Феодора. Всевластная императрица Византии

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

ЮСТИНИАН, император.

ФЕОДОРА, императрица.

ПРОКОПИЙ ПАЛЕСТИНСКИЙ, историк.

БЕЛИЗАРИЙ, солдат.

АНТОНИНА, его жена, актриса.

ИОАНН ИЗ КАППАДОКИИ, экономист.

НАРСЕС, евнух и слуга.

ТРИБОНИЙ, юрист.

АНФЕМИЙ ИЗ ТРАЛЛ, архитектор.

СВЯТОЙ БЕНЕДИКТ из Монте-Кассино.

Тот, кто надевает царскую мантию, нелегко отказывается от нее.

Глава 1

Дворец у цирка

Сначала видны лишь размытые очертания человеческой фигуры, спускающейся с гор. Петр Саббатий неторопливо идет по берегу быстрого Вардара к морю.

Петру Саббатию, должно быть, лет восемнадцать, но он всегда выглядел старше своего возраста. У этого варвара, выросшего в горной деревушке, дружелюбные серые глаза, длинные косматые волосы и искреннее стремление услужить другим. Его круглое румяное лицо и высокая, несколько нескладная фигура так и светились здоровьем, но в них не было и тени изящества. Теперь этот крестьянский сын, направлявшийся в город в надежде получить образование, вел смирного мула с навьюченными на животном одеждой, книгами по юриспруденции и учениями отцов церкви.

Кто-то заметил, что Петр Саббатий верил всему, что говорил себе сам, а это было так необычно в то смутное время. С собой юноша вез письмо от дяди Юстина, прибывшего в Константинополь в одежде пастуха и с краюхой хлеба на дорогу уже после того, как гунны под предводительством Аттилы совершили разбойный набег на земли в окрестностях долины Вардара. Судя по всему, Юстин проделал когда-то такой долгий путь по двум причинам: во-первых, после набега наступили тяжелые времена и, во-вторых, крестьян забирали в армию на смену германским наемникам.

По крайней мере, так сказал посыльный, вручивший письмо Петру. Само письмо, аккуратно начертанное на куске пергамента, гласило: «Привет сыну моей сестры Флавию Петру Саббатию в деревню Тауризиум, недалеко от Скупия на реке Вардар». Далее стояла простая подпись – Юстин. Однако посыльный купец, везущий восточные пряности, камфару и сандаловое дерево на продажу в города на Дунае, передал Петру то, что полуграмотный дядя не смог написать.

Этому уже почти позабытому всеми человеку исполнилось пятьдесят лет, а у него все еще не было законного наследника. После долгой службы на границе Юстин добился почетного поста командира личной стражи благословенного императора – выгодного и достойного для себя места. Поэтому он и решил воспользоваться своим счастьем, чтобы дать Петру городское образование. Ему, верному служаке, уже слишком поздно садиться за книги, а от сестры он узнал, что у Петра есть небывалая тяга к знаниям. Если молодой человек преуспеет в науках, то Юстин позаботится о нем и подыщет ему достойное место. Если же нет, что ж, вреда все равно не будет. Передав Петру слова Юстина, торговец камфарой вручил ему подарок от дядюшки – пегого мула.

Мул не произвел должного впечатления на Петра. Мать уверила его, что Юстин, который ушел в город примерно в его возрасте, был чрезвычайно хитер, несмотря на отсутствие образования. Петр понял, что дяде понадобился молодой пытливый ум и человек, умеющий читать, чтобы помогать ему в новой денежной должности командира и судейского патриция. Мать также предупредила сына, что Юстин ни за что не расстался бы с пегим мулом, если бы не вознамерился получить взамен больше стоимости животного. А Петр больше всего на свете мечтал общаться с мастерами старой науки, свободно цитировать стихи Катулла о прекрасной девушке или оспаривать заявление Аристотеля о том, что высший человек движим лишь этикой. Нельзя сказать, что Петр хотел стать философом, то есть в античном понимании этого слова, человеком, любящим мудрость. Он слишком долго прожил на ферме. С оптимизмом самоучки он мечтал приобщиться к волшебному миру книжной науки в городе, чтобы в уединенной келье городского сада, поросшего роскошными деревьями, его слуги обращались бы к нему «господин» в знак уважения к ученому сану.

У речного истока на мощеной дороге стоял верстовой камень. Петр с волнением прочел цифру, сообщившую ему о количестве шагов, оставшихся до Нового Рима-Константинополя, города императора Константина, в котором сходились все земные реки (так говорилось в путеводителе). Чтобы отметить выход на береговую дорогу, Петр поставил мула в конюшню, а своего мальчика-слугу отправил в дом у дороги, где торговали вином.

Вдали мерцала длинная темная полоса морской воды. Море тянулось до самого горизонта, и то тут, то там мелькал алый парус. Стоя под сводами беседки, Петр глядел на корабль, плывущий в сторону Константинополя. Рядом находились лошади с мокрыми от воды мордами, а люди на незнакомом наречии спорили о ценах на товары. Напротив беседки остановилась повозка, запряженная белыми мулами, с посеребренными бортами, украшенными блестящей золотой буквой «В». По пятам следовали вооруженные всадники – и это было странно, ведь из повозки вылез лишь бородатый варвар, который громовым голосом попросил пива. Вероятно, это германский наемник, сопровождающий на восток повозку прославленного Виталиана.

Заметив навьюченного мула, солдат с гривой желтых волос подошел к Петру, держа в руке стакан, и дружески расспросил его об имени, звании и месте назначения. Узнав, что тот в одиночку едет от самых северных гор, огромный командир захохотал и заметил, что только крестьяне путешествуют пешком, в его же повозке полно свободного места. Петр тоже рассмеялся, поскольку германец говорил на вульгарной латыни, проглатывая окончания.

– Юноша, – промолвил добряк, – привяжи мула к моей повозке, сам полезай внутрь, и мы быстро доберемся до нужного места, а заодно и поболтаем. Как тебе это?

Петр согласился, однако сказал, что тяжело нагруженный мул не сможет быстро передвигаться. Петру всегда доставляло удовольствие поболтать с людьми, и даже с этим готским воином с тяжелым мечом, который явно намеревался обобрать его после наступления темноты.

– Освободим мула от груза, и он побежит быстрее, – решил воин, прихлебывая из стакана.

Петр поблагодарил его и начал было отказываться, но тот уже допил пиво и кликнул своих провожатых, отставивших стаканы и бросившихся разгружать пегого мула.

– Не благодари меня! – взревел гот. – Смотри, как быстро он пойдет.

Не успел крестьянин и глазом моргнуть, как всадники вскочили на коней и тронулись в путь. Развеселившийся гот взгромоздился на сиденье с прощальным криком, и повозка тронулась в путь, уводя за собой пегого мула. Всадники скрылись за поворотом, даже не оглянувшись. Инстинктивно Петр бросился за ними. Его душил гнев. Но, увидев, что взоры всех присутствующих обращены на него, он остановился и побрел обратно к своим пожиткам. Не зная, как догнать вооруженных всадников и потребовать назад мула, он смирился с потерей и по дешевке продал свой громоздкий багаж, выручив за него несколько серебряных монет. Однако книги юный отрок оставил себе и дал их нести слуге, когда они вышли на главную дорогу. Петр хладнокровно размышлял про себя, что ему придется прошагать много нелегких километров, прежде чем впереди замаячат стены Константинополя.

Петр Саббатий совершал свое путешествие по берегу моря в 500 году от Рождества Христова. Согласно старому римскому календарю, это был 1254 год от основания Рима на холмах в болотистой местности над Тибром. Однако в течение последних веков другой, Западный Рим перестал быть властелином мира и управлялся Теодорихом и готами. В то же самое время на востоке расцветал Новый Рим – оплот культуры, который постоянно осаждался полчищами варваров, продолжая хранить величие былых поколений.

Мать говорила сыну, что этот год – поворотный в истории, так как пятьсот лет назад родился Спаситель, а еще через столько же лет должен наступить конец света, когда мертвые встанут из могил, а на земле воцарится власть дьявола.

Феодора родилась примерно в тот же переходный год. Рождение дочери у циркачки с Востока не привлекло ничьего внимания. Но когда девочке исполнилось пять лет, она предстала перед собранием мужского населения Константинополя.

Незадолго до начала скачек на ипподроме, когда все мужчины заняли свои места, чтобы обменяться новостями и сделать ставки на арене, уже подметенной и смоченной водой для колесниц, произошло незапланированное событие. Откуда ни возьмись появились три маленькие девочки. Их головы украшали венки, и те же цветы покоились на их сплетенных руках. Дети преклонили колени перед толпой в центре огромной, залитой солнцем арены. Никто не обратил на них особого внимания.

Затем вперед выступил официальный глашатай. Его громовой голос перекрыл гудение толпы. Он заявил, что дети взывают к прасинам (зеленым – цирковая партия). Отец девочек – сторож медведей, по имени Акаций, работавший у прасинов, умер. Мать снова вышла замуж, чтобы было кому заботиться о детях. Но ее новому мужу отказали в должности сторожа медведей. И теперь дети умоляют прасинов даровать ему это место.

От прасинов, сидевших на скамьях, не последовало не единого ответа. Присутствующих больше заботили состояние скаковых лошадей и подбор наездников-прасинов. Скачки – единственная отдушина в их нелегкой жизни. Кроме того, прасинов уже кто-то подкупил, и место сторожа было занято.

– Этим вы спасете детей от голода! – рявкнул глашатай.

– Нет! – раздались крики. – Что вы там говорите о медведях? Уберите отсюда детей.

Прасины не проявили ни малейшего интереса, а почтенный глашатай не захотел драть глотку и попросту удалился. Девочки, которых научили, как себя вести только в одном случае, теперь не знали, что делать.

Внезапно с противоположной стороны арены раздался оклик:

– В чем дело? Неужели прасины отказывают детям? Неудивительно, ведь они вышвырнули бы на улицу собственных матерей, если бы только они у них были. Идите сюда, девочки, идите скорее сюда!

Это приглашение прозвучало с верхних ярусов под портиком, недалеко от пустующей императорской галереи. Кричали венеты, противники прасинов, никогда не соприкасавшиеся с последними, так же как синее море никогда не встречается с зеленой травой; на скачках, политических собраниях или в уличных боях две враждующие группы выступали друг против друга, а так как прасины отказались помочь девочкам, это решили сделать венеты.

Испуганные дети упали на колени среди разбросанных цветов.

– Ваш отец может ухаживать за медведями. Сюда!

Девочки поспешно поднялись и побежали по арене к тенистому портику. Затем на арене появилась группа акробатов и изобразила живую пирамиду, и вскоре о происшествии забыли, а три девочки, Комито, Феодора и Анастасия, попали под крыло фракции венетов.

В этом величайшем из городов мать девочек не могла сводить концы с концами, ведь она была родом с дружелюбного сирийского берега, где поделиться хлебом не значит проявить милосердие. Естественно, женщина старалась изо всех сил. Неизвестно, что случилось с ее последним мужем, но циркачка через некоторое время исчезла с ипподрома и вскоре появилась в театре. Там она зарабатывала деньги, отдаваясь разным мужчинам. Вначале Феодора помогала матери, нося за ней скамеечку, когда та выступала на сцене. Потом, когда ее старшая сестра Комито стала достаточно взрослой и привлекательной, Феодора выходила с ней на сцену, одетая в тунику с рукавами, какие носят рабыни. Вскоре девочка поняла, что может рассмешить публику. Этот искушенный народ быстро пресыщался игрой на флейтах, танцами и хоровым пением; людям хотелось немного искреннего смеха.

Феодора стала маленьким клоуном: она падала со скамьи, запутывалась в летящих одеждах танцоров и раздувала щеки, получив затрещину. Ничего другого ей не оставалось – ведь она не умела ни играть на флейте, ни танцевать и развлекала публику этими невинными шалостями.

В то время на сцене ипподрома выступала знаменитая, абсолютно слепая цирковая собака. Она умела считать и, более того, среди зрителей могла указать на обжору или дамского угодника. Если бы все это делал человек, то публика бы скоро заскучала, однако незрячая собака пользовалась небывалым успехом и приносила заработок своему дрессировщику. Таким образом, Феодора заслужила славу, подобную славе слепой собаки.

В семье девочки все женщины зарабатывали на хлеб, развлекая мужчин. В то время ни одной достойной женщине не позволялось посещать скачки, представления актеров или пантомимы. И все же никто из членов семьи Феодоры не добился того успеха, каким пользовалась вышеупомянутая собака. Поэтому Комито начала учиться развлекать господ. Феодора, со своей изящной фигурой, тонкими чертами лица и пышной гривой черных волос, не умела вести себя столь раскованно. Помогая сестре на сцене, она привлекала к себе внимание, лишь отпуская шутки, заставляющие публику хохотать. Злые языки говорили, что никто никогда не заставал Феодору врасплох.

Для десятилетней девочки было бы естественно краснеть и опускать голову, когда мужские руки ощупывали ее тело под одеждой. Однако лучше помогали улыбка, какая-нибудь колкость и бегство. Нахальство всегда действеннее слез. Когда Феодора взбиралась на праздничный стол и, задрав платье, проходила между пирующими, то наградой ей были хохот и одобрительные крики, и это уберегало несовершеннолетнюю актрису от приставаний увальней слуг, ожидающих за дверью своих хозяев и всегда готовых задрать женщине платье.

Говорят, юная распутница снимала одежды при каждом удобном случае, насколько это позволяли сделать традиции театра. Она раздевалась сама. Жизнь Феодоры, подобно жизни слепой собаки, зависела от нее самой, и ей удалось добиться известной славы в этом утонченном городе. Живя с матерью, девочка усвоила два правила: никогда не отказываться от звонкой монеты и смеяться, когда тебе причиняют боль.

Если бы, как все жительницы Востока, она могла танцевать с летающими мечами, благовониями или покрывалами, то, возможно, стала бы популярной. Если бы у нее был нежный голос жительницы греческих островов, то она могла бы исполнять известные песни и, выступая на пирах аристократов, получать за свое пение золотые монеты. Но у Феодоры не было таких способностей, зато она обладала богатым воображением и сообразительностью. Феодора уже не могла выступать в роли шута. Зрелая пятнадцатилетняя девушка, пусть даже и необычайно стройная и изящная, не может потешать зрителей, получая оплеухи. Она не обладала пышными формами западных женщин и не могла привлечь взора богача, демонстрируя грудь и бедра. Ее красота была хрупкой, неуловимой: бледное нервное лицо, блестящие темные глаза – наследие сирийской крови, густые брови на мраморном лбу. Однако мать девушки уже увядала, а Анастасия еще не расцвела. Феодора чувствовала ответственность за семью, а на счастье уже почти не надеялась.

Обстоятельства превратили ее в городского изгоя. Актрис почти на законном основании принуждали становиться проститутками, обслуживая зрителей, закон не защищал их, запрещая брак с достойными гражданами, если только в дело не вмешивалась церковь, да и то в случае, если женщина какое-то время вела безгрешную жизнь. Тот же самый закон запрещал ее детям другую деятельность, кроме работы в цирке, если только ребенок не рождался после милостивого искупления, дарованного церковью.

Поскольку Феодора оказалась прикованной к арене, гигантский ипподром стал ее величайшим врагом, ведь она уже научилась различать любую враждебность по отношению к себе. В этой массе кирпичных аркад и мраморных стен таилась сила, которой не могла противостоять ни одна женщина низкого происхождения, лишенная протекции влиятельного покровителя. Это была власть мужчин, собравшихся со всего Константинополя, по своей прихоти наделивших ее отца лишь должностью циркового сторожа.

Ипподром – сердце Константинополя. Он тянулся четверть мили выше уровня моря, и на его мраморных скамьях могли разместиться шестьдесят тысяч зрителей, а когда колесницы начинали бег над кронами деревьев и крышами домов, то ипподром мог вместить и того больше. Вся эта людская масса ревела от восторга, наблюдая за бешеной скачкой повозок, запряженных четверкой лошадей, охваченная азартом и на несколько часов забывающая о жестокой реальности. Вдоль стены, разделяющей беговую дорожку, сияли памятники римского величия, настоящий бронзовый Колосс – гигантская нимфа, держащая в протянутой руке воина, древняя колонна из переплетенных змей города Дельфы и мемориал позабытым египетским фараонам. Там также была огромная статуя ныне царствующего императора. Но толпа обращала больше внимания на таблички с именами знаменитых скаковых лошадей и на статую наездника, обессмертившего себя тем, что двенадцать лет подряд выигрывал на скачках.

Теперь из маленьких Ворот смерти уже не выносили тела. Игрища языческого Рима, изувеченные борцы и мертвые гладиаторы канули в Лету после того, как власть в городе перешла в руки христианской церкви. Два века изящества, пролетевшие со времени основания города, положили конец бесчисленным человеческим жертвам, которых сжигали на кострах или бросали на растерзание диким зверям, и дракам взбешенных животных. Теперь уже охотники убивали медведей и других диких зверей на арене ипподрома. Однако выходцы с Востока, подобные Феодоре, не получали удовольствия от кровопролития и жестоких игр, как во времена римлян. Ипподром стал местом сборищ всего мужского населения города. Женщинам приходилось делать ставки дома и узнавать результаты скачек уже после их окончания. Арена служила местом встреч двух фракций, собраний городского населения. Там сообщалось о триумфах и восстаниях.

Удивительно, хотя в Константинополе удивляться чему-либо могли лишь варвары, но ипподром располагался напротив стен Священного дворца, откуда шло управление городом. Из пышного дворца можно было даже пройти коридорами, через часовню в Кафизму или императорскую ложу, здесь царственная особа могла наблюдать за окончанием скачек или слышать крики разочарованной толпы. Старая поговорка, гласившая, что Бог говорит устами народа, утратила свой смысл теперь, когда волю Божью доносил до людей патриарх церкви, но, несмотря на это, вопли толпы на ипподроме порой повергали императора в бегство.

Несколько лет назад Феодора слышала пугающие крики: «Дайте римлянам другого императора!» Крики продолжались долго, и в них звучала угроза, однако после минутного молчания раздался дикий хохот. Запылали деревянные строения, расположенные поблизости, а хранительница театральных костюмов сообщила, что видела, как на улице какие-то люди поймали спасающегося бегством монаха, отрубили ему голову и насадили ее на шест.

– Это дело рук Анастасия, – уверял Феодору канатоходец, который хотя и был всего лишь выходцем из Египта, но имел право сидеть на скамьях ипподрома, – он отказался произнести слова «Святый, Всемогущий Господь», как это положено. Некоторые решили, что это ужасное кощунство. С чего бы это старому дураку Анастасию переменить обращение к Богу? Наверное, сам дьявол его надоумил. Я точно не знаю. Потом венеты превратили дома в пылающие факелы, и мы все завопили: «Дайте нам нового императора!» Анастасий в ужасе влетел в свою комнату и поспешно снял свое пурпурное и золотое одеяние. Он вернулся обратно и заставил глашатая сообщить толпе, что никогда больше не наденет императорской мантии. Это было так забавно, что мы все захохотали и велели ему снова нарядиться в свое царственное одеяние. Анастасий был старым императором, который старался сделать все как лучше: копил деньги для городской казны.

Феодора никогда не забывала крика толпы на ипподроме. О подобных вещах она узнавала понаслышке. Ей был закрыт доступ в Священный дворец и в маленький дворец в саду у самого моря, куда доставили беременную императрицу, родившую вскоре ребенка в комнате, облицованной алым мрамором. Немногим детям выпадало счастье родиться среди такой роскоши!

Став изгнанницей на задворках ипподрома, юная красавица оставила сцену, где более элегантные актрисы принимали ванны или боролись с мужчинами. За дверями театра начиналась суровая реальность. Без достойной роли или богатого покровителя Феодора стала презираемой даже в среде самых низших: тех, кто занимался починкой театральных костюмов или разрисовывал лица клоунам. Ей оставалось лишь притворяться занятой делом. Она научилась читать и, обладая природным остроумием, часто болтала со слугами игривых аристократов, топтавшихся около конюшен, подглядывая за актрисами. Феодора блистала в остроумной беседе, там, где требовалась задорная шутка. Она с легкостью подражала известным людям, и немолодым богачам нравилась ее компания. Но, находясь на судне, плывущем к Золотому Рогу, или на пиру в богатом доме в горах, или на восточном побережье, она вынуждена была подчиняться мужчинам, удовлетворяя их прихоти быстро. Подобно раскормленным животным, они пресытившись остроумной собеседницей, заваливались спать, шли купаться или пить вино.

Возможно, девушка ненавидела своих грубых повелителей. Говорили, что при общении с ними в Феодоре пробуждался прежний озорной клоун. Судачили даже, что она любила странным образом подшутить над мужчинами, лежащими с нею в темноте, словно в нее вселялся какой-то демон. Поэтому временные спутники Феодоры избегали ее днем, боясь ненароком прикоснуться к ее одежде или встретиться с ней глазами.

Все же девушка нашла выход из этой, пусть даже непростой, ситуации. Будучи наложницей Гецебола, бородатого самодовольного купца из Тира, города на ее родном сирийском побережье, она отправилась в Пентаполис, в Африку, где Гецебол должен был стать управителем. В тех краях Феодора познала роскошную обстановку дома управителя и неприязнь его хозяина. Там у нее родилась дочь. Спустя какое-то время Феодора оставила дом Гецебола, не взяв с собой ни драгоценностей, ни денег, ни даже одежды, которую он ей дарил. После этого ее след на время потерялся.

Все эти годы Петр Саббатий жил в городе никем не замеченный до небывалых событий лета 518 года. Он учился и почти не бывал на ипподроме и городских окраинах. Его жизнь вращалась вокруг Аудиториума, расположенного на вершине холма, с его просторными залами, где тридцать один оратор и профессора читали лекции студентам. Вначале, завороженный огромным зданием и нарядно одетыми толпами, спешащими по мощеным улицам, Петр посещал лекции с жаром новообращенного. Но через некоторое время ему надоели старые ораторы в серых тогах. Они слишком много и бесплодно спорили, а во время скачек не являлись на занятия. Поскольку все студенты могли делать все, что заблагорассудится, а Петру начало казаться, что так делали все жители Константинополя, он стал заниматься самостоятельно в библиотеках, у которых было одно дополнительное преимущество: они работали ночью. Там он изучал все события прошлого, собранные в аккуратных рукописях Светония, Тацита и бесчисленного количества других ученых. Ему особенно нравилось читать о жизни Цезаря – непосредственного участника тех событий.

Кроме того, Петр понял, что все студенты намного моложе его, такая утонченная наука, как философия, была ему не по зубам, он должен учиться концентрироваться и быстро читать. Пытливый его ум постоянно хотел дойти до истинных причин явлений. «Знание – сила», – гласила надпись над входом в Аудиториум. Знание действительно было силой, но только знание систематическое, а не простое цитирование греческих мудрецов.

Высокий и нескладный Петр Саббатий походил на изголодавшегося человека, неожиданно оказавшегося за столом, уставленным неизвестными изысканными блюдами. Он ненавидел каждый час, который отрывал его от книг. С наступлением сумерек Петр выходил из библиотеки, быстро шел по главной улице, Мезе, на восхитительный аромат свежевыпеченного хлеба, покупал буханку; по пути обратно он добавлял к ней несколько оливок и бутылку вина – все, что составляло его ужин, который он съедал на скамье в университетском форуме, почти пустынном в этот поздний час. К тому времени зажигались масляные лампы, и Петр мог вернуться в кабинет и работать до самого закрытия, после чего шел в свою комнату к книгам. Ему было отрадно растянуться на кровати напротив своей собственной лампы и раскрыть знакомые тома. Рано утром шумная улица засыпала, становясь такой же тихой, как поля его родного Тауризиума. Перед самым восходом солнца Петр позволял себе немного поспать. Живя в горах, он приучил себя мало спать, особенно во время сбора урожая. Но только здесь, в городе, нужно было собирать другой, бесконечный урожай.

Нельзя сказать, что необразованный Петр придумал себе целый сказочный мир книг. Он просто впитывал в себя века мудрости и человеческой фантазии, в то же самое время он учился и у окружающих его людей. Его пытливый практический ум подмечал сплетни пекарей и болтовню проституток, ожидающих клиентов в тени аркад. В тавернах моряки рассказывали о грузах, перевозимых от Понта Эвксинского до далекого Индийского океана. Петр запоминал все, что ему доводилось услышать, он никогда не пользовался преимуществом образованного человека записывать услышанное на бумагу, а затем забывать. В то же время он ошибался, веря всему, что слышал.