псу. Почему деревья дают сразу по два листа, а кукуруза с пшеницей – по одному? Сянь-е глянул на пса и зашагал дальше, погруженный в свои мысли, словно и не ждал ответа. Он поставил ладонь козырьком, посмотрел на запад, куда метили солнечные лучи, и увидел, что голая земля на дальнем склоне засияла, будто червонное золото, а по ней расстелилась густая алая пелена. Сянь-е знал, что это пар, который настырное солнце тащит из отдохнувшей за ночь земли. Вблизи было видно, что весь склон вдоль и поперек изрезан трещинами, и уцелевшие лоскуты земли походили на осколки огромного раскаленного котла, упавшего с неба на хребет Балоу.

Деревенские давно хотели уйти, пшеница засохла на корню, поля на хребте превратились в пустошь, травы и деревья пожухли, и надежды крестьян умирали, словно листья по осени. Дни без дождей складывались в месяцы, но когда настала пора осеннего сева, небо вдруг затянуло тучами, и деревенские улицы наполнились звоном гонгов и криками: осенний сев! Осенний сев! Небо дарует осенний сев! Кричали мужчины и женщины, старики и дети, и голоса их были слаще пения артистов со сцены, они катились рекой по деревенским улицам, с востока на запад, с запада на восток, от околицы и до самого гребня.

– Осенний сев!

– Осенний сев!

– Небо посылает дождь, чтобы мы засеяли землю!

Хребет дрогнул от густой разноголосицы, воробьи испуганно вспорхнули с веток, заметались в небе, и перья кружили над деревней, будто снежные хлопья. Куры и свиньи застыли у ворот, скованные белой оторопью. Коровы рвались с привязи, и ясли в хлеву наполнились иссиня-черной кровью из порванных ноздрей. Собаки с кошками забрались на крыши и перепуганно глядели оттуда на своих хозяев.

Тучи три дня гуляли по небу.

За эти три дня в деревнях Люцзяцзяньцунь, Уцзяхэцунь, Цяньляньцунь, Хоуляньцунь, Шуанмачжуанцунь – словом, во всех деревнях на хребте Балоу люди достали из закромов семена кукурузы, припасенные к осеннему севу, и зарыли их в землю, чтобы успеть перед дождем.

А спустя три дня тучи рассеялись. И хребет вновь опалило жгучим, раскаленным солнцем.

Спустя еще две недели кто-то из деревенских запер двери, повесил замок на ворота, собрал пожитки и ушел из деревни, спасаясь от засухи и голода. А через два дня люди валом повалили из деревни, словно муравьи, которые ищут себе новый дом. Уходили целыми толпами, и горная тропа ни днем, ни ночью не знала покоя от беженцев, их нестройный, суматошный топот долетал до деревни и гулко бился в запертые двери и закрытые ставни.

Сянь-е уходил в числе последних. Был девятнадцатый день шестого лунного месяца, Сянь-е покидал деревню с двумя десятками односельчан, и его спросили: куда же нам идти? Сянь-е отвечал: на восток. Люди спросили: а что там, на востоке? Он сказал: через тридцать, самое большее – пятьдесят дней ходу будет Сюйчжоу, там народ не бедствует. И люди пошли на восток. Жгучие красные лучи опаляли горную тропу, пыль взлетала из-под подошв и со стуком опускалась на землю. Но когда путники поравнялись с горой Балибань, старик решил напоследок справить нужду на своем поле, а вернувшись, сказал: дальше идите без меня, идите все время на восток.

– А как же ты?

– На моем поле взошел росток кукурузы.

– Сянь-е, да разве он спасет тебя от голода?

– Мне семьдесят два года, я и трех дней не отшагаю, умру по дороге. Все равно умирать, лучше доживу последние дни в деревне.

И Сянь-е остался. Черная вереница путников уходила все дальше и дальше, под знойным солнцем напоминая дым, медленно тающий в воздухе. Старик стоял на краю поля и смотрел им вслед, и когда дорога наконец опустела, сердце его придавило глухой тишиной. Сянь-е вздрогнул: теперь во всей деревне, на всем хребте Балоу остался он один. Грудь распирало от бескрайней пустоты, тело поросло мертвым безмолвием, и перемена эта наступила так же резко, как на смену сухому теплу приходит поздняя осень.

Когда солнце выросло над восточной грядой и из золотисто-желтого сделалось ярко-красным, старик и пес по обыкновению поднялись на склон горы Балибань. Старик издалека увидел кукурузный росток: высотой со столовую палочку, он одиноко зеленел посреди поля в один му и три фэня[1] и под бурыми солнечными лучами напоминал бьющий из-под земли родник. Чуешь, Слепыш? Старик обернулся к слепому псу и спросил: чуешь, как пахнет? Влагой и нежностью, этот запах за восемь, а то и за десять ли[2] слыхать. Пес вскинул морду, потерся о ногу старика и молча затрусил к стебельку.

Впереди был глубокий овраг, до краев полный сухим жаром, и сегодня этот жар снова выплеснулся наружу, опаляя лицо старика. Старик снял белую рубаху, смял ее и вытер лицо полотняным комком. В ноздри ударил запах пота толщиной в три, а то и пять чи[3]. Вот это будет удобрение, подумал старик. Дам кукурузе еще подрасти, а недели через две постираю рубаху и полью стебелек грязной водой, будет ему пир, как на Новый год. Старик бережно сложил рубашку и сунул под мышку. Теперь кукуруза была совсем близко – кустик высотой в один чжа[4] с четырьмя листами – пятый лист, о котором мечтал старик, так и не вырос. Сянь-е оглядел росток, смахнул приставшие к его макушке пылинки и почувствовал, как из сердца поднимается холодная волна огорчения.

Пес потерся мордой о ногу старика, обежал кукурузу по кругу, потом еще раз. Слепыш, забирай подальше, скомандовал старик. Тогда пес встал на месте и вскинул морду на хозяина, давая понять, что ему уже невмоготу, а из пасти его вырвался стон, протяжный, как сизая плеть.

Старик знал, что псу не терпится помочиться. Он подошел к сухой софоре у края поля, снял с гвоздя мотыгу (после работы Сянь-е все инструменты вешал на софору), вернулся к ростку, цокнул мотыгой с западной стороны от стебля (вчерашняя ямка была с восточной стороны) и тогда лишь скомандовал: ну, вперед.

Пес вовсю поливал росток, а старые глаза Сянь-е вдруг застыли, уставившись в одну точку. Веки дернулись от боли, в груди затрещало: на двух нижних листках старик заметил мелкие круглые крапины, будто к кукурузе прилипла пшеничная шелуха. Неужели от сухости? По утрам я прихожу сюда справить нужду, на ночь исправно поливаю землю, с чего бы ей сохнуть? Пока Сянь-е разгибал спину, в лоб ему ударил серебряно-золотой звон струи Слепыша, и он понял: жухлые крапины на кукурузе вовсе не от сухости, а от перекормки. Собачья моча питательней и горячее человечьей. Слепыш, ети твою прабабку! Хорош ссать! Старик наподдал псу ногой, так что тот отлетел на добрых пять чи и рухнул на окаменевшую землю, будто мешок с зерном. Я тебе покажу, как ссать, кричал старик. Извести мою кукурузу задумал?

Пес растерянно замер на месте, сухие колодцы его глаз вмиг наполнились влагой.

И поделом тебе, сказал старик. Смерив пса недобрым взглядом, он опустился на корточки, расправил на ладони нежный листок, осмотрел жухлые крапины на его прозрачной нефритовой глади и бросился вычерпывать из ямки белую пену собачьей мочи, а с ней и влажную землю, затем подхватил мотыгу, засыпал ямку, разровнял ее сверху тупым концом мотыги и сказал: идем в деревню за водой. Нужно смыть удобрения, да побыстрее, иначе кукуруза сгорит по твоей милости, и двух дней не протянет.

И пес той же дорогой затрусил обратно к гребню, старик шагал за ним следом, и горячее эхо их шагов сухими листьями кружило в воздухе, опадая на выжженную солнцем землю.

Беда отступала от кукурузного ростка, но каждый раз возвращалась, как возвращалось эхо шагов старика и пса. В тот день, когда на стебле появился шестой листок, старик пришел за водой к деревенскому колодцу, и налетевший ветер сорвал с его головы соломенную шляпу. Шляпа кубарем покатилась по улице, старик бросился вдогонку.

Ветер то стихал, то налетал с новой силой, будто просеянный сквозь решето, Сянь-е бежал за шляпой до самой околицы, но она все время скакала в чжане[5] впереди. Несколько раз старику почти удалось ее схватить, но ветер припускал со всех ног, прихватив с собой шляпу, и старик снова оставался ни с чем. Сянь-е сравнялось семьдесят два года. Ноги были уже не те. Больно ты мне нужна, ругался он про себя. Неужели я новой шляпы не найду? Во всей деревне не осталось ни души, заходи в любой дом и бери. Сянь-е замедлил шаг и огляделся. На гребне горы стояла тростниковая хижина, одинокая, словно кумирня. Налетев на стену хижины, ветерок растянулся на земле и дальше уж не бежал.

Старик не спеша подошел к стене, трижды пнул обессилевший ветер, подобрал шляпу, поднатужился и разорвал ее на клочки, а клочки бросил на землю и пустился топтать, во все горло бранясь:

– Я тебе покажу, как бегать!

– Покажу, как бегать за ветром!

– Побегай теперь, раз тебе так неймется!

От шляпы осталась одна труха. В воздухе расплывался белоснежный запах соломы, давно исчезнувший с выжженного засухой хребта. Напоследок старик скомкал уцелевший околыш, бросил его под ноги и втоптал в землю, приговаривая: чего же ты не бежишь? Теперь-то ты никуда не побежишь! Засуха мне житья не дает, и ты туда же, ети тебя в душу! Распекая шляпу, старик постепенно успокоился и отыскал глазами южный склон горы Балибань, и пока он смотрел на склон, его ноги сами собой остановились, а голос оборвался, точно пеньковая веревка.

Весь склон горы Балибань заволокло огненно-красной пылью, будто там выросла полупрозрачная зыбкая стена. Сянь-е замер на месте – он с одного взгляда понял, что на том склоне хозяйничает уже не ветерок, а настоящий вихрь. Он стоял навытяжку под палящим солнцем, в ушах грохотало, словно хижина рухнула и погребла его под собой.

Сбиваясь на бег, Сянь-е поспешил к горе Балибань.

Зыбящаяся вдалеке полупрозрачная стена пыли теперь еще больше сгустилась и качалась над землей, вздымаясь и опадая, словно воды потопа, что извергаются из пучины волна за волной, дабы скрыть хребет Балоу под толщей древнего безбрежного океана.

Конец, теперь точно конец, бормотал про себя Сянь-е.

А ведь ветерок хотел предупредить меня об урагане, потому и унес шляпу, потому и привел меня на гору. Прости, ветерок, причитал старик. Я не должен был тебя пинать. И шляпа, думал старик, она желала мне добра, потому и побежала за ветром, зачем же я ее разорвал? Состарился Сянь-е, вконец состарился. Выжил из ума, разучился отличать добро от зла. Старик все причитал, и слова раскаяния падали из его рта кольцами бесконечной лианы. Наконец мутно-желтый ураган вдалеке улегся, сердце старика успокоилось, и снарядная пальба, которая все это время гремела в висках, тоже смолкла. От наступившей тишины у Сянь-е заныли уши. Солнце светило с новой силой, его грубые и настырные лучи тащили из земли раскаленный добела скрежет, с каким лопаются бобовые стручки в жаркий день. Сянь-е замедлил шаг, его дыхание сделалось ровным и неторопливым, как стежки мастерицы, сшивающей подошву. Наконец он добрался до своего склона, подошел к краю поля и в ужасе замер на месте, и дыхание его оборвалось, будто по нему полоснули ножом.

Кукурузный стебель сломало ветром. Торчавший из земли пенек дрожал, словно обрубленный палец, и под беспощадным солнцем из раны сочилась тонкая и вязкая, будто нить шелкопряда, струйка зеленой боли.

Старик и пес переселились на склон горы Балибань.

Как в пору созревания тыквы деревенские старики перебираются на бахчу, чтобы охранять урожай, так и Сянь-е без раздумий переселился на поле. Неподалеку от кукурузного ростка он построил навес: вкопал в землю четыре столба, соорудил лежанку из дверных досок, а вместо крыши бросил четыре соломенные циновки. Столбы старик утыкал гвоздями, чтобы вешать на них разную кухонную утварь: котелок, черпаки и щетки. Посуду покидал в старый мешок из-под муки и повесил его под котелком, а чуть ниже по склону сложил небольшой очаг. Оставалось только ждать, когда кукуруза даст новый побег.

Первую ночь на новом месте Сянь-е не мог заснуть, как ни старался. По небу струился серебристо-белый жар, старик снял исподнее, сел нагишом на лежанке и закурил. В тусклом свете раскуренной трубки взгляд Сянь-е невольно упал на срам, который бумажным фонарем свесился у него между ног, старик устыдился и снова натянул исподнее. Совсем я состарился, вздохнул Сянь-е, мне от него больше ни пользы, ни радости. Будь моя воля, променял бы его на новый побег кукурузы. Кукуруза выпустит листочек, а мне столько радости, как в молодости, когда встретишь милую у околицы, заведешь с ней разговор у колодца. Память пропитала тело старика влажным покоем. Он вытряхнул трубку, угольки стукнулись о накрывшую поле ночь и разбудили пса.

Проснулся, спросил Сянь-е.

Спишь ты крепко, даром что слепой. А я зрячий, но заснуть не могу.

Пес подполз поближе и лизнул ему руку. Сянь-е погладил Слепыша по голове, расчесал шерсть у него на морде. И увидел, как из пустых песьих глазниц выкатились две прозрачных слезы. Старик утер Слепышу слезы и выругался: проклятое солнце, черная твоя душа, ты своими лучами собаке оба глаза выжгло! При мысли о том дне сердце у старика заныло, он сгреб пса в охапку и прижал к груди, утирая ему слезы. Ладони Сянь-е мигом намокли, будто у Слепыша из каждой глазницы бил родник с ключевой водой. Кто же знал, что так выйдет, думал старик. В былые годы, если случалась засуха, на краю деревни ставили алтарь, сверху – три блюда с приношениями и два глиняных чана. Чаны до краев наполняли водой, рисовали на них Царя драконов. А потом ловили собаку и привязывали ее на алтаре, досыта кормили и поили, чтобы она во всю глотку лаяла на солнце. В прежние годы солнце недолго терпело собачий лай, через три дня, самое большее – через неделю налетал ветер, а с ним – тучи и дождь. Но в нынешнем году к алтарю привязали приблудного пса из чужой деревни, и он лаял на солнце целых две недели, но солнце палило с прежней силой, а заходило и вставало как по часам. На шестнадцатый день Сянь-е увидел, что чаны на алтаре опустели – половину воды выпил пес, остальное выжгло солнцем, в одном чане виднелось обугленное дно. Старик глянул на пса: он больше не мог лаять, а шерсть его свалялась в подпаленные колтуны.

Сянь-е отвязал пса: ступай, дождя больше не будет.

Пес спустился с алтаря, сделал несколько шагов и наткнулся на стену, повернул в другую сторону и врезался в дерево. Сянь-е подошел ближе, взглянул на пса, и сердце его оборвалось: солнце выжгло псу оба глаза, на их месте зияли сухие колодцы глазниц.

Старик взял пса себе.

Хорошо, что я приютил Слепыша, думал Сянь-е. Иначе и словом было бы не с кем перемолвиться. Небо свежело, дневной жар постепенно отступал. Звезды с луной собирали разлитый по земле свет и тянули его обратно на небо, как рыбак тянет из воды тяжелую сеть, в темноте раздавался влажный бело-голубой звон, словно от падающих капель. Сянь-е знал, что это не плеск воды, не шелест деревьев и трав, не стрекот насекомых. С этим звоном необъятная пустотелая ночь сцеживала переполнявшее ее безмолвие. Сянь-е гладил слепого пса, расчесывал ему шерсть от загривка до самого хвоста. Пес больше не плакал. Сянь-е гладил пса, Слепыш лизал ладонь хозяина, они были одни в целом мире, и тепло от того, что они есть друг у друга, плескалось вокруг и затапливало их с головой, сливая воедино.

Старик сказал: Слепыш, будем с тобой жить как одна семья, что скажешь? Вместе-то веселее.

Пес с силой лизнул старика в середину ладони.

Мне помирать скоро, сказал старик. Если ты скрасишь мои последние дни, я и умру счастливым.

Пес провел языком от пальцев старика до самого запястья, словно одолел десять, а то и двадцать ли.

Слепыш, говорил старик, как думаешь, кукуруза наша даст новый росток? Пес оторвался от ладони старика и кивнул. Как думаешь, не унимался старик, когда он появится: сегодня, завтра или послезавтра? Глаза слипаются, ты больше не кивай, я не увижу, а так скажи, если еще не охрип. Скажи, завтра утром будет новый росток? Старик привалился спиной к столбу, глаза его закрылись, и блеклая тень навеса упала ему на лицо, будто смоченная в воде кисея. Рука старика замерла на голове Слепыша, и они мирно уснули.

Когда Сянь-е проснулся, солнце было уже на высоте трех жердей. Веки у старика горели, будто под раскаленными иглами, он потер глаза, снова увидел в небе золотисто-желтый диск и тихо выругался: солнце, ети твою прабабку, ты у меня дождешься, вот приду на твое кладбище и все могилы разграблю. А следом взгляд старика упал на слепого пса, тот лежал на поле, охраняя кукурузный пенек. Неужто росток проклюнулся, недоверчиво спросил Сянь-е. Пес едва заметно кивнул, старик выбрался из-под навеса и в самом деле увидел, что сбоку из обрубка, напоминавшего молоденькую редьку, проклюнулся красно-зеленый росточек с полпальца в длину, точь-в-точь как свежая почка мыльного дерева, такой нежный, что его и касаться боязно, лоснится под солнцем, словно нефрит.

Старик спустился к оврагу, хотел набрать там палой листвы, чтобы укрыть кукурузу от солнца, покружил у края оврага, но вернулся на поле ни с чем. Постоял у очага, потом подхватил мотыгу, отломал от софоры длинную ветку, сделал из нее рогатину и поставил над кукурузой, а сверху пристроил свою рубаху, чтобы над ростком была тень.

Говорит: новой беды я не перенесу.

Слепыш, пошли завтракать, ты что будешь?

Говорит: что бы нам сообразить с утра пораньше? Давай позавтракаем похлебкой из кукурузного толокна, а на обед уж приготовим что-нибудь повкуснее.

Когда новый росток пустил второй лист, Сянь-е отправился в деревню за припасами. В его закромах не осталось ни зернышка. Он рассудил, что, если в каждом доме набрать по горсточке зерна, наскрести по щепоти муки, им со Слепышом хватит, чтобы дотянуть до конца засухи, ведь деревня у них немаленькая. Но когда Сянь-е спустился с горы Балибань, оказалось, что все ворота заперты на замки, а деревенские улицы затканы густой паутиной. Первым делом старик заглянул к себе домой. Он ясно помнил, что дочиста вымел все чаны и горшки в закромах, но все равно осмотрел пустой чан из-под зерна, провел рукой по дну кувшина, где когда-то хранилась мука, обсосал пальцы – на языке в тот же миг распустился белоснежный мучной аромат и толчками разлился по телу. Сянь-е сделал глубокий вдох, сглотнул мучную слюну, вышел за ворота и остановился посреди улицы. Косые лучи заливали деревню ровным слоем жидкого золота, и посреди мертвой тишины было слышно, как капает с крыш солнечный свет. На целом хребте не осталось ни души, думал старик, воры да разбойники или от засухи померли, или от голода. Ети вашу бабку, неужто вы заперли ворота от старика Сянь-е? Вы от меня заперлись, а я нарочно к вам залезу, замки поломаю, через стены переберусь! Ни за что не поверю, что у вас не осталось дома припасов, говорил старик. Иначе что есть будете, когда засуха кончится? И если не осталось припасов, какого рожна было замки вешать? Сянь-е подошел к воротам напротив. Но в том доме жил дальний племянник, носивший одну с ним фамилию. Сянь-е двинулся дальше и оказался у дома старой вдовы. В былые годы вдова каждую зиму шила Сянь-е сапоги со стеганой подошвой из овечьей шерсти. Теперь она умерла, и в доме поселился ее сын. Тепло этого дома навсегда осталось в опустевшем сердце Сянь-е, как и все прожитые им месяцы и годы. Сянь-е долго глядел на ворота вдовы и наконец молча двинулся дальше. Его шаги звучали одиноко и гулко, как топор дровосека в лесной чаще, эхо шагов гуляло по деревне, а запертые ворота проплывали мимо чередой брошенных лодок. Старик обошел всю деревню. Солнце добралось уже до середины неба. Настала пора варить обед. Был бы здесь Слепыш, бормотал старик, он бы мне подсказал, в какой дом залезть.

Старик обернулся к горе Балибань и прокричал: Слепыш! Слепыш! Скажи, у кого дома осталось зерно?

Ответом старику была безбрежная тишина.

Поникший Сянь-е уселся посреди улицы, выкурил трубку и с пустыми руками пошел восвояси. Слепыш издалека почуял приближение хозяина, виляя хвостом, побежал на звук его шагов, потерся мордой о штанину. Сянь-е на него даже не взглянул. Он снял с софоры мотыгу, сходил к навесу за чашкой и отправился на край поля. Копнул раз, другой, а на третий достал из земли пару кукурузных зернышек, они сияли золотистым светом, совсем как новенькие, и так нагрелись под солнцем, что обжигали ладонь. Сянь-е прошел по всему полю, вскрывая лунки: махнет мотыгой, а из-под земли выскакивает одно, а то и два зернышка. Старик наполнил чашку зернами быстрее, чем поднимался до гребня горы.

На обед была жареная кукуруза.

Обедали в тени под навесом, молча жевали кукурузу, запивали водой, и вдруг Сянь-е ни с того ни с сего захохотал. Говорит: припасы-то под землей прячутся! Выйду на соседское поле с мотыгой и за день накопаю столько кукурузы, что нам с тобой на три дня хватит.

Но на чужих полях дело пошло не так гладко. Старик не знал, как далеко друг от друга прячутся зерна, приходилось копать наугад. Да к тому же многие семьи, чтобы управиться с севом перед дождем, даже малых ребятишек вывели на поле, дали им мотыги и велели копать лунки под семена. На таких полях лунки были вырыты как попало, то густо, то пусто, то глубоко, то мелко. Сянь-е засевал свое поле совсем не так, у него все лунки были одинаковые, а ряды ровные, как по линеечке. В былые годы детей никогда не пускали на поле в посевную. Эта засуха все с ног на голову перевернула.

Старику ни разу не удалось за день добыть столько кукурузы, чтобы им со Слепышом хватило на три дня. Обливаясь потом, он с утра до вечера перекапывал землю на чужих полях, и в хорошие дни урожая им со Слепышом хватало на два дня, а в плохие всего на день. Кукуруза понемногу подрастала, слабый и нежный звук, с которым стебелек прорезал ночной воздух, напоминал дыхание мирно спящего младенца. Старик усаживался подле стебелька, чтобы дать отдых натруженной за день спине, и слушал, как дышит в ночи кукуруза, а по суставам во всем его теле разливалось мягкое тепло. Луна выходила на небо, круглая, словно женское лицо, забиралась на самую вершину небосвода, а вокруг нее сияли звезды, словно пуговицы на новом нарядном платье из синего шелка. В одну из таких минут старик спросил пса: Слепыш, у тебя в молодости сколько сук было?

Пес растерянно вскинул морду на хозяина.

Да говори как есть, Слепыш, мы тут одни. Ночь тайны не выдаст.