Последняя песнь бабочки

Глава 1

Поручение

Оторвавшись от чтения последних донесений, титулярный советник[2] Клим Пантелеевич Ардашев поднялся из-за стола и, подойдя к высокому окну, продышал в ледяных узорах небольшой кружок. За стеклом простиралась Дворцовая площадь. Залитая холодным светом мартовского солнца, она казалась огромной столешницей, застеленной свежей скатертью. Неправдоподобно белый, спрессованный до твёрдости камня снег слепил глаза, а в морозной дымке исполинская громада Зимнего дворца выглядела нежилой и мрачной. Александровская колонна отбрасывала острую тень, точно застывшая стрелка сломанных часов. Редкие фигурки прохожих, закутанные до самых глаз, торопливо пересекали площадь, утопая в облачках собственного пара, а единственным звуком, пробивавшимся с улицы, был глухой скрип полозьев пролетавших изредка саней. Первый весенний месяц уже наступил, но, несмотря на это, весь Петербург сковал лютый мороз, и улицы почти обезлюдели.

Неожиданно в дверь кабинета постучали, она отворилась. На пороге возник секретарь министра иностранных дел.

– Клим Пантелеевич, его высокопревосходительство вас ожидает, – сообщил он.

Ардашев молча кивнул, одёрнул форменный сюртук и проследовал за коллегой.

Миновав несколько гулких лестниц и коридоров, он вошёл в просторную приёмную. На строгих креслах, поставленных вдоль одной стены, в почтительной тишине сидели посетители. Один из них, отставной генерал от инфантерии, уже задремал, а его спутник, очевидно, сын, ждущий назначения по дипломатическому ведомству, вдруг выпрямился и с нескрываемым любопытством окинул взором Ардашева. Его взгляд задержался на крохотной алой розетке в петлице мундира чиновника по особым поручениям. «Это тот самый кавалер ордена Почётного легиона! – будто читалось на лице молодого человека, выражавшего почти мальчишеский восторг. – Именно о его мужественном поступке чуть более полугода назад писали все газеты!»[3]

Клим, привыкший к подобному вниманию, лишь сдержанно кивнул в сторону собравшихся и замер в ожидании секретаря, исчезнувшего за дверью. Так уж сложилось, что награда, полученная в прошлом году от французского правительства, для многих коллег являлась не только предметом уважения, но и источником молчаливой зависти.

Вскоре дверь отворилась, и Ардашева пригласили войти.

Клим впервые оказался в самом сердце ведомства, которому служил верой и правдой уже четвёртый год. Просторный кабинет тонул в торжественном полумраке, едва разгоняемом светом из двух исполинских окон, выходивших на Певческий мост. Портреты государей в тяжёлых золочёных рамах украшали стены. За массивным письменным столом из карельской берёзы под ликом Николая II восседал действительный тайный советник[4] князь Родион Константинович Рязанов – Дашков – старик с седой, ещё сохранившей густоту головой и такими же побелевшими усами. Лёгкая полнота его не портила, а лишь добавляла внешнему облику основательности и доброты. Князь был облачён в повседневный, расшитый золотом вицмундир, на котором тускло поблёскивали звёзды высших орденов империи. Хотя на этот пост он был назначен молодым российским самодержцем всего семнадцать дней назад, в его осанке не было ни тени неуверенности. От него исходила спокойная, весомая власть человека, привыкшего вершить судьбы не только людей, но и государств.

– А вы возмужали, Клим Пантелеевич, – проговорил министр и, протянув руку, предложил подчинённому сесть.

Ответив на рукопожатие, Ардашев разместился напротив.

– Сколько мы с вами не виделись?

– Два года, ваше высокопревосходительство, – поднимаясь, уточнил Клим.

– Сидите-сидите! – махнул рукой князь. – А я, знаете ли, очень рад за вас. Вы уже не только кавалер ордена Почётного легиона, но и титулярный советник. Вижу, что не просто идёте, а бежите по карьерной лестнице. Но ведь заслужили!

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.

– Чего уж там! – вновь махнул рукой глава внешнеполитического ведомства. – Я ведь не просто так вас на разговор вызвал. Прежде всего спасибо вам, что мои отношения с Паулиной фон Штайнер остались между нами. Теперь-то я могу сказать вам, что она сообщала мне о всей закулисной политике Вены. Приёмы, которые баронесса устраивала в своём особняке после смерти мужа, посещала вся верхушка австро-венгерского правительства. Но после моего возвращения в столицу и последующего назначения послом в Берлин мне пришлось с ней расстаться. И пока моя кандидатура на пост министра рассматривалась, я, по понятным причинам, не мог даже писать ей. Словом, жизнь нас разлучила, и я надеялся, что это временно. Хотя, признаться честно, стал уже забывать о её существовании, а вот сегодня получил отчёт консула в Ницце. В нём среди разного рода новостей сообщается, что четыре дня назад в сквере бульвара Карно[5] на одной из скамеек обнаружен труп баронессы Паулины фон Штайнер. Она задушена шёлковым чулком. Сюрте[6] ведёт дознание. Постарайтесь как-нибудь втереться к ним в доверие и хоть что-нибудь узнать о ходе расследования. Я понимаю, что это сложно, но другого выхода у нас нет. Да и кандидатуры лучше вашей отыскать в министерстве трудно. – Князь помолчал немного и добавил: – Я боюсь, что её смерть – расплата за сведения, которые она передавала мне. Ведь доказать, что она действовала во вред Австрии, практически невозможно. Любой мало-мальски грамотный адвокат сумел бы оправдать её в суде. Поэтому убийство – простой и быстрый способ свести с ней счёты. Конечно же, удобнее всего это сделать в третьей стране, например во Франции. Тогда и тень подозрения не упадёт на Эвиденцбюро[7]. Поскольку вы давно осведомлены о моих прежних отношениях с покойной, то вам, как говорится, и карты в руки. Поезжайте в Ниццу и проведите собственное расследование гибели Паулины. Возможно, вам удастся установить мотив преступления и понять, кто к нему причастен. Злодея, ясное дело, поймать почти невозможно, но чем чёрт не шутит? Вдруг удастся? Словом, попытайтесь, Клим Пантелеевич, пролить свет на это происшествие.

– Сделаю всё возможное, ваше высокопревосходительство.

– Вот и отлично. Сие поручение имеет высшую степень секретности. О сути вашего задания не должен знать даже ваш непосредственный начальник Клосен-Смит. Павел Константинович лишь обязан снабдить вас билетами, деньгами и заграничным паспортом. Час назад я уже велел ему всё приготовить. Зайдите к нему. Отправитесь первым классом. Я велел выкупить для вас двухместное купе, чтобы не докучали попутчики.

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.

– Пустяки. В Ницце, как я понимаю, вы никогда раньше не бывали?

– Нет, не доводилось.

– Сейчас там хорошо, тепло, камелии цветут и мирты, – задумчиво проговорил Рязанов-Дашков. – Поедете как обычный отдыхающий. Профессия у вас имеется – переводчик восточных языков Азиатского департамента МИД России. Так и представляйтесь нашим соотечественникам. В городе остановитесь в той же гостинице, где жила баронесса, – в отеле «Сюисс». Возможно, это поможет вам что-нибудь выяснить. Здание расположено у подножия Замкового холма, прямо над набережной Миди, с видом на залив Ангелов. Это буквально в пяти минутах ходьбы от начала бульвара Карно и района порта. Номер вам забронируют сегодня же. Наш консул окажет вам всестороннюю помощь. Обращайтесь к нему, когда посчитаете нужным. Однако учтите, что он также не будет осведомлён о сути вашей командировки. Отчёт по поездке предоставите непосредственно мне. Есть ли у вас вопросы?

– Нет, ваше высокопревосходительство.

– Ну что ж, тогда с Богом! – выговорил министр и протянул руку подчинённому.

Ответив на рукопожатие, Клим слегка поклонился и покинул кабинет министра.

Глава 2

Лазурный Берег

Ницца лежит у подножия отрогов Приморских Альп, закрывающих её с севера, востока и запада; перед ней расстилается лазурное море… Какая дивная красота! Не налюбуешься на эти горы, по которым лепятся виллы, окружённые апельсинами и лимонами.

Вечером того же дня чиновник по особым поручениям покинул Петербург. Без всякого сожаления он расстался не столько с городом, сколько с надоевшей канцелярщиной министерства.

Варшавский вокзал шумел, свистел и чадил. Под стеклянными сводами клубился пар, лязгали сцепки, кричали носильщики, и всё это сливалось в единый тревожный гул. Климу предстояло одолеть три тысячи восемьсот пятьдесят вёрст – путь, казавшийся на карте прямой линией к морю и солнцу, а на деле предполагавший череду пересадок, таможенных формальностей, смену колеи и бесконечную вагонную тряску. Маршрут протянулся длинной ниткой: Петербург – Берлин – Париж, далее на юг Франции через Марсель, затем вдоль побережья: Тулон, Канны и, наконец, – Ницца.

В составе поезда на Берлин шло несколько международных спальных вагонов. Как раз в одном из них и путешествовал российский дипломат. Красное дерево, латунные ручки, ваза с искусственными цветами, лампа под зелёным абажуром и откидной столик с графином и двумя стаканами – обязательные атрибуты комфорта, предоставляемого роскошными «Wagons-Lits»[8]. Второе место было выкуплено министерством, и потому курить Ардашев мог свободно, не боясь причинить неудобство попутчику.

Едва состав потянулся прочь от дебаркадера, как вагонный лакей принёс чай.

В подстаканнике подрагивала ложка, а за окном мелькали жёлтые глаза семафоров и стрелочные огни, вспыхивающие на переездах то красным, то зелёным светом.

Ардашев проголодался и решил поужинать. Для этого пришлось миновать три раскачивающихся узких перехода.

Вагон-ресторан поражал богатством отделки. Всё тот же мягкий свет лился из-под настенных ламп, отражаясь в полированных панелях из палисандра. На столах, покрытых белоснежными крахмальными скатертями, тускло поблескивало тяжёлое серебро и переливался гранями хрусталь. В отражении на тёмном стекле проплывали редкие огни одиноких станций, и лишь мерный стук колёс напоминал, что этот островок цивилизации мчится сквозь холодную русскую ночь.

Пассажиры заполнили зал едва ли на треть. Выбрав столик у окна, Клим опустился в кресло.

Официант, до этого занятый другими посетителями, подошёл как раз в тот миг, когда Ардашев изучал меню, вставленное в массивную бронзовую подставку.

– Что желаете-с?

– Салат паризьен для начала. Затем – филе судака женуаз.

– Прекрасный выбор. К рыбе изволите сухое белое? Могу порекомендовать шабли, – привычно предложил лакей.

– Нет. Принесите бокал красного бургундского. Если найдётся вольне – отлично.

Взгляд официанта на миг застыл: «Заказать красное к рыбе – ошибка дилетанта. Но вольне?.. К соусу женуаз?..» Вдруг в голове всё мгновенно прояснилось: «Конечно же, всё дело в рецептуре! Ведь женуаз варят на насыщенном красном вине. Этот господин подобрал напиток именно к нему – так поступают лишь истинные гастрономы. К тому же большинство красных вин своей терпкостью просто задавили бы нежного судака, оставив во рту металлический привкус. А вольне… оно другое. Знаменитая шелковистая мягкость не станет спорить с рыбой, а тонкий ягодный вкус идеально поддержит винную основу блюда, создав полную гармонию. Какое тонкое понимание… Редко встретишь такого гурмана».

– Сию минуту, сударь, – произнёс он с почтением и бесшумно удалился.

Ардашев позволил себе откинуться на спинку кресла. Этот маленький диалог доставил ему мимолётное удовольствие. Разбираться в деталях – главное в его профессии.

Салат оказался хрустящим и свежим, с тонкой солёной нотой анчоуса. А затем принесли судака. На белоснежной тарелке лежало нежное филе, почти полностью скрытое под густым тёмно-рубиновым соусом, источавшим терпкий аромат. Рядом с ним в бокале искрилось вино чуть более светлого оттенка.

Первый глоток оправдал ожидания – чувствовался аромат красных ягод и лета, его благородная лёгкость не спорила с нежностью судака, а лишь тонко оттеняла насыщенность винного соуса.

Этот безупречный ужин стал коротким, но приятным антрактом в долгой дороге.

Отказавшись от десерта, Ардашев поймал взгляд официанта и жестом попросил счёт. Расплатившись, он направился к выходу.

Вернувшись в купе, Клим закурил. Снаружи стояла студёная хмарь. Колёса отбивали неумолимый ритм, унося титулярного советника всё дальше на запад, навстречу чужой земле и загадочной смерти баронессы фон Штайнер.

На границе поезд встал надолго. На станции чиновники, сменяя друг друга, проверяли паспорта, таможенные декларации и пломбы на багажах. Потом случилось то, что всегда напоминало о расстоянии между Россией и Европой не только вёрстами, но и устройством мира: смена колёсных пар. Состав загнали в павильон и подняли. Железо загрохотало, и под полом купе пассажиры услышали тяжёлый скрежет, будто вагоны переставляли на полозья[9].

Затем паровоз вновь покатил по рельсам, таща за собой пассажирскую стальную гусеницу.

К утру показались аккуратные станции, ровные ряды клёнов и первые пригородные трубы – это был Берлин. Тут пришлось сделать пересадку на парижский экспресс. Состав поменялся на европейский. В нём уже не было прежней тяжёлой роскоши, но и комфорта не убавилось.

Знакомый Ардашеву Гар-дю-Нор[10] возник неожиданно. Здесь, как и прошлым летом, чувствовалось влажное дыхание толпы, слышались крики носильщиков и раздавался характерный стук багажных тележек. Тускло светили газовые фонари. Под сводами железных ферм, удерживающих прочное стекло, всё так же висел полумрак, и большие часы показывали десять тридцать пополудни. Каменные богини выстроились по краю фасада здания и взирали на пассажиров с прежним высокомерным презрением. Ардашев успел подкрепиться бутербродами и выпить кофе в буфете перед посадкой на поезд, идущий на юг.

К рассвету за окном сменился пейзаж. Мелькнул портовыми кранами Марсель, и вдоль берега побежала серо-голубая полоса воды. Он распахнул окно, и в купе ворвался свежий морской воздух… Потом показался Тулон, а за ним – сонные курортные Канны. Уже виднелись виллы из белого камня на склонах в окружении пальм.

Наконец стальной гигант, тяжело дыша и подрагивая на тормозах, вполз под стеклянный навес Центрального вокзала. Яркое солнце заливало платформу теплом и светом.

Ардашев сошёл на перрон и на секунду остановился: после русской студёной зимы климат Ниццы показался райским.

Носильщик донёс чемодан до биржи фиакров, и кучер первого в очерёдности экипажа принял багаж, закрепил его на задке и запрыгнул на козлы.

– Куда, месье? – осведомился возница.

– Отель «Сюисс», набережная Миди, – ответил Клим на французском.

– Хорошо, месье.

Карета вскоре выкатилась на знаменитую Английскую набережную. Взгляду Ардашева открылась вся её полуденная роскошь: величественная линия четырёх- и пятиэтажных зданий – белоснежные фасады роскошных отелей и частных вилл, украшенные лепниной, коваными решётками балконов и полосатыми маркизами над окнами. За зеркальными стёклами виднелись интерьеры дорогих магазинов и ресторанов, чьи террасы уже выставили на улицу. Под высокими кронами пальм неторопливо катился вагончик конки, а изящные фиакры, позвякивая бубенцами, обгоняли его с двух сторон. По широкому проспекту фланировала праздная, уверенная в себе публика: дамы в светлых весенних туалетах под ажурными парасолями, господа в котелках, лениво постукивающие тростями по камню, и гувернантки, строго следующие за своими смеющимися воспитанниками.

Фиакр, миновав оживлённую часть променада, свернул к восточной оконечности и остановился у отеля «Сюисс», примостившегося на самом скалистом уступе, откуда залив Ангелов открывался как на ладони. Возница соскочил с козел, сноровисто отвязал от запятков чемодан Ардашева – из тёмной воловьей кожи, со сверкающими латунными замками знаменитой парижской фирмы «Луи Вюиттон» – и передал подоспевшему служащему в тёмно-зелёной ливрее. Лакей тотчас распахнул перед гостем двери, и будущий постоялец шагнул в прохладу просторного холла, отделанного светлым мрамором.

– Ардашев, – коротко представился он у стойки, предъявляя паспорт. – Для меня забронирована комната.

– Какого числа?

– На днях…

– Хорошо, месье. Одну секунду, я проверю.

Портье открыл книгу бронирования номеров и почти сразу нашёл нужную фамилию.

– Да, вы совершенно правы. Сколько дней планируете находиться у нас?

– Как понравится, но пока готов оплатить за неделю.

– Хорошо. В отеле завтрак и ужин – табльдот[11]. Сутки – двадцать франков.

– Прекрасно, – проговорил Клим.

Он достал бумажник и отсчитал сто сорок франков, выложив на полированное дерево конторки хрустящую синюю сотню и два увесистых золотых наполеондора. Портье услужливо выдал ключ, и спустя минуту носильщик доставил багаж Ардашева в номер. Получив щедрые чаевые, лакей удалился.

Жильё оказалось просторным и светлым: высокая кровать под белоснежным покрывалом, письменный стол из ореха и пара кресел. Но всё внимание приковывало высокое, почти до пола, распахнутое французское окно. Оттуда доносился шум прибоя и тянуло свежестью.

Клим быстро разобрал чемодан, и вещи перекочевали в платяной шкаф. Приведя себя в порядок, дипломат решил, что не мешает полюбоваться ослепительной лазурью залива.

Он закрыл номер и вышел на террасу, где собралась респектабельная публика. Ардашев слегка поклонился отдыхающим и, выбрав свободный столик, заказал чашку кофе. Выкурив папиросу, он перевёл карманные часы на местное время и огляделся. С ним соседствовала весьма примечательная пара: пожилой господин в пенсне с седыми усами и бородкой клинышком. Рядом с ним – молодая дама лет двадцати. Клим не мог не отметить её строгую, интеллигентную красоту. Безупречный крой её светлого платья говорил о последней парижской моде, но во всей её сдержанной манере не было и тени курортного кокетства. Она держалась с простым достоинством, и эта внешняя строгость лишь подчёркивала очарование её серых глаз, наполненных той редкой русской глубиной, в которой читались и ум, и характер, и затаённая печаль.

Внезапный порыв ветра, налетевший с моря, сбросил со стола её лёгкий шёлковый шарф, и он упал прямо к ногам Ардашева. Клим тотчас подобрал его.

– Позвольте, мадемуазель, – сказал он по-французски, протягивая ей лёгкую ткань.

Девушка подняла на него слегка удивлённый взгляд.

– Спасибо, месье, – ответила она с безупречным парижским произношением, но в голосе её слышались русские нотки.

Её спутник с интересом взглянул на Ардашева.

– Благодарю вас, сударь, – сказал он уже по-русски. – Альберт Карлович Ленц. А это моя дочь Вероника.

– Клим Пантелеевич Ардашев, – представился Клим, слегка поклонившись. – Приехал из Петербурга.

При упоминании столицы лица отца и дочери оживились.

– Выходит, земляки. Какая приятная неожиданность, – улыбнулся старик. – Мы здесь проводим зиму. Врачи настоятельно рекомендовали Веронике этот климат.

Барышня лишь сдержанно кивнула.

– Профессор Ленц? – переспросил Ардашев, и в его памяти тотчас всплыло имя светила психиатрии, к которому обращались за консультациями самые влиятельные люди столицы. – Невероятно. Читал ваши статьи в «Медицинском вестнике». Для меня большая честь познакомиться с вами.

– Право, не стоит уделять мне столько внимания, – вежливо остановил его Альберт Карлович. – Здесь я не профессор, а лишь отец, оберегающий своё единственное сокровище. Вы позволите пригласить вас за наш столик? Разговор с соотечественником – редкое удовольствие.

– Благодарю вас, – произнёс Ардашев, усаживаясь напротив Вероники. – Поразительный контраст с Петербургом. Там привыкаешь к полутонам, а здесь всё такое яркое, броское, кричащее.

Профессор снял пенсне и задумчиво протёр стёкла.

– Броское… Пожалуй. Эта вечная игра солнца и воды, эта внешняя лёгкость бытия усыпляют бдительность. Заставляет думать, что всё так же просто и ясно, как этот вид на море. А это опасное заблуждение.

Вероника, до этого молча смотревшая вдаль, тихо добавила:

– Здесь просто не принято смотреть себе под ноги.

Ардашев по-новому взглянул на неё. В нескольких простых словах она сформулировала то, что он сам лишь смутно ощущал, – сознательное бегство этого блестящего общества от всего тёмного и сложного. Какая точность и глубина для столь юного создания.

– Вы очень наблюдательны, Вероника Альбертовна.

– Моя дочь слишком много читает, – с тёплой усмешкой заметил Ленц, надевая пенсне. – Но позвольте узнать, Клим Пантелеевич, чем вы занимаетесь в Петербурге? Если, конечно, это не секрет.

– Я служу в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел. Переводчик восточных языков. Персидский, турецкий, арабский…

Лицо профессора выразило живой интерес.

– Вот как? Невероятно увлекательная профессия! Должно быть, требует колоссального терпения и совершенно особого склада ума. Вы прибыли сюда на отдых?

– Да. После долгой зимы начальство любезно предоставило мне отпуск. Решил прописать себе немного солнца.

Ленц усмехнулся и, проведя рукой в сторону моря, заметил:

– Прописать себе немного солнца… Вы, Клим Пантелеевич, пошли по стопам доброй половины аристократов Петербурга. Я иногда ловлю себя на мысли, что мы не покинули пределов империи, а лишь переехали в её самую южную и солнечную губернию.

– Признаться, я и сам не ожидал услышать столько русской речи на набережной, – вежливо согласился Ардашев.

– О, это началось задолго до нас с вами, – с удовольствием продолжил старик. – Ещё покойная вдовствующая императрица Александра Фёдоровна, супруга Николая Павловича, открыла для света это место. Приехала сюда лечить слабое здоровье и положила начало. За ней потянулись и остальные – сперва робко, а потом целыми кланами. Аристократия, гвардейские офицеры на излечении после ранений, богатые купцы, литераторы… Все, кто мог себе позволить сбежать от столичной ледяной хмари. – Он сделал паузу, отпил глоток воды и продолжил уже более серьёзным, тихим тоном: – Но настоящий, неизгладимый след оставила, как это часто бывает, не радость, а трагедия. Вы, конечно, помните о кончине цесаревича Николая Александровича, старшего сына государя?

– Да. Это великое горе для всей России.

– Именно здесь, на вилле Бермон, он и скончался, – вздохнул Альберт Карлович. – И после этого Ницца для русского сердца стала не просто курортом, а местом священной памяти. Виллу государь выкупил, и на месте комнаты, где почил наследник, возвели часовню… А скоро, говорят, начнут строить и большой собор, под стать петербургским. Так что мы пустили здесь корни, глубокие и прочные. – Профессор снова обвёл взглядом террасу и добавил: – В городе есть русская библиотека, аптека, русские дантисты и врачи… Был даже печатный «Русский листок», но, увы, в прошлом году закрылся, и потому свежие новости мы черпаем либо из французских газет, либо от прислуги. К тому же петербургские газеты приходят с опозданием на пять дней. Всё это, однако, не мешает нашим соотечественникам с одинаковым пылом судачить о новых персонах на балу у княгини Юрьевской, заодно припоминая её прежнюю любовь с почившим в Бозе императором Александром II, и обсуждать новый закон в Государственном совете. Здесь, как в любом уездном городе, все друг друга знают, и новости распространяются быстрее, чем сирокко. Мы с Вероникой уже дважды присутствовали на этом великосветском празднике княгини, но, откровенно говоря, он ничем не отличался от тех, что мы видели в столице.

Он посмотрел прямо на Ардашева, и в его глазах блеснули умные, проницательные искорки.

– Так что, отдыхая от Петербурга, вы, по сути, приехали в его уменьшенную копию. С теми же интригами, но с лучшим климатом. Имейте это в виду. Полагаю, вы остановились у нас? – спросил профессор, кивнув на дверь отеля. – «Сюисс» – приличное место. Без излишней шумихи.

– Только что заселился.

– Вот и славно! Надеюсь, мы ещё не раз увидимся, – сказал Ленц, поднимаясь.

– Всенепременно, – вставая, отозвался Ардашев.

– Тогда до встречи!

– Честь имею кланяться!

Когда Ленцы скрылись за дверью, Клим заказал ещё одну чашку кофе и закурил папиросу.

С моря дул тёплый ветер. Чайки, привыкшие к людям, разгуливали между стоящими в кадках померанцевыми деревьями словно голуби и с любопытством поглядывали на отдыхающих.

Клим затушил папиросу, оставил на столе франк и, глянув на часы, в задумчивости покинул террасу. Весенняя идиллия приморского города никак не вязалась с жестоким убийством очаровательной австрийской аристократки, найденной на скамейке сквера всего несколько дней назад. Мысль, от которой он уже отвлёкся невинным разговором, вернулась с новой силой, стоило ему выйти на улицу: «Кому же помешала Паулина фон Штайнер?»