Небо на прицеле

Глава 1

Заснеженные вершины гор на севере переливались в лучах предзакатного солнца, словно искрящаяся преграда на пути в иной мир. В косых лучах света холмистый ландшафт перед горной цепью казался древней бронзовой скульптурой, изображающей застывшие в движении волны океана. Редкая растительность, проступавшая тут и там словно пена на гребнях волн, постепенно меняла свой зелёный цвет на оттенок старой патины.

Подобно кораблям, потерпевшим крушение в незапамятные времена, среди бесплодных холмов осыпались источенные временем постройки давно заброшенного селения. Лишь дикие звери да редкие люди время от времени наведывались в это негостеприимное место. Звери забредали сюда случайно. Люди же приходили затем, чтобы в укрытии, без лишних помех готовиться к вероломным нападениям.

Партизанская война была у афганцев в крови. Как и у их предков, одолевших Александра Македонского. Со времён триумфа над военным гением античности прошло более двух тысячелетий, и к нему прибавилось бесчисленное множество побед над другими врагами. Тем не менее, в этом южноазиатском горном государстве снова бушевала война. Или всё ещё бушевала. И поэтому афганцы по-прежнему виртуозно владели искусством нападать на врага из засады.

Однако их противники больше не бросали все силы на то, чтобы сойтись с ними в открытом бою. Они тоже научились вести войну скрытно. И вот, однажды ночью, неподалёку от разрушенного селения, словно призрачные тени, появились двое бойцов немецкого спецназа. Они затаились на склоне холма, откуда руины просматривались как на ладони.

И навели на них снайперскую винтовку.

*****

Утром в разрушенное селение въехали три внедорожника. Быстро и скрытно из них высадились десять вооружённых мужчин. Четверо сразу же зашли в дом с полуобвалившейся крышей, в то время как шестеро остальных тщательно накрыли машины маскировочными сетями. Как только они закончили, эти люди растворились в тенях руин. И между старыми стенами больше никого и ничего не было видно.

Лишь двое бойцов спецназа знали, где находятся боевики Талибана. Сами они остались невидимыми даже для афганцев. Лохматые коричневые ленты джута на маскировочных костюмах, делавшие их контуры неразличимыми, камни вокруг, служившие им укрытием, и полная неподвижность позволили им полностью слиться с окружающим ландшафтом.

*****

Горы накрыл палящий послеобеденный зной.

Вот уже восемнадцать часов двое спецназовцев вели наблюдение за заброшенным селением. Их взгляды были холодны и внимательны. Дульный срез глушителя снайперской винтовки Г22 был теперь направлен на дом с полуобвалившейся крышей в девятистах тринадцати метрах от них.

— Машина. На три часа, — едва слышно пробормотал корректировщик.

Стрелок скосил глаза вправо, дважды тщательно моргнул и сфокусировал взгляд на внедорожнике. Это был старый УАЗ. В восьмидесятые советы завезли в страну тысячи таких машин. Вообще-то талибы зарабатывали на наркотиках достаточно, чтобы позволить себе современные западные автомобили. Так что, если полевой командир ездил на тридцатилетнем УАЗе, значит, он ещё не успел стать могущественным варлордом. А стать им хотел каждый талиб.

Именно за таким амбициозным главарём боевиков и охотились спецназовцы. Потому что он, дабы продемонстрировать свою силу, казнил троих пленных американских солдат, хотя за них уже был выплачен выкуп. Американцы хотели ликвидировать этого талиба и попросили о помощи. Двоим немецким бойцам отвели второстепенную позицию. Но и такие места нуждались в разведке — талибы могли прятаться где угодно.

УАЗ остановился в двадцати метрах от дома с полуобвалившейся крышей. Из него вышли две закутанные в чёрное женщины и направились в дом. Появился часовой и приказал водителю быстро спрятать УАЗ.

— Сексуальные потребности-то у всех есть, гель, — корректировщик частенько впадал в родной баварский говор. — Будь он хоть священным воином, — забавляясь, продолжил он, — хоть праведным священником, так ведь.

— Муфтием, — поправил стрелок, не отрывая взгляда от закутанных в чёрное фигур. — Это не женщины, — прошептал он. — Это он.

— Уверен? — уточнил напарник.

— Да. Эти двое двигались не как женщины. А в досье говорилось, что Хатир часто переодевается в женское. И поскольку на западе находится британский блокпост, Хатир снова переоделся, чтобы пройти через него. Вызывай.

Бесконечно медленным движением корректировщик поднёс руку к правому уху, где был закреплён наушник рации. Секунды спустя он уже говорил с оператором на борту Боинга-707, переоборудованного в летающую радиолокационную станцию. АВАКС уже несколько часов выписывал в небе вытянутые овалы в двухстах километрах к северу, ожидая именно этого радиосообщения. Кратко и по-деловому корректировщик доложил обстановку, после чего слушал в течение двух минут. Затем он подтвердил указание.

— У Б-52 попутный ветер, — сказал он затем стрелку. — От одиннадцати до тринадцати минут. Начинай.

Где-то на востоке бомбардировщик покинул зону ожидания и взял курс, чтобы обрушить на талибов американскую месть.

Стрелок, который полностью расслабился, чтобы тело не свело судорогой, начал двигаться. Он делал это так же медленно, как до этого корректировщик. Ему потребовалось три минуты, чтобы приподняться к винтовке. Корректировщик тем временем поднёс к глазам бинокль. Ещё минута потребовалась стрелку, чтобы включить лазерный целеуказатель, установленный на ложе Г22. Невидимый луч за долю миллисекунды преодолел расстояние до дома с полуобвалившейся крышей и вспыхнул слегка размытой точкой в бинокле корректировщика.

— Цель подсвечена, — прошептал тот по-английски в рацию.

Время неспешно текло, минута за минутой. Затем стрелок приподнял голову — так незаметно, что лишь его напарник смог это заметить.

— Они там что, совсем рехнулись? — прорычал он.

— Да! Выше, выше, выше! — настойчиво зашептал корректировщик по-английски.

Но было слишком поздно. Хотя бомбардировщик пролетал над горами на высоте нескольких километров, это было слишком низко, и вершины отразили гул восьми двигателей Стратофортресс. Большинство людей не обратили бы на этот звук внимания. Но не талибы. Часовой бросился в хижину.

— Сколько ещё? — спросил стрелок.

— Полторы минуты, — ответил напарник, не запрашивая бомбардировщик.

Стрелок оценивал время так же, он лишь надеялся на чуть больший запас времени. Но раз его товарищ считал так же, значит, расчёт был верен. Плавным движением он снял оружие с предохранителя, затем его указательный палец лёг на спусковой крючок. Секунду спустя сверхзвуковой хлопок пули калибра .300 Винчестер Магнум растворился вдали, и в тот же миг она убила часового, который как раз собирался выйти из дома. Люди, спешившие выйти следом за ним, шарахнулись назад. Едва они исчезли из поля зрения его прицела Хенсольдт, стрелок повёл ствол Г22 вправо. В задней стене дома наверняка было окно, а четыре УАЗа талибов стояли за стеной к западу от постройки.

— Вернись! — обеспокоенно скомандовал корректировщик, так как больше не видел лазерную метку. Затем он проворчал: — А вот это совсем нехорошо.

Талибы действительно спасались через окно или пролом в старой кладке, потому что из-за дома выбежали несколько фигур. В то же мгновение часовые метнулись к машинам.

— Дай мне данные на левого, — сказал стрелок. — Мы успеем.

— Уверен?

— Да. Иначе Хатир уйдёт.

Корректировщик повёл биноклем.

— Дистанция девятьсот двадцать два метра, ветер у цели восточный, четырнадцать километров в час... — он заглянул в блокнот, где записывал параметры стрельбы, — ...упреждение влево полторы тысячные, вверх...

— Взял, — перебил его стрелок.

Сверхзвуковой хлопок от пули потонул в теперь уже отчётливом рёве двигателей. Секунду спустя один из бегущих к машинам мужчин вскинул руки и рухнул на землю. Стрелок передёрнул затвор. Остальные часовые тем временем почти добрались до четырёх замаскированных внедорожников.

— Бомбардировщикам нужна подсветка, — настойчиво произнёс корректировщик.

— Пусть пилот сбросит скорость, мне нужно ещё шесть секунд, — спокойно ответил стрелок. — Сколько?

— Плюс, — начал корректировщик, наводя бинокль на вторую чёрную фигуру и замеряя до неё дистанцию, — шестнадцать.

Стрелок взял поправку на половину угловой минуты наверх и выждал пять ударов сердца, пока его напарник передавал указание пилоту американского бомбардировщика. Стрелок выстрелил, и через полторы секунды второй часовой прямо на бегу рухнул на землю, проскользил ещё полметра и замер в небольшом облачке буроватой пыли. Стрелок снова перевёл винтовку на дом. Мёртвые водители сделали единственный путь к отступлению непригодным, и на несколько секунд остальных талибов охватила паника. Затем они просто бросились бежать в сторону гор, используя дом в качестве укрытия.

Но американские пилоты, видимо, полагаясь на немецкую надёжность, сбросили бомбы и без лазерной подсветки. Когда стрелок повёл ствол Г22 наперерез убегающим талибам, внезапно раздался усиливающийся вой. Секунду спустя залп из пяти ГБУ-31 ударил в руины. Бомбы, каждая весом в тонну, превращённые комплектом наведения в умное оружие, усеяли площадь в сотни квадратных метров осколками своих боевых частей Мк84, в то время как ударная волна сровняла с землёй старые стены. Осколки изрешетили опрокинутые УАЗы, развалившиеся дома и поверженных людей.

После того как отгремели взрывы, стрелок и корректировщик ещё несколько минут внимательно смотрели в свою оптику.

Но смерть посетила эти руины с абсолютной окончательностью.

— И вот опять Б-52 случайно сбросил пару бомб посреди ничего. Наверняка аварийная ситуация, нехватка тяги в разрежённом горячем воздухе или типа того, — беззаботно поразмыслил вслух корректировщик и перешёл на английский. — АВАКС, подтверждаю прямое попадание. Выживших нет... Не за что. Можете сказать, есть ли в этом районе движение противника? — Прошло несколько минут, прежде чем он получил ответ. — Спасибо. Конец связи. — Корректировщик с наслаждением крякнул, потягиваясь. — Всё тихо. Ещё шесть часов.

Потом стемнеет, и они смогут уйти. Марш-бросок, полёт на вертолёте. А на базе их ждут душ, горячая еда и кровати. И через неделю их командировка закончится.

— Ты ведь на самом деле не умеешь радоваться, да? — спросил корректировщик, так как стрелок ничего не ответил. — Даже тёплой и мягкой коже Моники.

— Я радуюсь, — отозвался его товарищ. — Настолько, насколько могу.

— А сам в это время думаешь только о продлении контракта. Несмотря на Монику.

Прошло некоторое время, прежде чем стрелок ответил.

— Я ничего не умею, кроме этого, — произнёс он.

Глава 2

Ранний вечер опустился на казарму. Было тепло, дул лишь лёгкий ветер, и весенняя погода предстала во всей красе. Уже весь день повсюду царила какая-то непринуждённая расслабленность, и все суровые парни из Коммандо специальных сил Бундесвера невольно и украдкой улыбались. Гауптфельдфебель Дирк Кеплер лично не особо понимал эту расслабленную безмятежность, но она ему почему-то нравилась. Вероятно, потому, что она смягчала его недовольство, не отпускавшее его уже несколько недель.

*****

По возвращении с последнего задания, на пути от посадочной площадки к бараку, Кеплер проходил мимо американского грузовика. Его переутомлённый водитель не заметил его и тронулся с места. При этом его нога соскользнула со сцепления, грузовик резко рванул вперёд, и его бампер настолько жестоко ударил Кеплера в спину, что того отбросило на землю. Его тело тогда всё же среагировало и инстинктивно смягчило хотя бы сам удар при падении, как это бывало уже тысячи раз: Кеплер плавно сгруппировался и перекатился. И остался лежать. Он лежал, смотрел в искажённое ужасом лицо своего напарника, испуганно склонившегося над ним, и с непостижимым изумлением поражался тому, почему не может пошевелить левой рукой.

Всего несколько минут спустя всё снова пришло в норму, но к тому времени Кеплера уже отнесли в лазарет.

С тех пор он пережил настоящую одиссею. Прошёл месяц, но последствия случившегося всё ещё выводили его из себя. Его больше не допускали к боевым операциям. Сам он списывал этот сбой своей нервной системы на сочетание разрежённого воздуха, голода и нехватки движения. Однако врачи прицепились к его пониженной чувствительности. Кеплеру было на это плевать. Но его безмерно злило то, что, несмотря на множество анализов, они так и не смогли установить, что именно с ним произошло — и поэтому у него больше не было должности, и он не знал, как дальше сложится его служба в Бундесвере.

Врачи поступили правильно, он понимал, что отказ руки в бою мог подвергнуть опасности своих товарищей. И всё же он чувствовал себя отвратительно. Он был бойцом спецназа, пусть и со странным психическим отклонением, а теперь ещё и с дефектом нервной системы. Однако для государства он представлял ценность, но вместо того, чтобы починить его, врачи лишь проводили тест за тестом, в то время как в мире уже умели клонировать овец, и о заключённых зачастую заботились лучше, чем о солдатах. У Кеплера складывалось впечатление, что командование КСК просто опасалось того, что какой-нибудь оторванный от реальности политик мог бы придраться к его персоне — если бы вообще о нём узнал — когда в очередной раз пришло бы время покритиковать Бундесвер в целом и КСК в частности.

Кеплер любил свою профессию и свою работу. Он не знал ничего другого и не умел ничего другого. В гражданской жизни он мало на что рассчитывал. Поэтому он, не раздумывая, подал рапорт о продлении контракта, ещё находясь в госпитале Бундесвера в Кобленце, пока медики продолжали его мучить. Он рассчитывал на шанс остаться в КСК хотя бы в качестве инструктора. Во время своей первой командировки в Афганистан, в битве за Кора-Бора на востоке страны, он стрелял настолько блестяще, что после этого его сразу же хотели отправить инструктором в Гус-Бэй. Тогда он отказался. Теперь же, будучи инвалидом, у него не было выбора.

Вот уже пять дней он снова находился в Кальве и был готов принять любую должность, в крайнем случае даже оседлать офисный стул, лишь бы ему позволили остаться в КСК. Главное, чтобы он мог и дальше хотя бы тренироваться с товарищами в стрельбе и рукопашном бое.

*****

Когда Кеплер, выходя из тира, увидел целенаправленно идущего к нему командира роты, на него внезапно вновь накатило то гнетущее чувство, которое он весь последний час пытался вышибить из себя стрельбой. С застывшим, словно маска, лицом майор Хебнер повёл его к кабинету командующего КСК.

Бригадный генерал фон Бутлер принадлежал к старинному воинственному дворянскому роду, выглядел как утончённый аристократ старой школы и был решительным офицером.

— Здравствуйте, Кеплер, — сухо поприветствовал он.

Кеплер отдал честь.

— Здравия желаю, господин бригадный генерал.

— Ваше медицинское заключение пришло. Садитесь.

Кеплер сел и напряжённо посмотрел на бригадного генерала. Майор Хебнер грузно опустился на второй стул и устремил неподвижное лицо и пустой взгляд в окно. У Кеплера внутри всё похолодело.

— Вас комиссуют, — по-деловому холодно перешёл к сути фон Бутлер.

Кеплер ошеломлённо уставился на него.

— Мне нельзя даже подметать вертолётную площадку? — потребовал он ответа. — Что это за игры? Шесть лет вы проедали мне плешь, что я наш лучший эксперт по рукопашному бою и снайпер, вы так рвались задействовать меня для тренировок в Канаде — а теперь вдруг расхотелось?

— Дирк, — начал фон Бутлер примирительным тоном, — из-за вашей болезни мы не имеем права допускать вас к оружию, а для любой другой деятельности вы слишком квалифицированы. — Он предвидел возражение и поднял руку, заставляя Кеплера замолчать. — И мы не можем понизить вас в звании только ради того, чтобы оставить, или специально для вас создать новую должность.

По крайней мере, он не стал добавлять, что всё это было не его решением. Кеплер поднялся так резко, что опрокинул стул.

— Я думал, мы все тут боевые товарищи, но здесь всё стало так же, как и везде, — злобно прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Теперь у меня у самого больше нет желания оставаться в этой конторе. Вы предатели. — Он перевёл дух. — Тогда я ухожу немедленно, у меня остался месяц отпуска. Вы мне его подпишете, потому что я хочу отгулять его прямо сейчас. Подготовьте мои документы так, чтобы мне оставалось только поставить подпись. Я хочу получить все доплаты и компенсации, какие только возможны. — Он пренебрежительно козырнул. — Господин бригадный генерал.

Не дожидаясь разрешения идти, он развернулся и зашагал к двери. Открывая её, он краем глаза заметил, как Хебнер поднялся со стула.

— Кеплер, подождите, — окликнул фон Бутлер. — Если вам что-нибудь понадобится, моя дверь для вас всегда открыта.

— Могли бы оставить эту фразу при себе, — сдавленно ответил Кеплер и вышел.

Он услышал позади себя шаги, но пошёл дальше. За его спиной закрылась дверь.

— Дирк, подожди, — окликнул Хебнер. Кеплер остановился. Майор обошёл его, встал прямо перед ним и посмотрел ему в глаза. — Пожалуйста, не рассказывай об этом в казарме, — просящим тоном начал он. — И... я правда сделал всё, что мог...

Кеплер подавил свой гнев. Хебнер не хотел разрушать внутренний покой в роте, потому что, в первую очередь, напарник Кеплера никогда бы не простил КСК такого обращения с ним.

— Хорошо, — пообещал Кеплер. Внезапно он почувствовал ком в горле и с трудом сглотнул. — А ты пропусти мой рапорт о продлении через шредер.

Произнести эту фразу было самым тяжёлым поступком из всего, что он когда-либо совершал в своей жизни.

Глава 3

Кеплер вернулся в тир и получил свой личный пистолет. Несмотря на его душевное состояние, магнитные мишени фиксировали почти исключительно попадания в десятку. Но даже после часа непрерывной стрельбы знакомое чувство дома так и не вернулось.

*****

Кеплер не хотел идти к сослуживцам, он пока не мог. Не переодеваясь, он поехал на такси в Штаммхайм. Этот район Кальва находился неподалёку от Шварцвальда, и запах пробуждающегося леса немного смягчил глухую злость Кеплера. И — постепенно ему снова захотелось ощутить тёплую и мягкую кожу Моники, о которой упоминал его напарник.

Кеплер не видел её несколько месяцев. Он лишь однажды позвонил ей из Кобленца и рассказал о своей проблеме. Он хотел увидеться с ней только тогда, когда прояснится его будущее. Что ж, теперь оно наконец-то прояснилось. Даже если Кеплер по-прежнему понятия не имел, что ждёт его в гражданской жизни. И так же не знал, что будет дальше с Моникой.

Их отношения были свободными. Даже когда Кеплер находился на базе, они виделись только по выходным, и это устраивало обоих. Монике казалось волнительным встречаться с бойцом элитного подразделения, и её никогда не беспокоило то, что они так редко могли быть вместе. Совсем наоборот: именно из-за того, что у Кеплера было мало времени, каждая их встреча становилась для обоих захватывающей и насыщенной. В этих отношениях Кеплер был счастлив — в своём понимании этого слова. Однако в последнее время Моника всё чаще морщила свой хорошенький носик из-за того, что после двенадцати лет в армии он был всего лишь унтер-офицером. Его жалованье казалось ей слишком маленьким, как и его положение в обществе.

*****

Кеплеру не нужно было звонить в дверь, у него были свои ключи от подъезда и от квартиры Моники.

Она казалась пустой. Затем Кеплер услышал голоса из спальни. Он направился туда. На пороге он остановился. Вместо одного ожидаемого человека в комнате находились двое. Одной была Моника, другим — мужчина из круга её друзей, с которым Кеплер был шапочно знаком. Он работал в пожарной охране, но то, чем они с Моникой сейчас занимались, не имело ничего общего с тушением пожаров; принципиально это занятие служило сохранению человечества как биологического вида. Хотя Кеплер не предполагал наличия подобных мыслей у этой парочки.

— Жаркое дело, — сказал он. Движения и стоны резко прекратились, и оба испуганно подняли глаза. — Для вас в буквальном смысле, — добавил Кеплер. — Продолжайте, я ухожу.

Он вернулся в коридор. Там он попытался подавить пустоту, которая внезапно начала расползаться у него внутри. Затем его на мгновение позабавил страх, мелькнувший в глазах любовника Моники. Он покачал головой, прошёл на кухню и порылся в ящике, пока не нашёл пакет из Альди.

Когда он вышел из кухни, Моника стояла, прислонившись к дверной коробке спальни. Она казалась более собранной, чем её любовник, и смотрела на Кеплера с вызовом. На ней был халат, руки были скрещены на груди, и вместо того, чтобы уйти с дороги Кеплера, она ждала.

Он догадывался, чего именно. Поэтому он поспешил собрать те немногие вещи, которые принадлежали ему. Упаковав в пакет зубную щётку, бритву и немногочисленное бельё, он снял ключ Моники со своей связки и положил его на столешницу. После этого он направился к двери.

Моника мысленно полностью настроилась на атаку и ждала лишь слова упрёка. Всё это время она гневно наблюдала за Кеплером. Увидев, что он собирается уйти без единого слова, она не выдержала.

— Сам виноват, — высказала она своё мнение о том, кто нёс ответственность за эту катастрофу. — Ты неделями не даёшь о себе знать! И вообще, как давно ты уже вернулся в Кальв?

Кеплер пожал плечами, он пытался ей это объяснить.

— Окей, — произнёс он, да и что ещё он мог сказать?

Моника ухватилась за это.

— Окей? Окей? Ты рассказываешь мне, как я тебе нравлюсь... — Она посмотрела на него с чувством праведного гнева и упёрла руки в бока. — А теперь ты просто говоришь, — её голос поднялся на октаву, — о-кей!?

— Это не я трахался на стороне, — по-деловому напомнил ей Кеплер. Он криво усмехнулся. — Мне возместить вам презерватив, или чего ты сейчас от меня хочешь?

Эта попытка осадить её не сработала даже на секунду.

— Если ты сам меня к этому подталкиваешь, то тебе и нести последствия! — гневно сообщила ему Моника.

— Феноменально, — отозвался Кеплер, которого всё это начало понемногу забавлять.

— Что? — ответила Моника, теперь уже сбитая с толку, но всё ещё на повышенных тонах.

— Твой бесподобный дар констатировать очевидное, — пояснил Кеплер. — Я как раз и несу последствия.

Это немного поубавило Монике пылу.

— И сколько же мне нужно было тебя ждать? — язвительно спросила она.

— Да ради бога, ты могла вообще не ждать, — ответил Кеплер. — Я же тебе объяснял... — Он осёкся. — Почему ты просто не отправила СМС, что хочешь расстаться? Узнать об этом вот так — как-то тягостно.

Моника смотрела на него растерянно и подавленно, от её самоуверенности не осталось и следа. Для Кеплера теперь не существовало ни её самой, ни их отношений.

*****

Поскольку Кеплер с юности привык обрывать связи, на следующий день он оказался способен рассказать товарищам, что добровольно уходит из армии из-за паралича.

Ему не пришлось часто повторять эту ложь, Хебнер облегчил задачу ему и его товарищам: он уйдёт в течение четырёх дней.

Он стиснул зубы, делал вид, что всё в порядке, и последние дни тренировался со своей ротой. Но по вечерам он уединялся и готовил своё снаряжение к продаже. Своё личное оружие бойцы КСК покупали в частном порядке, а после увольнения продавали его своим преемникам. Деньги Кеплера не волновали, и мысль о том, что у него больше не будет Глока и Г36С, злила его. Тем не менее он старательно приводил оружие в порядок. Он не мог обмануть товарищей только из-за того, что так поступили с ним.

*****

Прощальная церемония в баре базы превратилась в шумный праздник; кроме проституток, Хебнер разрешил всё.

Праздновала почти вся база. Прощальную речь произнёс командир взвода. Лейтенант вложил много сил в её содержание, а двое парней из роты Кеплера подготовили слайд-шоу о нём. После речи лейтенант торжественно вручил ему свидетельство об увольнении и подписанную всеми товарищами памятную фотографию, которую Кеплеру было запрещено кому-либо показывать в течение ближайших десяти лет.

*****

Два дня спустя, когда Кеплер отоспался после попойки, он самым ранним утром покинул Кальв со своим рюкзаком, в который были запиханы все его пожитки. Бундесвер на прощание оплатил ему билет второго класса на поезд, и через несколько часов он уже был в Штайнфурте.

Глава 4

Дверь дома, в котором вырос Кеплер, открыла крошечная, изящная женщина с ярко-зелёными глазами.