Заповедник

Крики напуганных людей, вой сирен машин экстренных служб и утробный гул десятков двигателей на космодроме, смешиваясь, создавали ужасающую какофонию апокалиптической симфонии. Стартующие эвакуационные корабли расчертили предрассветное небо сотней ярких полос, а сухой жаркий воздух наполнили едким запахом гари.

Такие странные, почти живые картинки Исхода всегда некстати всплывали из глубин памяти, когда Костя нервничал. Хотя какие могли быть воспоминания, если бегство человечества с родной планеты он застал в трёхлетнем возрасте. Наверное, во всём виновато современное искусство – ведь именно так художники-исходисты изображали Последнюю ночь на Земле. Различные интерпретации одного сюжета заполонили все сферы искусства и встречались на каждом шагу, даже банальную упаковку с пищевым брикетом украшала мрачная картинка героического переселения людей. Вот и старалось Костино беспокойное сознание оградить его от раздражителей привычными образами.

Костя помотал головой, словно стряхивая наваждение. Хотелось бросить всё, выбежать из кабинета и спрятаться в своём тесном, но таком уютном жилом модуле. Возможно, через пару недель шумиха уляжется. А может, лучше бы прямо сейчас провалиться, просто исчезнуть из этой реальности. Оказаться где-нибудь за границами исследованного космоса на тихой миролюбивой планете или даже на Земле. Там-то уж точно никто не станет над ним насмехаться. Хотя нет, заражённая Земля – это уже перебор.

Костя отчаянно боролся с приступом стыда и внутреннего самобичевания. В висках стучало, лицо пылало, будто он заработал целую серию пощёчин, а взгляд, казалось, намертво прилип к полу. Решение представить свой проект научным светилам комитета, ещё вчера видевшееся единственным правильным, сегодня обернулось фатальной ошибкой. Такого позора Костя ещё не испытывал. Лишившегося в той страшной эпидемии родителей Костю воспитывали сотрудники научного сектора Венерианского конгломерата людей. Сын полка, только в батальоне учёных. Подававшего большие надежды парня всячески поддерживали и помогали сначала в учёбе, потом в работе, а тут такой удар. Наверное, сильнейший разнос за всю историю заседаний комитета.

– Ихи-хи-хи, – то ли смеялся, то ли пищал профессор Кондаков, откинувшись в кресле.

Он закатывался уже пару минут, превратившись из интеллигентного дедушки в хамоватого и злобного старика. Круглое морщинистое лицо профессора покрыли багровые пятна, а на лбу крупными каплями выступила испарина. Остальные трое членов комиссии перспективных разработок более сдержанно вторили председателю.

– И-и-хи-ха-ха… ха… ха, – Кондаков закашлялся, склонился к столу и вытащил из кармана серого форменного пиджака носовой платок.

– Да уж, – заговорил он, протирая запотевшие во время приступа смеха старомодные очки, – насмешили, так насмешили. Фотоны-тахионы! Ну, давайте, добейте! Скажите, что у вас есть рабочий прототип!

– Нет, – уныло покачал головой Костя.

– Может поэтапное описание принципа работы?

– Нет, – выдохнул Костя, продолжая изучать пол.

– Конечно, нет! – другого ответа Кондаков и не ожидал. – Одни лишь идеи, просто слова! Мы здесь, молодой человек, собрались про науку говорить. О перспективных исследованиях и передовых разработках! Ваш, да простят меня коллеги, проект – он посмотрел по сторонам, – это предположение из разряда фантастики, и заметьте, даже не научной! Вы, голубчик, шарлатан, алхимик! Ихи-хи-хи!

Коллеги воодушевлённо оседлали вторую волну веселья. Седовласые профессора хихикали, высокомерно цокали и осуждающе покачивали мудрыми головами. Косте стало до головокружения душно, а скрипяще-пыхтящий смех, словно ржавый нож, пилил нервы. Но что-то внутри бунтовало, не давало сдаться, требовало действия.

Кондаков хлопнул рукой по столу, заставив жалобно пискнуть матовую поверхность интегрированного терминала. Потешавшиеся моментально умолкли, ожидая вердикта руководителя научного сектора. Кондаков без тени веселья посмотрел на Костю взглядом полным презрения.

– Ефремов! Вам был дан шанс трудиться на благо человечества в комитете перспективных разработок! – профессор потряс толстым пальцем, то ли угрожая, то ли показывая значимость фразы. – Мы потратили драгоценное время! На вас, на ваши завиральные идеи!

– Вы даже не взглянули! – Костя поднял глаза на профессора. – У этой технологии уникальные возможности, вплоть до пробуждения Спящих!

Судя по взгляду профессора, последняя фраза, необдуманно брошенная Костей, поставила точку в так и не начавшейся карьере исследователя. Кондаков сложил очки и бережно спрятал их в позолоченный футляр – явный раритет, таких в парящих городах не делали. Морщинистое лицо профессора потемнело, а во взгляде не осталось ничего кроме разочарования.

– Спящих, – шумно выдохнул Кондаков, качая головой. – Эта идея … нет, она неплоха, она важна, но, скажем так, она из разряда идеалистических фантазий! Вот теперь с вами всё стало ясно. Поймите, после Исхода человечество находится в крайне тяжёлом положении. Нам нужны способы оптимизации получения энергии, новые формы пищевого синтеза, технологии, способные сохранять жизни! А Спящие? Тридцать лет спят и ещё сто пролежат! Мы должны думать о живых! На ваши детские фантазии времени у нас нет.

Костя виновато кивал, молча кляня себя за глупый порыв. Захотелось ему стать спасителем человечества! Мог бы изобрести какой-нибудь инновационный способ очистки дыхательной смеси для парящих городов или, на худой конец, как-то улучшить скафандры для спуска на поверхность. Второго шанса произвести впечатление на комиссию ему не дадут. Каждый должен приносить пользу обществу, не справился с первого раза, второй ошибки ждать не станут. Таков закон.

– Что ж, Константин Юрьевич! Не всем дано быть учёным, а уж совершать открытия – удел гениев. У вас прекрасная базовая специальность – бортовой фельдшер! Удачи!

***

К вечеру о провальной презентации гудел весь научный сектор Гагарина – Кондаков постарался. Старый интриган знал, куда бить и, существенно приукрасив историю, поделился ею с профессиональными сплетницами из отдела космохимии. Ухмылки, подмигивания, похлопывания по плечу и фразы вроде: «Ну ты дал!» сопровождали Костю до конца рабочего дня. Его последнего дня в комитете перспективных разработок. Да что комитет, к науке в ближайшие пять лет он вернуться не сможет.

Домой не хотелось. Стыд и жгучая обида сменились пустотой вселенской несправедливости, отчаянно требующей заполнения. Алкоголь Костя отмёл сразу – пить в одиночку он не умел, а составить ему компанию в будни никто не мог – строгая дисциплина стала неотъемлемой частью парящих городов. Единственным и самым надёжным вариантом оставалась Вика – институтская подруга, с которой их связывали, говоря строгим научным языком, псевдоромантические отношения.

Вика нравилась Косте, но ещё на пятом курсе они заключили негласное соглашение не переступать ту тонкую грань, за которой приятный флирт и беззаботное общение превращаются в тягостную обязанность. Слишком разные цели на жизнь они поставили перед собой. Вот и встречались пару раз в неделю, чтобы провести время вместе. Это оказалось весьма удобно. В формате таких отношений не приходилось кривляться друг перед другом, казаться лучше или бояться признаться в неудачах.

Вика с детства мечтала работать в экипаже какого-нибудь космического лайнера. Там она обязательно должна была встретить отважного космонавта и выйти за него замуж. Вот только настоящие труженики космических маршрутов – угрюмые и бледные мужики, к которым теперь относились практически все жители парящих городов, её не интересовали. Выросшая на фильмах об отважных покорителях чёрной бездны, Вика ждала своего персонального космического волка, мускулистого красавчика с бластером на боку, одолевшего не одну сотню инопланетных монстров.

Костю же космическая романтика всегда оставляла равнодушным. А вот медицина его очень даже интересовала, прежде всего, в качестве объекта исследований. Видящий себя как минимум будущим автором грандиозного научного открытия, а то и спасителем человечества, о семье Костя никогда не задумывался.

Несмотря на редкие визиты, Викина система индивидуального жилищного управления, называемая в народе домовым, Костю знала и впустила его без лишних вопросов. Небольшой пластиковый чемодан у самой двери в прихожей удивил гостя. А вот красовавшаяся на вешалке универсального автоматического дизайнера новенькая парадная форма космофлота да ещё и с нашивками корпорации Заслон, вызвала настоящий шок. Многорукая стойка дизайнера усердно трудилась: выпускала струйки пара в оттянутые тонкими пластиковыми щупальцами рукава синего жакета и катала по золотистым погонам валики магнитных щёток, собирающих невидимые человеческому глазу пылинки.

Вика лежала на диване, уставившись в одну точку перед собой. Едва заметная пуговка индивидуального биологического модема за правым ухом мерцала голубым. Хозяйка квартиры плавала по информационным волнам глобальной сети. Сейчас можно было хоть из пушки стрелять, вряд ли бы она заметила – ИБМ транслировал сигнал прямиком в нервную систему девушки, отключив её от внешних рецепторов. Звук, изображение, запахи и даже тактильные ощущения подменялись виртуальными. Конечно, домовой сообщил ей о госте, но возвращаться в реальный мир Вика не спешила.

Всё это откровенно возмутило Костю. Ладно чемодан, может, собралась к сестре, которая месяца три назад перебралась в активно развивающийся сейчас Лунный город. Но вот форма! Выходит, Вику взяли в Заслон, а ему ни слова!

Костя потряс девушку за плечо, провоцируя ИБМ на экстренное отключение от сети. Конечно, это хамство вот так бесцеремонно выдёргивать человека из интернета, вдруг там какая-то важная встреча. Но тонкости сетевого этикета Костю сейчас волновали в последнюю очередь. Вика тряхнула тёмными волосами и часто заморгала, возвращаясь к реальности. Несколько секунд она смотрела на Костю, будто стараясь узнать, и тут резко выпалила:

– Что делаешь?! Я же разговариваю!

– И всё?! – Костя выпучил глаза. – Это всё, что ты хочешь сказать?!

– Подожди! – Вика коснулась пуговки ИБМ, активируя голосовой вызов. – Виктор Германович, прошу меня простить. Нас прервали. Нет, нет! Ничего не случилось! Подружка неадекватная пришла! Хорошо, конечно! Есть, не опаздывать!

Последнюю фразу она произнесла с довольной улыбкой, причём адресованной именно Косте. Даже подмигнула, для большего эффекта. Сработало. Костя развёл руки, с немым вопросом глядя на подругу.

– Что? – улыбнулась она, словно ничего не произошло.

– Тебя взяли?

– Ага!

– И улетаешь ты сегодня?

– Ага!

– А я?

– Стоп! – Вика моментально сделалась серьёзной. – Мы всё это обсуждали. Я стремилась и смогла! Твоё разрешение мне не нужно!

– Да при чём тут разрешение? Но сказать-то можно было?!

– Ну у тебя же там проект, – уклончиво начала оправдываться Вика. – Я собиралась позвонить, честно.

– Уже с орбиты?

– Кость, ты не рад за меня? – Вика посмотрела ему в глаза.

– Рад! Просто… – он сел на диван, – просто неожиданно это…

– Сюрприз, – неуверенно улыбнулась Вика, обвив руками его шею. – Хватит дуться. Лучше скажи, что с твоим проектом? Защита же на этой неделе?

– На этой, – кивнул Костя. – Подумать только, Заслон?

– Да! – Вика сияла, как иллюминация парящих городов в период венерианской ночи. – Фельдшер на исследовательской станции! А там, может, и до врача дорасту!

– Это… это круто! Нет слов.

Костя действительно не знал, что сказать. Вроде бы нужно порадоваться за подругу, похвалить её. Но чувство завистливой несправедливости атаковало с новой силой. Во время Исхода, в разгар сонной эпидемии, поразившей Землю, корпорация Заслон стала главной движущей силой спасения осколков человеческой цивилизации. Именно заслоновцы спроектировали и построили парящие города на Венере. Именно их разработки легли в основу нового общества, волею судеб лишённого материнской планеты. Даже за соблюдением карантина в окрестностях брошенной Земли следили станции корпорации. Только их корабли могли посещать околоземную орбиту и то исключительно для обслуживания щита-заслона, который изолировал колыбель человечества от космоса. Естественно, корпорация стала конденсатором научных знаний и действительно передовых разработок. Костя втайне надеялся, когда-нибудь тоже стать частью этой академической семьи, но без серьёзных исследовательских успехов в научном секторе объединённого человечества рассчитывать было не на что.

Пока Костя пытался понять, чем Вика приглянулась Заслону, она принялась воодушевлённо рассказывать о том, что хранила в секрете последний месяц. Всё это оказалось увлекательно: и отбор, и тестирование, и интересные новые знакомые, вот только горьковатый привкус чужого счастья не давал Косте порадоваться по-настоящему. Почему-то возникла мысль, что они с Викой слишком мало бывали вместе. Возможно, будь он чуть внимательнее к ней, обязательно бы узнал раньше.

А через пару часов Вика, чмокнув на прощание Костю в щёку, покинула Гагарин – крупнейший парящий над венерианскими облаками город.

– Ты справишься! – сказала она и, не оборачиваясь, вошла в причальный отсек.

Пустота в душе неудавшегося учёного, казалось, могла сравниться с Чёрной Дырой. Только вот он пока не мог понять, что больше его расстраивало – рухнувшие мечты или расставание с Викой. А может её отлёт и обрушил уже пошатнувшуюся конструкцию Костиных планов на жизнь.

– Справлюсь! Обязательно! – прошептал Костя, перебарывая вновь накатывающий нервный приступ хаотичных видений.

***

После работы в комитете перспективных разработок возвращаться фельдшером в экипаж планетарных экспедиций Косте не хотелось. Во-первых, избежать насмешек бывших и вновь обретённых коллег вряд ли бы удалось, а во-вторых, оставаться в Гагарине, где больше не было Вики, оказалось невыносимо. Костя странно быстро принял мысль, что без этой темноволосой, кареглазой девушки его жизнь опустела.

Анкета бортового фельдшера появилась в системе занятости автоматически сразу же после исключения Кости из научного сектора. А ещё через пять минут ИБМ сообщил о новом назначении бывшего учёного. Небольшая компания, обслуживающая добывающие платформы в окрестностях Луны, взяла Костю фельдшером в экипаж транспортника ближних космических маршрутов.

– Пусть так, тоже космос, – заявил тогда Костя, считая, что станет ближе к Вике.

Они частенько общались в сети. Виртуальная копия Вики улыбалась, взахлёб рассказывая о своей работе, естественно, соблюдая коммерческую тайну. Костя изо всех сил старался улыбаться в ответ. Успехи подруги подбадривали, но больно давили на всё ещё ноющую рану собственной неудачи.

А потом начались космические будни. За полгода на борту малоразмерного высокоорбитального транспортника «Ивдель-32», известного на станции перераспределения как мусоровоз «Ж-32», можно было бы сойти с ума. Конечно, мусоровозом корабль являлся только на сленге, задача экипажа заключалась в перемещении отработанных астероидов за пределы транспортных коридоров. Здесь, на приличном удалении от Луны, «Ивдель» придавал ускорение космическим булыжникам, из которых горняки выкачали все полезные ископаемые. Монотонные рейсы от Луны к добывающим платформам и обратно вполне могли обходиться и без Кости.

Капитан – крепкий рыжий мужик лет пятидесяти, с очень подходящим именем Бьёрн, оказался здоров как медведь и в медицинской помощи не нуждался совсем, о чём не забывал намекать словами: «Костя, ну на кой ты мне тут нужен?». А вот пухлый бортинженер Петраускас болел всегда, но пред его недугами медицина оказалась бессильна. Неисправимый ловелас-неудачник без памяти влюблялся при каждом посещении технической станции Луна-Т1. Щемящую боль разбитого сердца каждый вечер он профессионально анестезировал алкоголем, а наутро диагноз «несчастная любовь» сменялся «похмельем». И так по кругу, изо дня в день.

Вот и выходило, что Костины обязанности сводились к двухминутному предполётному осмотру. Следующие две недели рейса он был предоставлен сам себе. В таких условиях чувство собственной никчёмности, подаренное на память Кондаковым, стремительно разрасталось. Он даже попытался начать спиваться вместе с Петраускасом, но и тут ничего не вышло. То ли компания оказалась не подходящая, то ли Костя в алкоголики не годился. Так или иначе, переболев тяжелейшим похмельем после нескольких дней активного приёма бортинженеровского самогона, Костя внезапно осознал, что судьба неспроста выделила ему столько свободного времени. Он с энтузиазмом погрузился в свои расчёты, благо научный сектор Гагарина почему-то сохранил доступ Костиному ИБМ ко всем исследовательским материалам.

Петраускас, вечерами заглядывая в крошечную каюту фельдшера, усаживался рядом и часами болтал о своих любовных похождениях. Этот уже немолодой прибалтийский альфонс нашёл в Косте собеседника, вернее даже слушателя. Бортинженер не замолкал, даже когда Костя уходил в сеть.

– Ик, вот ты думаешь это всё просто так? – бурчал Петраускас, размахивая пластиковой фляжкой с сомнительно пахнущей жижей. – Как бы ни так! Сколько нас осталось? Двести с чем-то миллионов? Мы вымираем! Дети в космосе практически не рождаются! А я всё равно пытаюсь! Я хочу ик, оставить как можно больше детишек!

Костя округлил глаза. Впервые на его памяти пьянство и разврат пытались оправдать высокими идеями сохранения человеческой популяции. Хотя и настоящего пьяницу он встретил впервые. Строгая дисциплина на Гагарине не подразумевала никаких вредных привычек. Здесь же, в экипаже маленькой фирмы никому не было дела до морали, а дисциплина присутствовала в весьма и весьма условной форме. «Да хоть упейся, главное – работу свою делай!» – ответил капитан, когда Костя впервые поинтересовался его отношением к пьянству на борту.

– И если б правительство интересовало сохранение человечества, как вида, – икнув, продолжил бортинженер, – то давно бы обязали всех мужиков плодиться и размножаться! А женщинам бы запретили нос воротить!

Со временем Костя понял, что Петраускас действительно верит в эту сомнительную идею. Из таких заикающихся монологов Костя вынес главную мысль – чтобы добиться результата, нужно быть увлечённым своей идеей, идти к мечте, пусть даже она сводилась к банальному охмурению очередной девушки на технической станции.

Капитан Бьёрн оказался куда менее разговорчивым, хотя их редкие беседы казались содержательнее монологов бортинженера. При внешней угрюмости и неотёсанности капитан оказался человеком весьма умным и не лишённым философских струн души. А его придирки и насмешки, которые составляли неотъемлемую часть общения капитана с подчинёнными, помогли Косте выработать стойкий иммунитет к критиканству.

***

Вяло тянущиеся смены на мусоровозе сменялись периодами более интересной работы над проектом. Костя чувствовал, что близок к разгадке, но ухватить витающую рядом ниточку открытия он никак не мог. Приобретая с каждым посещением Луны-Т1 всё новые приборы, он сам не заметил, как превратил свою и без того тесную каюту в компактную лабораторию. Вот и окончания этого рейса он ждал с нетерпением, потому как ему срочно требовался мобильный ускоритель элементарных частиц, без которого исследователь топтался на месте.

Костя, выжимая всю мощность из процессора ИБМ, активно моделировал поведение разрабатываемой вакцины, когда бортовая сеть проинформировала об изменении маршрута. Крюк предстоял небольшой, но покупка заветной установки на пару дней откладывалось. Возмущённый Костя вышел из сети и направился в рубку, собираясь учинить капитану разборку. Вряд ли это могло бы чем-то помочь, но с недавних пор Костя старался отстаивать свою точку зрения даже в мелочах.

– Капитан, а в чём собственно дело? – заговорил Костя, увидев Бьёрна с Петраускасом в коридоре.

– Готовь на всякий случай медблок! – вместо ответа бросил капитан, спешно пройдя мимо.

Петраускас, спешивший за Бьёрном, обернулся к Косте и протараторил:

– Идём к перерабатывающему заводу СПК-3. Там авария какая-то. Спасатели прибыли, но у них не хватает места для эвакуации пострадавших.

Следующие несколько часов, экипаж провёл практически в тишине, изредка перекидываясь короткими фразами. Зато из общей сети Костя узнал, что авария случилась ещё восемь часов назад. На заводе взорвался резервуар с тегалилом – веществом, используемым для искусственного застраивания псевдоорганических пород астероидов. Штука крайне токсичная и коварная. При попадании в живой организм она запускала процесс стремительного старения отдельных, наиболее заражённых органов, вплоть до полного отмирания. Собственно поэтому подобные заводы располагались на приличном удалении от жилых станций и пассажирских космических маршрутов.

К моменту прибытия «Ивделя», аварийные работы были завершены. Пострадавших, кому ещё могли оказать помощь, эвакуировали спасательные катера, оборудованные профильными реанимационными отсеками. Экипажу мусоровоза же предстояло доставить на Луну-Т1 тела погибших горняков.

На причальной палубе завода царил настоящий хаос. Отрывистые команды врачей заглушали стоны умирающих. Между рядами уже упакованных в чёрные герметичные колбы тел бегали спасатели. Ещё живых людей укладывали прямо на решётчатый металлический пол. Слово катастрофа больше подходило к обстановке, чем, гуляющий в эфире термин – нештатная ситуация на заводе.

– Так, Ивдель? – крикнул высокий мужчина в гермокомбинезоне с нашивками медицинской службы, призывно взмахнув рукой.

Бьёрн молча кивнул, осторожно обходя ещё живого рабочего, корчащегося на полу.

– Сколько можете забрать? – спросил медик.

– Двенадцать мест в грузовом отсеке, – ответил Бьёрн. – Можем в медблок ещё двоих взять. Реанимационный модуль свободен.

– Не нужно, – с досадой махнул рукой медик. – Всех кого можно спасти, уже забрали.

От возмущения у Кости перехватило дыхание. Выпучив глаза, он осмотрелся – как минимум четверо пострадавших ещё были живы. Такое смирение местного врача выглядело если не преступлением, то халатностью уж точно.

– Люди ещё живы! – зло проговорил он.

– Это ненадолго, – врач пренебрежительно посмотрел на Костю. – Мы не можем им помочь.

– И что? Будете просто стоять и смотреть?

– Послушайте, фельдшер! – повысил голос врач. – Всё, чем я могу помочь – это облегчить их страдания! Но есть те, кого ещё можно спасти! Не мешайте!

Бьёрн потянул Костю за руку. Потянул осторожно, словно понимая, что происходит в душе фельдшера. А там разворачивался настоящий апокалипсис. Костя не хотел молча смотреть, как умирают люди.

– Берём! – скомандовал Костя, наклоняясь к ещё шевелящемуся человеку.

Медицинский блок на крошечном, по космическим меркам, «Ивделе» лучше было бы называть фельдшерской коморкой. Здесь умещался один реанимационный модуль, рабочий терминал, маленькая откидная кушетка и несколько встроенных шкафчиков с оборудованием. Бьёрн помог затащить пострадавшего на борт корабля и молча наблюдал за отчаянными попытками фельдшера спасти раненого. Горняк, схвативший смертельную дозу тегалила, был обречён, но Костя не хотел с этим мириться.

– Печень, – сообщил он сам себе, глядя на проекционный монитор медицинского сканера, – она умирает, стареет с каждой секундой!

Десятки манипуляций, несколько инъекций всех доступных в аптечке детоксинов – всё безрезультатно. Процесс оказался необратимым, даже выведение тегалила не помогло. Автоматика реанимационного модуля констатировала смерть пациента, но Костя не сдавался. Руки онемели, дыхание сбивалось, а фельдшер всё продолжал упорные толчки сердечно-лёгочной реанимации, буквально физически ощущая, как жизнь потерпевшего утекает сквозь его пальцы. Больше получаса, склонившись над несчастным, Костя пытался запустить его сердце, со страхом глядя в пустые глаза.

Когда сил уже не осталось, фельдшер опустился прямо на пол и обхватил голову руками. В висках глухо застучало, а перед глазами опять возникло странное видение. Костя оказался в ярко освещённой операционной. На столе лежал окровавленный мужчина, а Костя, вернее, тот, чьими глазами он смотрел, делал потерпевшему инъекцию. После укола из-под потолка ударил луч света, а спустя секунду сердце пациента на столе забилось вновь. Впервые Костя не старался прогнать наваждение, наоборот, попытался заглянуть дальше, увидеть, что было в шприце, понять, чьими глазами он смотрит.

– Не переживай, – вернул фельдшера в реальность тихий голос капитана. – Космос суров! Ты не мог ему помочь. Никто не мог!

– Мог, – прошептал Костя, массируя пальцами виски, – если бы закончил свои исследования.

– Всех не спасти. Не принимай это слишком близко.

Костя не слушал. Он увидел то, что хотел. В тот момент исследователь понял, что ему плевать на чужое мнение. Это оказалось интересное чувство.