- -
- 100%
- +
***
«Друг мой, друг мой, – читаю я про себя, – я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль…» «Черного человека» я выучил в восьмом классе. Иногда, когда мне плохо, он почему-то вспоминается.
Думаю, что ты сейчас очень похож на Есенина: такое же бледное лицо и такие же светлые вихры. Рядом с гробом твоя мама. Странно, но я никогда ее до этого не видел, хотя часто бывал у тебя дома. Оказывается, она очень старенькая. Сейчас в гигантских валенках и старушечьем платке она выглядит еще старее. Я думаю, что ты убил ее. Ты убил нас всех. Я очень злюсь на тебя – ты не имел права так поступать. Если ты оставил меня одного, значит, ты меня не любил.
Вообще-то каникулы, но собрались почти все. Слышу голос клахи – «Он всегда был себе на уме». Мне хочется ударить ее, закричать, что это они во всем виноваты, но я только опускаю ниже голову и украдкой поглядываю на Аленку – слышала ли она? Стоит в одной из своих шапок, вроде, как всегда, только нос опух и тушь растеклась. В общем-то, на нее никто не обращает внимания, никто сочувственно не хлопает по плечу – о ее горе никто не знает. Она такая же, как все, обычная одноклассница. Даже меня жалеют, а ее нет.
Когда все заканчивается, и ребята начинают расходиться, подхожу к ней, беру за руку. Мне кажется, что я должен так поступить.
– Мне очень жаль, – говорю я единственное, что приходит в голову. Она меня понимает.
– Спасибо, – тихонько сжимает мои пальцы. – Мне тоже очень жаль.
По-моему, мы в первый раз с ней заговорили. Она пришла к нам в класс только в этом году. Классная девчонка. В алгебре здорово сечет и бегает как черт. Я люблю, когда у людей есть увлечения, когда про них можно сказать что-то вроде «он любит литературу» или «он прется от бокса». Про Пашку тоже можно было. Он жутко любил химию. Органическую. Мог тетрадки исписывать этими формулами, в жизни встречающимися только в рекламе мыла.
Я, например, люблю экономику. Вообще, то у меня хорошо с литературой, английским и историей. Но люблю экономику. Точнее, полюбил. Она у нас только с этого года. Все предыдущее мне досталось от родителей, а экономика – мой выбор.
Что у меня не получается, так это физика. Совсем. И, самое главное, я и не хочу, чтобы получалась. Мне неинтересно. Там все происходит само по себе. В экономике другое дело – заправляет человек, поэтому даже формулы не такие скучные. Я считаю, что это самая гуманитарная из всех наук. Но вот быть экономистом я бы не хотел – это почти так же скучно, как физиком. Я просто хочу знать, как они все это устроили.
Так-то я не очень похож на того, кто любит экономику. Я, вообще, не очень похож на того, кто что-то любит. Во всех книгах герои-подростки – худенькие брюнеты. Что-то вроде Гарри Поттера без очков. Я довольно крепкий. Не то чтобы очень высокий, но чуть выше среднего роста. Внешность у меня совсем пацанская, неинтеллигентная. Волосы русые, но это не так важно – я их подстригаю очень коротко, и они могли бы быть любого цвета. Только лицо смазливое, бабское такое лицо, на мой взгляд. Вам сразу об этом говорю, чтобы не получилось, что вы только к концу книги узнали, как я выгляжу. Но проблемы у меня те же самые, что и у худеньких брюнетов.
***
– Как ты? – мама обеспокоенно оглядывает меня, как только я переступаю порог дома.
Я не отвечаю и поднимаюсь к себе. Не хочу ни с кем разговаривать. У себя включаю музыку и, не раздеваясь, падаю на кровать. Открываю глаза, когда уже темно. Первые пару секунд не могу понять, кто я и где нахожусь. Потом вспоминаю. Все, что произошло сегодня и три дня назад. Очень хочется, чтобы это все оказалось сном. Дурным, липким, плохим сном.
Раздеваюсь и снова ложусь спать. Во сне не больно.
***
На следующий день долго лежу в кровати, спать больше не получается. Сегодня вторая суббота месяца и отца нет дома – значит, у мамы с мартышками должна быть пижамная вечеринка. Это такой день, когда они валяются на диване, смотрят мультики или детские фильмы и заказывают еду на дом. В общем, бред. Хотя признаться, в детстве это были мои любимые дни.
Я спускаюсь вниз. К моему удивлению в доме тихо. Мартышки сидят в гостиной. Анечка читает книгу (это в субботу утром), а Тонечка что-то рисует.
– Где мама? – спрашиваю сестер.
– На кухне. Завтрак готовит.
Застаю ее с полузакрытыми глазами и чашкой кофе за кухонным столом. Каша подгорает на плите.
– Что происходит? – выключаю кашу.
– А что? – просыпается она. – Завтрак готовлю, – виновато опускает глаза.
Все понятно. Решили не травмировать мою неокрепшую психику и устроить день тишины в знак солидарности с моим горем. Лучше бы вели себя как обычно. Не напоминали лишний раз.
Я ничего не отвечаю и прохожу в ванную. В горячей воде закрываю глаза. Теперь мои дни будут похожи один на другой. Я буду просыпаться, ходить в школу, делать никому не нужные уроки. Потом поступлю в вуз. Окончу его. Буду ходить на работу. А Пашка останется там. Вспоминаю, как мерзлая земля ударялась о крышку гроба и крик его мамы. Кто-то бросился к ней. Как она сегодня? Как она вообще теперь?
В дверь стучат.
– Сынок, у тебя все хорошо? – слышится заискивающий мамин голос.
– Нет, я перерезал вены, – отвечаю сдавленным голосом.
– Я привыкла к черному юмору твоего отца. Можешь не стараться.
Мама уходит. Вообще-то у меня нормальные родители. Особенно каждый в отдельности. У нас две проблемы. Первая – моя. Это то, что у отца по физике была пятерка. «Природные законы – это же основа всех наук!» – и все в таком духе. С того самого дня, когда она у нас началась. А то, что у нас с ней не заладится, я понял сразу. Мама как-то снисходительно относится к моим скромным успехам (или выдающимся провалам) – что-то мне подсказывает, что у нее самой не все было ладно с Ньютонами и Теслами. Когда отец уезжает в очередную командировку, у меня наступают каникулы. Но в начале этой недели он как назло оказался дома. И нанял мне репетитора. В тот вечер мы решали задачи про электрическую проводимость полупроводников. Пашка умирал, а я записывал «дано». Теперь я ненавижу физику еще больше.
Вторая проблема – их. Они абсолютно не могут нормально жить вместе. То есть я помню спокойные времена в раннем детстве, когда мы жили счастливо, и никто не ругался. Я бы издал закон, по которому разлюбившие друг друга люди обязаны разводиться. Они еще держат себя в руках. У некоторых знакомых я слышал, как родители говорили друг другу такое, после чего полагается человека на дуэль вызывать, а не жить с ним в одной квартире. Иногда я удивляюсь, как мы вообще появились на свет: ЭКО или непорочное зачатие, не иначе.
***
Из дневника мамы
Кажется, я беременна! Сегодня сделала тест. Абсолютно случайно – завалялся в ванной. Положительный!!! Я так давно этого ждала, что не верю, что это может быть правдой. Сижу, глажу свой живот. В сотый раз слушаю „You’ll be blessed“. Написала Косте, он рад безумно! Странно только, что немного идет кровь. По-моему, во время беременности никакой крови быть не должно.
***
В первый учебный день меня будят радостные вопли мартышек:
– Wake up, lazy!
Второй понедельник месяца – день английского. Все, даже папа, который не очень-то умеет, говорят по-английски. Мы предельно вежливы и немногословны. Поругаться тоже сложнее. За каждое русское слово наказание – дежурство по кухне. Один раз отец дежурил неделю.
Я спускаюсь вниз.
– Good morning, darling, – мама пытается улыбнуться.
– Morning, – отвечаю и думаю, что такое утро всегда похоже на учебник. Что-то вроде: «Module 7. We are happy. We are a family».
За завтраком говорят только мартышки. Без конца просят друг друга что-нибудь передать:
– Could you give me some sugar, please?
– Yes, of course. Here you are.
– Thank you.
– You are welcome. The pleasure was all mine.
Последняя фраза заставляет меня поперхнуться чаем.
Перед выходом в школу говорю:
– Bye, mom!
– Bye, – протягивает она, – have a nice day!
На остановке долго жду автобус. Мы живем за городом. Анечка ходит в ближайшую к дому школу, Тонечка в детский сад. Я езжу в город.
У нас просторный уютный дом – результат одного из удачных проектов отца. Я не могу сказать, что он состоятельный человек, но несколько успешных сделок позволили ему купить землю, построить дом и приобрести хороший автомобиль. Оценка стоимости труда – одна из проблем, которые меня волнуют. Кто решает, сколько стоит та или иная работа? Почему некоторые ходят на опостылевшую службу всю жизнь и не могут позволить себе приобрести крохотную квартирку, а некоторые получают все и сразу? На этот вопрос я пока не получил ответа.
Я не люблю понедельники. Во-первых, потому что это понедельники. Для меня они, как для мамы утро. А во-вторых, потому что в понедельник у нас физика. Вернее, две физики. Два первых урока – надо же было так испортить всю неделю.
Перед входом в класс слышу: «Говорят, он должен был крупную сумму денег. И не сам это сделал. Машинист видел чью-то тень».
Голоса смолкают, как только я вхожу в класс. Его место пустует. Он сидел рядом с очень тихой девочкой Леной. Может, она неплохая девчонка. Я не знаю. Никто не знает. Она не разговаривает. Даже когда она выходит отвечать устный предмет, она как-то так рассказывает, как будто молчит. Мне кажется, даже учитель иногда отключается и не понимает, ответила она или нет.
До Лены Пашка сидел с Аленкой. Клаха сама посадила их вместе, как только Аленка появилась в нашем классе. Она же не предполагала, что из этого получится. Я не знаю, о чем они разговаривали на уроках, но только с их, задней парты, постоянно слышался смех. Даже на контрольных. Хотя, казалось бы, там-то над чем смеяться. А на гуманитарных предметах их прямо распирало. Когда они выходили из кабинета на перемену на тыльной стороне ладони у обоих были следы от зубов – они закусывали руки, чтобы не расхохотаться.
Я видел, как пару раз они вместе шли домой. Им, конечно, по пути и ничего удивительного в этом нет. Но я-то знаю, что на Пашку это совсем не похоже.
Когда их рассадили, Пашка болел. В тот день Аленка ему позвонила и долго трещала, рассказывая последние школьные новости. Потом сказала: «Слушай, представляешь, нас рассадили. Тебя посадили с этой Леной. Нет, ну ты только подумай, надо же быть такой сволочью (это она о клахе). Тебя и меня рассадить!»
Пашка немного помолчал, видимо, не зная, как отреагировать и сказал:
– Ну и что? Рассадили и рассадили.
– Да нет. Ничего, – Аленка повесила трубку.
Больше она не звонила. В классе, на переменах, никогда не разговаривала с ним, да они и раньше этого не делали. Все, что их связывало – это полторы четверти смеха на задней парте. И пара прогулок домой. Никому и в голову не придет жалеть ее.
Откуда я все это знаю? Я был у Пашки в тот день. И все слышал – телефон у него очень громкий. Если бы меня не было рядом, наверное, все было бы по-другому.
Меня посадили с Инной – это наша классная дива. В каждом классе есть такая. Не обязательно самая красивая, но самая уверенная в себе. Нам в этом смысле еще повезло – наша вполне человечная. Мне только не нравится, что когда она смеется, то обязательно берет меня за локоть и наклоняется в мою сторону.
Вообще-то нельзя сказать, чтобы класс у нас был откровенно плохим. Он какой-то просто никакой. Каждый занят своим делом. У нас даже особо никого не буллят, потому что буллинг предполагает какую-то совместную деятельность. Есть какой-то костяк тех, кто считается успешными героями, Инна, например. Но Пашка к ним явно не относился и, в общем, как-то не вписывался. Хотя в классной иерархии он занимал не последнее место, так как неплохо учился и нравился некоторым девчонкам. После него еще были глупые и несимпатичные, с достаточно большим отрывом, надо сказать. Все просто считали, что он слишком скромный. Пашка как-то мне сказал, что они путают скромность и нежелание разговаривать. Еще он плохо одевался: ходил все время в одном и том же поношенном синем свитере и каких-то неопределенных темных брюках. Пашка говорил, что одежда для него не важна. Сейчас я думаю, что у него просто не было денег.
В десятом классе все стали спокойнее, даже в параллельных классах, где ребят откровенно унижали. Один парень, например, в девятом классе перевелся из нашего в параллельный, вернее родители его перевели. Считали, что там сильнее преподают математику. У нас он был красавчиком: хорошо одевался, занимался спортом, пользовался гаджетами последней модели, всегда был активным и в хорошем настроении. Вообще-то он и, правда, неплохой парень. В параллельном классе буллили одного пацана, а Никита как-то к этому не привык и заступился за него. Угадайте, что произошло? Буллить после этого стали его, всем классом, включая и того, за кого он заступился. А там ребята мастера своего дела: выброшенные в унитаз вещи – это для них цветочки. В конце учебного года Никитоса было не узнать, по-моему, он даже заикаться начал.
Когда я был младше, ко мне тоже пытались подкатывать разные недалекие уроды. Но очень быстро передумывали. Один из них пнул меня под колено, после чего я упал. Тогда я взял кусок кирпича, который валялся рядом, и запустил ему в голову.
В начальных классах мама говорила, что если кто-то меня будет доставать, то нужно сказать: «Ты почему такой злой? Тебя что, мама не любит? Точно-точно не любит, все, кого мама не любит злые». Мама обещала, что после этого обзывать больше не будут. Не знаю, правда ли это, я тогда не проверял.
За пять минут до звонка в класс входит Аленка. На ней сегодня все черное: джинсы, джемпер и шапка-бини. Она подходит к моей парте:
– Инн, ты не могла бы пересесть на мое место?
Все поворачиваются в нашу сторону. Аленка продолжает пялиться на Инну, не моргнув накрашенным глазом. Инна приходит в себя:
– Пожалуйста. Не думаю, что физичке это понравится.
Я вам говорил, что физичка – это и есть наша клаха? Нет? Тогда представьте, как мне не повезло вдвойне.
***
Из дневника мамы
Сегодня была на узи. Они говорят, что мой ребенок умер. Что развитие не соответствует неделям, которые они насчитали, а это значит, что беременность не развивается. Я лежу и вою уже четвертый час. Этого не может быть!
***
Со звонком в кабинете появляется она. У меня внутри все сжимается. К чувству страха добавляется презрение: «Он всегда был себе на уме» – эта фраза так и осталась звучать у меня в голове.
Конечно, она сразу замечает, что Аленка пересела. Но ничего не говорит – даже у нее хватает чувства такта. Зато вызывает Аленку к доске. С домашней задачей она справляется на «отлично». Видимо, не зная к чему придраться, клаха цепляется к шапке.
– Повторяю еще раз, что присутствие на уроках в головных уборах запрещено. Учителя жалуются, что в нашем классе постоянно нарушается это правило.
Учителя делали Аленке пару раз замечания. Обычно она как-нибудь отшучивалась, и конфликт на этом был исчерпан. Не думаю, чтобы кого-то из них по-настоящему беспокоила проблема головных уборов десятиклассницы.
– Не дрейфь, – Аленка толкает меня под локоть.
– Ты что, совсем ее не боишься?
– Нет, я не страдаю геронтофобией.
Что такое геронтофобия я понимаю – боязнь стариков. Улыбаюсь:
– А чем страдаешь?
– Партенофобией. Поэтому к тебе и пересела.
Я роняю ручку и, поднимая ее с пола, достаю из рюкзака телефон. Под партой набираю в поисковике «партенофобия» и фыркаю – боязнь девственниц. Перевожу взгляд на бывшую соседку Аленки – это наша отличница Вика. У нее длинные волнистые волосы, забранные в аккуратный хвост, большие бесцветные глаза навыкате и серо-лиловая водолазка. Всегда. Может, это разные водолазки. Но тогда они очень похожи. Вика что-то старательно пишет в тетради, выпрямив спину. Незадействованная в письме рука безжизненно свисает куда-то под парту. Я фыркаю снова. Чтобы не засмеяться, закусываю руку.
***
Вечером я долго читаю в интернете про разные фобии. Чего только нет, оказывается. Мне больше всего нравится «аулофобия» – боязнь флейты, ну и конечно фобофобия – боязнь фобий. Это когда ты боишься, что испугаешься. Если вдуматься, что-то в этом есть.
***
Вторник и среда – хорошие дни. Никакой физики. Вторник проходит как-то никак. А в среду у нас факультатив по литературе. Наша русичка создала что-то вроде кружка: дома мы читаем предложенные книги (в основном не из школьной программы) или смотрим фильмы, на факультативе все это обсуждаем, а потом пишем сочинения. Даже не совсем сочинения, а наши мысли по этому поводу в свободной форме. Как вы сами понимаете, факультатив не пользуется огромной популярностью. Но мне нравится. Единственное, что меня напрягает – это писать руками – непременное требование нашего учителя. Я так привык печатать, что когда пишу, кажется, что рука стирается. Интересно, есть какая-нибудь связанная с этим фобия?
Учительница по литературе неплохая. Вообще, по ней видно, что она или учитель русского и литературы или какой-нибудь работник учреждения культуры. Она всегда носит пончо, распускает длинные русые волосы и красит глаза голубыми тенями. Мне кажется, что она немного застряла в своей молодости, но это ее дело. Главное, что она не трогает нашу.
Аленка тоже туда ходит. Хотя с письмом у нее большие проблемы. Я, конечно, не знаю, что она пишет в сочинениях, и думаю, что учитель тоже не особо, потому что там просто ничего не разобрать – сплошной набор петелек. Несколько раз Елена Львовна просила ее переписать. Безрезультатно. Все те же петельки. Тогда ей разрешили печатать на компьютере. Теперь мне кажется, что это было подстроено.
В эту среду у нас мотивационное занятие. Это когда мы сами выбираем книгу или фильм и рассказываем о них. Задача – заинтересовать остальных. В конце проходит голосование – каждый выбирает, по какому из произведений будет писать сочинение. Один раз большинство выбрало мою книгу – «Что к чему?» Вадима Фролова. Это, конечно глупо, но я очень гордился.
Сегодня мне ничего не нравится. Ребята рассказывают интересно, но как-то не в настроение. На этот случай существует «выбор учителя» (все это напоминает телешоу). Перед уроком преподаватель пишет на доске название произведения. О нем не рассказывается ничего. То есть эту книгу ты берешь «вслепую». Я перевожу взгляд на доску – там значится А. Мариенгоф «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги». Кто такой А. Мариенгоф и, соответственно, кем были его друзья, и тем более подруги, не имею понятия. Но решаю взять.
Перед выходом из класса меня окликает Елена Львовна:
– Вася, задержись, пожалуйста.
Я вам не говорил, как меня зовут? Теперь представьте, как мне не повезло втройне. Я не раз спрашивал своих родителей, зачем они назвали меня кошачьим именем. В ответ они начинают глупо хихикать и петь «Вася, конечно Вася». Видимо, они считают это отличной шуткой.
Я подхожу к учительскому столу.
– Возьми. Это Пашина тетрадь с сочинениями. Я подумала, может, ты захочешь прочитать. Не сейчас, наверно. Немного позже.
Я протягиваю руку и беру тетрадку. Обычная, зеленая, в толстую линейку. На обложке выведено «ученика 10 класса Павлова Павла». Почти закончилась – за две четверти мы успели написать достаточно много сочинений.
– Спасибо, – говорю я, – а разве Вам можно ее отдавать?
– Не знаю. Наверное, нет. Но это уже не имеет значения.
Она отворачивается к окну. Клянусь, в ее глазах я видел слезы.
Вечером я долго лежу с тетрадкой в руках. Разглядываю обложку и ровные Пашкины буковки. Открыть ее так и не решаюсь.
***
В четверг у нас опять две физики. Пятым и шестым уроками. Это еще хуже – я начинаю трястись еще утром, и первая половина дня проходит, как в тумане. Сегодня немного легче – Аленка своей болтовней отвлекает от дурных мыслей.
На английском быстро просматриваю тест, который нам дали – ничего сложного. Все эти правила я знаю с детства. Пара незнакомых слов, но думаю, что они не помешают мне. Начинаю писать. Аленка сидит, повернувшись ко мне, и пристально за мной наблюдает. Минут через пять не выдерживаю:
– Что? – поворачиваюсь к ней.
– Тебе говорили, что ты очень нелепо смотришься с ручкой в руках?
– Почему нелепо?
– Тебе бы больше подошло кувалдой какой-нибудь махать. Или меха раздувать. Ручка в твоих пальцах смотрится беспомощно.
– Хорошо, – я улыбаюсь, – в следующий раз попрошу заполнить тест на компьютере.
– Не поможет. Я видела, как ты печатаешь. Такое чувство, что твои пальцы раздавят клавиши. Тебе пора заканчивать школу. Ты негабаритный для нее.
– Боюсь, что в ближайшие полтора года вряд ли смогу это сделать. Но я учту твои пожелания.
***
После четвертого урока я обычно иду в столовую. Вернее раньше мы шли. С Пашкой. С понедельника я там ни разу не был. И сегодня не собираюсь. Стою у окна и разглядываю снежинки.
– Думаешь, если ты похудеешь, то ручка пойдет тебе больше?
– Что? – оборачиваюсь.
– Пошли, поедим, говорю, – Аленка улыбается. – А то физичка слишком быстро с тобой справится.
Мы проходим в столовую. Берем подносы, еду. Садимся вместе за стол. Конечно, все оборачиваются на нас – с того дня, как Аленка пересела ко мне, прошел слух, что мы встречаемся.
Аленка ковыряет свои макароны с котлетой и опять не сводит с меня глаз.
– Что? – опять не выдерживаю.
– Ты хорошо ешь. Борщ идет тебе больше, чем ручка.
То, что я хорошо ем, я уже слышал от мамы. Она говорит, что я ем по-мужицки – низко наклонившись к тарелке и активно жуя. «Ты даже во мне будишь желание накормить тебя», – так обычно говорит мама.
***
Физичка, конечно, вызывает меня к доске. Задача такая же, как мы делали с репетитором. В тот самый день. Я записываю «дано» и думаю, что было бы, если бы я не остался дома из-за физики и поехал к Пашке. Наверное, он был бы жив. Я думаю, что на похоронах совсем не было видно, где его переехал поезд. Наверно, где-то внизу. Или он его не переехал, а просто сбил. Никто этого не рассказывал. На лице его не было видно никаких повреждений. А волосы такие же, как всегда. Только в них снег запутался. Наверное, ему было холодно.
«Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль».–
Вспоминаю я и слышу откуда-то издалека голос физички.
– Ты что уснул? Ты как всегда не готов?
– Извините, – выдавливаю я из себя, – и вижу снежинки, запутавшиеся в Пашкиных волосах, – я не могу.
– Что ты не можешь? Решить простейшую задачу? Сделать домашнее задание ты не можешь? Ждешь, что тебя все будут жалеть? Ты такой же, как и дружок твой…
Она не договаривает, какой я. Какие мы. В классе царит мертвая тишина. Я сжимаю кулаки. Я мог бы раздавить ее. Разбить самоуверенное лицо. Но не могу. С детства мне внушали, что бить женщин нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Вместо этого я подхожу к ней. Смотрю на нее сверху вниз. Она начинает пятиться назад. Я собираю слюну и плюю. Попадает в основном на очки. Прохожу к своему месту и беру ранец. Аленка встает и собирается уйти вместе со мной.
– Не надо, – шепчу ей.
Она протягивает руку и сжимает мою. Пальцы у нее очень тонкие и теплые. Тепло проходит сквозь кожу и останавливается где-то в районе сердца. Удивленно вскидываю глаза – вовремя, ничего не скажешь.
Уходя из класса, слышу визг физички:
– Я поставлю в известность директора.
***
Из эссе Паши по книге Стивена Чбоски «Хорошо быть тихоней»
Я люблю эту книгу. Даже, несмотря на то, что не совсем могу понять, как у такого парня, как Чарли, появились такие друзья как Сэм и Патрик. Если смотреть из опыта реальной жизни, то это очень маловероятно. Во-первых, потому что они просто старше, а во-вторых, потому что круче. Мне сложно поверить, что двое таких ребят могут подружиться со столь странным субъектом. Хотя, если задуматься, в книге есть объяснение этому факту: сами Сэм и Патрик тоже имеют особенности, которые не дают им права полностью ассимилироваться среди школьной элиты. Я думаю, что именно поэтому они смогли так полюбить Чарли. Обычно успешные, красивые и богатые дети становятся успешными, красивыми, богатыми и гаденькими подростками. Спасти их может только какой-то дефект, позволяющий на собственной шкуре испытать, каково это, когда ты не идеален.
Чем мне симпатичны Сэм и Патрик, так это тем, что они принимают Чарли, несмотря на все его странности, я бы даже сказал, что за них они его и любят. Они не говорят: «Эй, чувак, а почему бы тебе не перестать слушать эти дурацкие песни, писать сочинения, терять память, читать стихи на вечеринках и вообще нести всякую чушь? Почему бы тебе не перестать быть тихоней, в конце концов?» В этом, по-моему, и заключается смысл дружбы: либо ты находишь себе друга и кайфуешь от него и всех его поступков, даже самых странных, либо ищешь кого-то другого.