Приговор

Глава 1. На перроне

Иркутск, 29 марта 1917 года.

Утреннее марево стало понемногу расходиться. Снег, ещё не вывезенный с перрона и сложенный в большие прямоугольные кучи, от угольной пыли теперь казался серым, как тюремная стена.

Где-то далеко, почти у самого горизонта, на просветлённом небе тёмной кляксой вырисовывался дымный паровозный след. Поезд приближался и уже через несколько минут, сбросив скорость, медленно поравнялся с вокзалом и, издав последний вздох, замер. Из вагонов высыпались люди в арестантской одежде. Среди них был и невысокий, щуплого телосложения каторжанин. Он окинул взглядом вокзальные строения и почему-то сравнил их с шахматными фигурами. Расположенные по краям двухэтажные здания напоминали ладьи, а два шпиля на колоннах перед главным входом, сошли бы, пожалуй, за слонов; одноэтажный зал ожидания в шестнадцать окон, протянувшийся во всю длину, смахивал на стройный ряд пешек. Эту архитектурную идиллию портила лишь толпа людей, размахивающих красными флагами, с выведенными на них словами «Свобода» и «Демократия».

Всё происходящее казалось теперь каким-то нереальным сном.

Ещё месяц назад он отбывал наказание в тюрьме, именуемой Александровским централом. Опостылевшая за восемь лет заунывная песня с непритязательным мотивом всё сидела в голове и от неё, казалось, не было никакого избавления:

Таких, как он, приговорённых к пожизненному ношению кандалов, из Александровской тюрьмы прибыло двести сорок четыре человека. Амнистия Временного правительства дала свободу не только политическим заключённым, но и уголовникам. Тут главное было правильно воспользоваться моментом. И многие своего шанса не упустили.

Сбившись в кучку, освобождённые с недоверием и опаской глядели, как их приветствуют те, кто скоро вновь станет их жертвами. Но это произойдёт позже, а пока прибывшие казались кроткими и невинными овечками, пострадавшими от полицейского и судейского произвола. На них смотрели с сочувствием. Члены Комитета помощи амнистированным выдавали каждому по ведомости деньги, снабжали одеждой, кормили и устраивали на ночлег. Те же, кто не хотел оставаться в Иркутске, могли проследовать дальше по железной дороге до самого места назначения в вагонах 2-го и 3-го классов совершенно бесплатно. Для этого нужно было лишь зарегистрироваться и получить билет. Именно так он и решил поступить, а не оставаться в городе.

Неожиданно к нему подошла совсем юная барышня. От неё пахло весной – давно забытым запахом мимозы и тюльпанов. А может, это ему просто показалось? Ведь, начиная со своего ареста, – тогда, в уже далёком 1909 году – он не держал за руку ни одну женщину. Да что там! Даже женщин-арестанток он видел всего два или три раза. Голова начинала понемногу кружиться, и, чтобы не упасть, он на миг закрыл глаза.

– Вам плохо? – послышался беспокойный вопрос.

– Нет, напротив, хорошо, как никогда, – улыбнулся он и спросил: – Как вас зовут, сударыня?

– Елена, – вымолвила она почти шёпотом.

«Значит, мать её кличет Леночкой, Ленусей и, возможно, Алёнкой, – подумал он. – Если у меня будет, когда-нибудь дочь, я её так и назову. Очень ласковое имя».

– А чем, позвольте узнать, вы занимаетесь?

– Я окончила гимназию и хотела поступить на женские курсы, но партийная работа отнимает так много времени, что пока решила не торопиться.

«Господи, о чём она? о какой партийной работе говорит? Что они тут, на воле, совсем с ума сошли? Такой красавице надо детишек растить да суженого радовать ночами».

– А в какой же вы партии?

– В партии социалистов-революционеров. Но я придерживаюсь умеренного крыла, как и Александр Фёдорович.

– Кто, простите?

– Как? Разве вы не знаете? Ах да, – смутилась она и тут же пояснила, – Александр Фёдорович Керенский – новый министр юстиции.

– Кто бы мог подумать! – взмахнул руками он – Эсер и министр!

– А вы разве не социалист-революционер? А у меня отметка стоит, что вы политический узник и принадлежите к нашей партии.

– Так и есть. А удивляюсь я потому, что как-то странно получается: пока мы томились в застенках и гремели кандалами, другие уже верховодят. Разве это справедливо?

– Я не знаю, – девушка опустила глаза. – А вы давно в партии?

– Восемь лет…

– И с Марией Александровной Спиридоновой, верно, знакомы?

– Не без этого…так пару раз встречались.

– А вы не хотите выступить перед нашим активом? Я могла бы всё устроить.

– Простите, но для витийствований сейчас не лучшее время. Надо революцию защищать и не только в столице, но и в провинции. Потому и тороплюсь в Ставрополь, что на Кавказе.

– Хорошо, тогда пойдёмте вас покормят. Тут внутри вокзала всё уже приготовлено, не ресторан, конечно, но ничего. Суп с мясом, картофель, компот из сухофруктов…А потом вам надобно получить в кассе билет до места назначения. Назовёте свою фамилию кассиру. И вот, – она вынула из сумочки несколько банкнот, – возьмите, пожалуйста, это от меня лично. А как получите билет, вам выдадут ещё небольшую сумму на дорожное питание от нашего Комитета. Деньгами распоряжается вон тот товарищ. Видите? – И она указала на человека в боярке и пальто с собольим воротником.

– Нет-нет, я не возьму, – замотал он головой. – Ни в коем случае!

– Берите-берите. Вам они нужнее. Нас всех ждёт упорная борьба с наследием самодержавия. И такие товарищи, как вы поведут нас, неопытную молодёжь, за собой. – Она улыбнулась прекрасной, слегка стеснительной улыбкой и сунула деньги ему в карман.

«Господи-господи, прости мне все мои прегрешения, прости высокомерие и жадность, похоть и пьянство. Избавь меня от греха смертоубийства и воровства… А хочешь – забери у меня ещё десять лет жизни (я всё-таки, надеюсь, что после этого останется хоть год-два, правда?), но взамен подари любовь этой прекрасной нимфеи, этого чистого и неиспорченного создания, этого нежного цветка», – мысленно причитал он, дрожа, будто гимназист, впервые почувствовавший прикосновение обнажённого женского тела. Он впился глазами в черты юного лица и мысленно обнимал её плечи, руки, стан… Только Создатель остался глух к его молитве. Не обращая больше на него внимания, девушка развернулась и поспешила в сторону следующего, только что освободившегося, каторжанина с таким же блуждающим по перрону взглядом. «Ну что ж, раз Ты отверг меня, тогда я обращусь к Твоему заклятому врагу…И я уверен – Князь Тьмы услышит меня!».

Его рука сама опустилась в карман и, скомкав в нём только что подаренные ассигнации, выбросила их в грязную, пахнущую дёгтем лужу. «Ничего, обойдёмся», – прохрипел он сквозь зубы и, едва передвигая ноги, будто скованные полупудовыми кандалами, поплёлся к вокзальным дверям.

Глава 2. В застенке

Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к «социальной революции» – на самом деле это путь к анархии, к гибели….

Ставрополь, губернская тюрьма, 1918 год.

Вода собиралась на стенах большими серыми каплями, похожими на беременных пауков. Пробираясь между трещинами кирпичной кладки, она сбегала на грязный пол маленькими кривыми ручейками и образовывала лужу прямо посередине камеры. Июль выдался жаркий, и свежий воздух, попадавший через ржавую решётку, казался дыханием сатаны, призванным из Преисподней, чтобы задушить измученных, но ещё живых людей, обречённых на скорую и, если повезёт, не очень мучительную смерть.

– Почитай, два года прошло, как я сыскное отделение Каширину передал. В отставку вышел и думал, что все – про меня забудут. Промухал, конечно, место жительства в прошлом году не сменил… Знаете, ещё весной прошлого года некоторые горожане уже перестали со мной раскланиваться. «Революция! Свобода! Демократия!» А тут бывший полициант навстречу. Ну и, понятно, отворачивались, точно от прокажённого… Но усадьбу бросать не хотелось. Цветочки, клумбы, даже прудик с карасями и лавочка под яблоней. Не жизнь, а мечта…Да вот только вырвали эти голодранцы у меня из груди эту распрекрасную жизнь. И за что? Бьют за что? За то, что я охранял покой их жён и детей? Оберегал от воров и грабителей? В этом моя вина? Нет, но я-то ладно – старый и сентиментальный дуралей. А вы? Неужто не могли за границу уехать? – с трудом шевеля разбитыми в кровь губами, вопросил Поляничко, закашлялся и вновь стал отхаркиваться красной слизью в грязный носовой платок.

Ардашев молчал. Разговаривать совсем не хотелось. Он поднялся и, разминая затёкшие от долгого сидения ноги, подошёл к окну. «А и прав Ефим Андреевич, – невольно подумал статский советник. – Как это случилось, что я оказался здесь? Вроде бы было ясно и понятно, где зло, а где добро… Да только не думал я, что этого самого добра в России оказалось ничтожно мало».

Мысли перенесли Клима Пантелеевича на год назад.

Февральская революция 1917 года особенных перемен в жизнь чиновника по особым поручениям МИД России не принесла. Разве что поменялся министр иностранных дел да несколько его товарищей (заместителей). Но весь центральный аппарат остался прежним.

Уже третьего марта руководящие чиновники царского Министерства, не работавшего из-за революционных событий в Петрограде, получили указание явиться на службу к полудню следующего дня. Велено было облачиться в пиджаки, а не парадные мундиры. Четвёртого дня Милюков – новый министр, лидер конституционных демократов – произнёс напутственную речь и вступил в должность.

Ардашев принялся за временно оставленную работу сразу же после личной встречи с новым товарищем министра и старым другом – бароном Нольдэ, состоящим на службе в МИДе с 1899 года.

Надо сказать, что новый министр не стал ничего менять в своём ведомстве. А зачем чинить механизм, если он и так отменно работает? И всё опять пошло своим чередом. Лишь внешняя оболочка министерства претерпела незначительные изменения. Циркулярные телеграммы, направленные в загранпредставительства, предписывали удалить из наименования заграничных вывесок прилагательное «императорское», а так же «использовать временные печати без герба и заготовить национальные флаги без герба». Было дозволено «надевать ведомственный мундир и ордена», но носить придворные мундиры строго воспрещалось.

Уже в марте-апреле Временное правительство признали союзные и нейтральные страны. Как раз в этот момент, 18 апреля, Милюков обратился к союзным державам с нотой-разъяснением политики Временного правительства на текущий момент. Именно этот документ и стал поводом к массовым демонстрациям, приведшим в итоге к апрельскому кризису. Народу, подстрекаемому Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, не нравился опубликованный в газетах текст о необходимости ведения мировой войны до окончательной победы. И правительство, чтобы не допустить роста волнений, вынуждено было подать в отставку. Кресло министра иностранных дел в коалиционном правительстве, куда вошли меньшевики и эсеры, занял крупный землевладелец и сахарозаводчик М.И.Терещенко, который ещё недавно являлся министром финансов.

Сразу же последовали новые назначения не только в руководстве МИДа, но и в его заграничных представительствах, хотя, по мнению Ардашева, эти изменения способствовали улучшению работы министерства. В частности, в сферу деятельности Правового департамента вошли дела, относящиеся к международной полиции, шпионажу и контршпионажу. Князь Мирский остался во главе отдела Ближнего Востока, а статский советник Ардашев был назначен руководителем Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке. Кроме того, принимая во внимание служебный рапорт Ардашева, новый министр распорядился слить Шифровальное отделение и Цифирное (устанавливающее секретные ключи), образовав одно самостоятельное подразделение – Шифровальную часть.

Шла война. Большой удачей было получение последней многоуровневой схемы сетевых противолодочных заграждений в Дарданеллах и на Босфоре, устроенных турками ещё в 1915 году – сразу после того, как 25-го мая английская субмарина В-11 дошла до Константинополя и потопила стоявший на якоре германский пароход «Стамбул». Британцы тогда устроили бойню, пустив ко дну ещё канонерскую лодку и шесть транспортных немецких судов. Но теперь пройти по дну проливов было невозможно.

Работы у Клима Пантелеевича было невпроворот. Задерживаться в Бюро приходилось до полуночи. Домой доставлял служебный автомобиль.

Часто, проезжая по пустынным, будто вымершим улицам Петрограда, слышались выстрелы, и пьяная, сошедшая с кораблей матросня, пыталась остановить машину. Водитель давил на акселератор и «Форд», разрезая толпу, точно ледокол, уносился в тёмное чрево улицы. Всё изменилось двадцать пятого октября, когда в два часа десять минут министры Временного правительства были арестованы в Малахитовом зале Зимнего дворца.

На следующий день после большевистского переворота Ардашев приказал подчинённым уничтожить всю картотеку агентуры, включая и архивные материалы. За окном уже занимался рассвет, слышались винтовочные выстрелы и раздавалась пулемётная трескотня, когда в рабочем кабинете Ардашева отворилась дверь. На пороге стоял князь – бывший начальник статского советника. В руках он держал бутылку мартелевского коньяку и две рюмки. Окинув взглядом рабочий беспорядок, разведчик сказал:

– Вижу, вы управились…В комнате жарко. Печь раскалена, и дым ещё не выветрился, несмотря на открытую форточку.

– Что делать, что делать, – развёл руками Клим Пантелеевич. – Пришлось поторапливаться. Не ровен час, сюда заявятся господа-товарищи.

– С картотекой вы обошлись жестоко. А как быть, если эти данные вновь понадобятся?

– Не волнуйтесь, Иннокентий Всеволодович, сразу же восполним.

– Вы спрятали копии в надёжном месте?

– Надёжнее не бывает, – улыбнулся статский советник, дотронувшись пальцем до виска.

– Ах, да, простите! Совсем забыл про вашу феноменальную память.

Князь плюхнулся в кресло, поставил рюмки на стол и наполнил.

– Люблю этот запах, – с благоговением вымолвил гость. – Пахнет рождеством и домашним уютом.

– Боюсь, нам долго придётся жить воспоминаниями о сытой и относительно спокойной жизни, – усаживаясь напротив, заметил Ардашев.

– Думаете, Советы продержатся?

– Не знаю, но действуют они очень решительно.

Князь молча выпил рюмку, его примеру последовал и Клим Пантелеевич.

– А вы останетесь в столице или подадитесь на родину?

– Уеду в Ставрополь. Надеюсь переждать в провинции это смутное время.

– Собираетесь практиковать?

– Возможно… А вы?

– Закончу кой-какие дела и махну за границу. Не имею права рисковать жизнью четверых детей.

– И куда?

– Ещё не решил. Но, скорее всего, в Америку. Лучше уж я оттуда посмотрю на то, что здесь будет происходить. – Князь вновь наполнил рюмки. – А поедемте со мной, а? Вы же видите, что творится! Неужели не понимаете, что вас снесёт первая кровавая большевистская волна? Нашего брата не милуют и убивают тайно, без шума. – Мирский выпил коньяк и, достав из кармана серебряный портсигар с царским вензелем на крышке, закурил.

Ардашев сделал глоток и сказал:

– Всё так. Но съезжу в Ставрополь, на родительские могилы посмотрю, подожду немного. А за границу я всегда успею… К тому же, и дом там у меня…с беседкой…у самых Тифлисских ворот.

– Да о чём вы? О каком доме ведёте речь? О какой беседке? Надо себя спасать. Бросать всё к дьяволу и бежать… Вы же видите, какая кровавая заря занимается над страной! Чернь проснулась от векового сна. Пьянь, грязь, горе…

– Как бы там ни было, но это наш народ.

– А что такое народ? Вы называете народом это стадное большинство? Сегодня их Ленин увлёк, назвав воинскую доблесть – предательством, а грабежи – экспроприацией, а завтра ему на смену может прийти другой тиран. И все они, по крайней мере основная масса, пойдут за ним, отдавая в жертву своих детей, родителей, жён и мужей.

– Знаете, – усмехнулся Клим Пантелеевич, – ровно эти слова говорил мне один мой старый знакомый в Киеве в шестнадцатом году. Теперь он, как я слышал, начальник сыскного отделения в Ставрополе.

– Вот видите, два умных человека убеждают вас в одном и том же, а вы не хотите слушать, не верите нам.

– Ну почему же не верю? Всякое может случиться в смутное время, а если Россия переболеет этой красной заразой, как ребёнок корью, и всё наладится? Вы не допускаете такой вариант?

– Да не может ничего наладиться, дорогой мой Клим Пантелеевич! Не может! России вынесен приговор. И он, возможно, бессрочный. – Князь поднялся и заходил по комнате. – Посмотрите, кто захватил власть, и вам всё сразу станет ясно. – Он взмахнул руками. – Да что вы, ей-богу…

– Хорошо, допустим, вы правы. Но почему тогда не побороться с этой ордой? Нам ли с вами бояться? – Ардашев устремил на князя внимательный взгляд.

– А ради кого вы хотите проявить смелость? Ради тех, кто трясётся в своих квартирах и боится громко чихнуть? Они даже слезу не уронят, когда нас вздёрнут на виселице. Разве что осудят, покачивая головами, мол, чего этим двум господам не хватало? Зачем высунулись? Сидели бы потихоньку, как все, и живы бы остались. Ан-нет, вылезли, покрасоваться захотелось.

– Мне, собственно, и терять нечего. Детей у меня нет.

– Да будет вам! – князь в сердцах махнул рукой и шагнул к двери, но вдруг обернулся и сказал: – Если передумаете – звоните. Уедем вместе. Пару недель я ещё буду в Петрограде. Помогу. Да хранит вас Бог. Честь имею.

– Честь имею…

А дальше события развивались с кинематографической быстротой. Чиновники Певческого моста[1], не желавшие сотрудничать с большевиками, были уволены приказом Народного комиссариата по иностранным делам уже шестнадцатого ноября. Ардашев, естественно, оказался среди них.

Петроград захлестнули погромы, аресты и обыски. По городу сновали грузовики с солдатами и матросами. Наступили чёрные зимние вечера. Холод и страх наполнили каждый дом, каждую квартиру. Жизнь сотен тысяч людей сузилась до простого желания обрести покой и найти еду.

Вскоре, двадцать четвёртого числа того же месяца, большевики издали декрет № 1 «О суде». Согласно этому документу, вся недавняя судебная система упразднялась, включая и адвокатуру. Петроградские присяжные поверенные и их помощники ещё пытались сопротивляться. В тот же день они созвали экстренное совещание под председательством Иосифа Гессена и приняли постановление, в котором отмечалось два основных момента: во-первых, все присутствующие признали, что декрет, как исходящий от организации, незаконно захватившей власть в стране, не имеет силу закона, а во-вторых, – члены адвокатуры должны продолжать свою работу до приостановления деятельности судов насильственным путём.

А двадцать восьмого ноября, в знак протеста против узурпации власти большевиками, адвокаты собирались устроить шествие к Учредительному собранию, однако так никто никуда и не пошёл. Не хватило смелости.

В это трудное время Ардашевы решили покинуть столицу и отправиться в Ставрополь.

На железной дороге теперь творился невообразимый хаос. Повсюду шныряли красные патрули, которые под предлогом проверки документов и поисков офицеров, занимались обычными грабежами. Поскольку путь пролегал через занятые большевиками районы, Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна взяли с собой минимум вещей, но всё равно жёлтый глобтроттер набился под завязку. Деньги и ценности пришлось зашивать в одежду и прятать в двух потайных отделениях чемодана.

Занимая место в обычном вагоне, статский советник услышал знакомый слегка скрипучий голос. Когда его обладатель, идя по проходу, поравнялся с Ардашевым, он от неожиданности замер.

– Клим Пантелеевич? Какими судьбами?

– Вероятно, теми же что и вы, Михаил Архипович.

– В Ставрополь?

– Да. А вы?

– Тоже.

– У нас пока одно место свободно. Прошу.

– Благодарю.

– Это моя супруга – Вероника Альбертовна.

– Очень приятно, – мужчина склонил голову в вежливом поклоне.

– Михаил Архипович Летов. Мой старый знакомый по Персии, – рекомендовал Ардашев.

– Вы тоже служили в МИДе? – спросила Вероника Альбертовна.

– Можно и так сказать, – улыбнулся тот.

– А вы, я смотрю, налегке.

– Взял только сумку с самым необходимым. А чемодан сдал в багаж. – Летов склонился к уху статского советника и прошептал: – Я соорудил в нём двойное дно. Там у меня парадная форма с наградами. Теперь, как видите, безопаснее путешествовать в статском платье.

– Это так, – вздохнул Клим Пантелеевич. – А в столице давно?

– Я почти окончил курсы Николаевской военной академии, когда случился этот переворот.

– Понятно. Но звание у вас, вероятно, не меньше войскового старшины? – тихо осведомился Ардашев.

– Угадали.

– А здесь не хотите остаться?

– Жить в Петрограде и спокойно смотреть, как обезумевшая толпа грабит и унижает народ, я больше не могу. Надо что-то предпринимать. На юге, говорят, генерал Корнилов собирает Добровольческую Армию. Вот я и решил наведаться в Ставрополь. Мать увижу, сестру, отдохну немного, а потом – на фронт, красных бить.

– В Персии ещё долго были?

– Нет. Уехал вскоре после вас.

– А вы себе не изменяете. Так и носите карманные часы на правой руке. Снимите. Они не подходят к вашей простой одежде.

– Вы правы, – расстёгивая кожаный ремешок, согласился Летов. – Не подумал.

– Документы надёжные?

– Да вот, полюбопытствуйте, – он протянул Ардашеву сложенный вдвое лист с печатями и подписями. – Купил на Мойке, у тамошних «делателей марок» за восемьдесят рублей. Называется «мандат». Согласно ему, я самый настоящий «товарищ». Выполняю решение их Центрального Комитета. Командирован в Ставропольскую губернию для выполнения мобилизационного плана.

– Что ж, неплохо исполнено, – статский советник вернул документ.

Раздался третий удар станционного колокола, и поезд, издав гудок, двинулся.

Дорога до Кавказской казалась бесконечно долгой. Состав шёл медленно, часами простаивал на станциях, но на третьи сутки, подрагивая на стрелках, достиг станции. Кто-то побежал за кипятком, а большинство, боясь встречи с пьяной солдатнёй, остались в вагоне.

В это самое время местный патруль решил поживиться чужим добром и под предлогом поимки офицеров, надумал устроить обыск в багажном отделении.

К радости ехавших с фронта дезертиров, а теперь бойцов Красной армии, в потаённом отделении чемодана Летова обнаружили парадный мундир войскового старшины с наградами. Пытаясь найти хозяина, большевики стали силой снимать рабочие куртки и пиджаки с подозрительных, как им казалось, гражданских лиц.

У одного «рабочего» под курткой и рубахой оказалась полевая офицерская гимнастерка с погонами и Георгиевским крестом на груди. Неуправляемая людская масса ревела от предвкушения расправы над капитаном.

– Господи, что же они с ними сделают? – в ужасе прошептала Вероника Альбертовна, вглядываясь в вагонное окно.

– К сожалению, мы уже ничем не сможем ему помочь, – негромко выговорил Ардашев.

Один из дезертиров протянул руки к погонам и матерно выругавшись, заорал:

– Вот сейчас сорвём с тебя, паскуда офицерская, погоны и заставим сожрать, а не съешь – поставим к стенке.

Георгиевский кавалер спокойно отстранил протянутые к нему грязные руки солдата, медленно снял погоны, положил их в левый нагрудный карман, вынул из кобуры револьвер, приставил наган к своему виску и, глядя в расширенные от страха зрачки большевика, нажал на спуск. Раздался выстрел. Сраженный капитан рухнул на перрон. Забрызганная офицерской кровью мерзкая рожа красноармейца замерла в недоумении.

Вероника Альбертовна расплакалась и, глотая слёзы, вымолвила:

– Да что же это? Звери они, что ли? Ведь русские же люди, а сколько злобы, сколько ненависти…Откуда это у них?

– Успокойся, дорогая, прошу тебя, – Клим Пантелеевич обнял жену и привлёк к себе.

– Он погиб, не позволив до себя дотронуться. Человек чести, – тихо выговорил Летов.

– Пожалуй, нам лучше не ждать, а перейти на ставропольский поезд – предложил статский советник. – Они не успокоятся, пока не перетрясут всех пассажиров и не найдут казачьего офицера. Сколько им на это понадобится времени – неизвестно. Да и вам не стоит рисковать лишний раз. Даже несмотря на штатский маскарад, выправкой и усами вы слишком смахиваете на лихого казачьего офицера.