Куда уходит солнце? Повесть

Глава первая. Фотография

На книжной полке в моей комнате стоит цветная фотография, на которой запечатлена я.

Я сижу у окна за письменным столом и что-то калякаю красной ручкой в альбоме для рисования.

На мне надеты розовые колготки и светло-кремовая футболка. Мои ноги ещё не достают до пола, и на стуле я сижу в позе лягушонка.

У меня отвлечённый взгляд – меня запечатлели в тот момент, когда я не ожидала этого. Но я помню тот момент, тот короткий эпизод из моей жизни.

Меня фотографировал отец: он попросил меня посмотреть в объектив и улыбнуться.

Я посмотрела в объектив, но не улыбнулась: я была слишком увлечена своим занятием – рисованием.

На снимке у меня светло-русые детские жиденькие волосёнки – мне там не больше трёх лет.

Сквозь тонкие белые шторы с узором в виде больших голубых цветов пробиваются солнечные лучи, падая на подоконник, и по нему тянутся косые тени от оконных рам.

Комната оклеена теми старыми обоями с васильковым орнаментом. Фотография проникнута светлым, радостным и сказочным настроением…

Как же мне хочется снова оказаться у солнечного окна, запечатлённого на фотографии, сесть на подоконник, откинуть лёгкие белые шторы с голубыми цветами и увидеть зелёную улицу, весну, заросшую кустами и травой территорию детского сада, автобусную стоянку с маленькими жёлтыми автобусами, которых теперь уже нет.

Теперь всё по-другому, хотя, вроде бы, всё то же самое – и улица, и автобусная стоянка, которая виднеется из окна, и даже стол, за которым я сижу на той фотографии, всё тот же и стоит на том же месте: у окна в моей комнате.

Но всё это – другое.

Время существенно изменило и мою комнату, и улицы, да и саму меня тоже. Я давно уже не та маленькая девочка в розовых колготках с рассеянным взглядом карих глазёнок.

И я заметила, что в последнее время мне не хватает солнца, солнечного света, а тогда его было много.

Мне тогда казалось, что солнце светит всегда; я почти не помню тёмных, дождливых и пасмурных дней.

Глава вторая. Терлецкие пруды

Мне запомнились только солнечные дни с ясным лазурным небом.

В такие дни мы с мамой или бабушкой, а иногда и с отцом, ходили гулять в лесопарк, название которого я хорошо знала – Терлецкие пруды, а дома его называли просто – «Терлецкие».

Бывало, скажут мне:

– Пойдём на «Терлецкие» гулять!

Мы начинали собираться, а потом шли в крупный лесопарк с пятью прудами.

Один пруд такой большой, что на его берегу разместилась спасательная станция.

Раньше в четырёх прудах можно было купаться, и только в одном из них стояла мутная и грязная вода.

Это был самый дальний пруд, в котором собачники купали своих любимцев.

За это мы с мамой прозвали этот пруд собачьим, а на самом деле он назывался «Утиный», и это тоже было верно.

Здесь всегда гнездились утки, потому что этот пруд был самым тихим, и на нём было меньше народу, чем на остальных.

Этот пруд был живописным – по его берегам росли раскидистые толстые дубы, камыши и околоводные шаровидные ивовые кусты, в которых, помимо уток, обитали другие птицы: сороки, дрозды, вездесущие воробьи и сойки.

На этом пруду есть небольшие островки, поросшие осокой и ивняком.

Зимой можно добраться до этих островов по льду, но летом это идеальное убежище для уток, со всех сторон окружённое водой.

Раньше на Терлецких прудах водились почти одни кряквы, а гоголи – небольшие уточки с жёлто-зелёными глазами, тогда были редкостью.

Они пугались людей, а ещё их притесняли кряквы.

Увидеть гоголя на каком-нибудь из прудов для нас с мамой означало увидеть маленькое чудо, особенно весной, когда самцы гоголей контрастно окрашены в чёрно-белый цвет.

Впрочем, мне нравились и обыкновенные кряквы – они были по-своему красивы, особенно селезни с блестящими фиолетово-зелёными головами и жёлтыми клювами.

Кроме прудов, в лесопарке есть множество дорожек и тропинок, ведущих в тихие лесные уголки.

Во многих местах ещё сохранился природный ландшафт, хотя, конечно, человек попортил его.

Тогда, во время моего раннего детства, тихих и умиротворённых уголков было значительно больше, нежели сейчас, а людей и мусора – меньше.

В жаркую летнюю пору на берегах прудов не валялось столько загорающих людских тел, а зимой можно было свободно кататься на горках, не дожидаясь очереди…

«Терлецкие» для меня были чем-то большим, нежели просто местом для прогулок и отдыха.

Пойти на Терлецкие пруды для меня было всё равно, что отправиться в сказочную страну, где обязательно случится пусть маленькое, но чудо.

Однажды, когда мы зимой пошли туда с отцом, на асфальтированной площадке, которая находилась недалеко от «собачьего» пруда, бродили девушки в синих сарафанах и в кокошниках, ездили на лошадях витязи в доспехах и остроконечных шлемах.

Конечно, это было всего лишь какое-то костюмированное представление, но для меня в детстве это было настоящим чудом.

Я потом часто рассказывала маме и бабушке, как мы с папой были на «Терлецких», а там ходили «Василисы» и богатыри.

Глава третья. Загадочный язык

Наверно, у всякого ребёнка был свой тайный язык. В нём есть названия предметов из окружающего мира, а может быть, и живых существ. Причём этот детский язык прекрасно совмещается с обычным языком, с помощью которого общаются все люди.

Я уж не берусь говорить за всех детей, но у меня этот язык был, и, к тому же, был очень богатым.

В нём имелись существительные, прилагательные, наречия; словом, все части речи – может быть, кроме местоимений и числительных.

До десяти лет я помнила многие слова из своего языка, но потом стала забывать и забыла окончательно.

Однако я запомнила принцип, по которому возникает такой своеобразный язык.

Это не просто «детский лепет», это – какие-то определённые ассоциации, возникающие в голове у ребёнка, когда он познаёт мир и пытается объяснить по-своему разные события и явления.

А поскольку у ребёнка не хватает опыта и словарный запас ещё скудный, то и возникают разнообразные бессознательные ассоциации, которые выражаются в словесной форме.

Из своей жизни я запомнила два случая, когда я изобрела очередные слова для своего языка.

Когда мы отправились с отцом на прогулку, я увидела неизвестную мне маленькую серую птичку.

У этой птички была красноватая грудка с зелёным отливом, а на крыльях – белые крапинки.

Я с любопытством наблюдала, как птичка ходит по земле и что-то выискивает, а потом говорю отцу:

– Вон, смотри, «каколниста»!

– Кто-кто? – с удивлением переспросил отец.

– «Каколниста», – повторила я, показывая пальцем на птичку.

Отец захохотал, а я не поняла, почему.

Он сфотографировал «каколнисту», а потом, не переставая хохотать, объяснил мне, что эта птичка зовётся зябликом.

Теперь я и сама смеюсь, когда смотрю на фотографию того самого зяблика, которого я тогда окрестила странно и смешно.

Другой случай пополнения моего детского словаря произошёл дома, когда я шарила за креслом и искала там какую-то свою игрушку, а вместо неё обнаружила там старую мамину босоножку.

Это была чёрная кожаная босоножка на невысокой подошве и с завязками с нанизанными на них цветными бусинками.

Я вытащила босоножку из-за кресла и, показав её маме, воскликнула:

– Мам, смотри, «удуис»!

Мама с улыбкой посмотрела на меня.

– Что? – спросила она.

– «Удуис»! О, вот и второй, – я вытащила вторую босоножку. – Вот они, «удуисы».

Другие босоножки я не называла «удуисами». Такое слово у меня возникло в голове только при виде тех чёрных босоножек с завязками и цветными бусинками.

Позднее слова для моего языка я изобретала из реально существующих в русском языке слов, а не просто из абстрактных ассоциаций, и уже могла вполне разумно объяснить, почему я то или иное слово придумала.

Ну, например, когда я впервые услышала мурлыканье кошки, я назвала кошку «звероверочная».

Всё это потому, что мне слышалось в кошачьем мурлыканье фраза «звери верят».

И если я вряд ли смогла бы объяснить, почему я назвала зяблика «каколниста», то в данном случае я могла объяснить происхождение слова «звероверочная».

Потом к словам из моего детского языка начали прибавляться слова из обычного русского языка, и так предметы окружающего мира приобретали у меня двойное название, а позже, когда русский язык стал в моём словаре доминировать, детский – напрочь забылся.

Глава четвёртая. Раёк

В раннем детстве я мало общалась со сверстниками.

Они были мне неинтересны – разноцветные толпы шумных детей.

Меня никогда не тянуло к ним, мне нравился мой маленький и замкнутый мирок, и я не представляла себе другого.

Я просыпалась рано, и утреннее солнце заливало мою комнату.

Я взбиралась на подоконник и подолгу смотрела в окно, наблюдала за жизнью улицы.

Улица бежала и двигалась – по ней торопливо шли прохожие: старушки, мамаши с детьми и колясками, школьники с рюкзаками, собачники, мужчины в деловых костюмах.

Изредка проезжали машины; хрипели и сипели на стоянке за гаражами автобусы, и до меня доносился запах бензина. Наш двор находился между автобусной стоянкой и заросшей обширной территорией детского сада, которая была ограждена забором из сетки «рабица».

Двор наш был тогда очень зелёным – в нём росло множество деревьев и кустарников, а некоторые из них растут и по сей день.

Перед самыми окнами высятся стройные чёрно-белые стволы берёз с длинными ветвями.

Осенью берёзы и прочие деревья во дворе – клёны, ясени, тополя окрашиваются в золотисто-жёлтые, пурпурные, ало-багровые и охряные цвета.

Сначала, где-то в начале сентября, изменение цвета листвы происходит местами, не полностью, как будто загадочный гигантский богач-скряга начинает выбрасывать на зелёный ковёр из своего сундука драгоценности, чтобы полюбоваться на них – но сначала осторожно, маленькими горсточками, и через них ещё просвечивает зелень ковра.

А потом, видимо, роскошный блеск и красота драгоценностей овладевают этим богачом всё сильнее и сильнее, и он начинает рассыпать направо и налево золото, рубины, шпинель, опалы, вылетают из сундука и алая парча, и красный бархат.

И к середине октября и земля, и деревья сияют благородными, слегка приглушёнными цветами драгоценностей: богач любуется ими.

А потом, к ноябрю, богач снова потихоньку складывает свои драгоценности в сундук, налюбовавшись на них.

Летом и поздней весной наш двор окрашен в сочные и тёплые зелёные оттенки с добавлением позолоты – солнечного света.

С раннего утра, как только шаловливые солнечные лучи начинают бегать по листьям, щебечут птицы, и их голоса начинают звучать не сразу, а постепенно, один за другим.

Сначала слышится тоненький и слабый голосок какой-то маленькой птички, за ним следует другой – уже более громкий, затем третий, и так к полудню набирается уже целый ансамбль.

Где-то, совсем недалеко, в ветках тополя, кричит и постукивает дятел, тенькает синица и верещит воробей.

По берёзам лазает поползень, ищет насекомых в трещинках стволов.

Тогда ещё не было в нашем дворе цветных с резными спинками скамеек, стоящих на круглой площадке с мелкой щебёнкой.

Была только маленькая деревянная шаткая скамеечка да толстый ствол поваленного дерева.

На этой скамеечке и на стволе под зелёной сенью клёнов, тополей и ясеней, сидели пожилые пьяницы – жильцы нашего дома.

Они обменивались анекдотами, вели какие-то бесконечные беседы, иногда выносили шашки и шахматы, играли, потягивая спиртное и беря закуску, разложенную на газете.

Временами к ним заходили другие забулдыги из соседних дворов; становилось веселее; кто-то приносил гармошку, и её ноющие звуки разносились довольно далеко по окрестностям.

Из всех пьяниц мне запомнился дядя Петя – наш сосед с первого этажа, который и зимой, и летом носил серо-коричневую фетровую шляпу и никогда её не снимал.

Этажом ниже, в соседнем подъезде, жила сумасшедшая старуха Машка, которая ругала с балкона всех тех, кто, по её мнению, нарушал общественный порядок.

– Что это такое?! Безобразие какое! Сволочи! – орала она хрипловатым голосом.

У Машки было постоянно перекошенное от злости лицо с маленькими чёрными и пустыми глазками.

Тогда у Машки и её взрослого сына, с которым она жила, был большой чёрный пёс породы ризеншнауцер.

Когда Машкин сын уходил на работу, пёс подолгу и заунывно выл на балконе, задрав голову и сложив губы трубочкой.

Машка не выводила его гулять – она не могла с ним справиться, потому что он рвался с поводка и норовил убежать.

Вот он и выл, скучая по хозяину и по прогулке.

Летом Машка выходила во двор и орала во дворе, либо сажала цветы в палисаднике и ухаживала за ними.

Она ревностно охраняла свои цветы, и боже упаси, если кто-нибудь наступал на них. Сразу выливался на голову целый поток ругательств:

– Сволочь! Безобразие какое! Здесь нельзя ходить! Зачем цветы топчешь?! Я сейчас милицию позову! Всё, иду в милицию звонить!

Она и правда звонила в милицию, которая, естественно, никак не реагировала на сообщения вроде тех, что дети бегают по газону или кто-то ставит машину в неположенном месте.

Машка орёт до сих пор, теперь ещё вдобавок стучит по балкону, и засыпает милицейский участок своими бесконечными звонками.

Опираясь на костыль и слегка прихрамывая, из нашего подъезда выходила древняя старушка – баба Аня, живущая на первом этаже.

У неё была пушистая белая с рыжими и чёрными пятнами кошка Муська, которая целые дни проводила на улице.

Вечером она сидела в подъезде на коврике перед входной дверью квартиры бабы Ани.

Баба Аня не знала, что Муська вернулась, и иногда ей приходилось сидеть долго, прежде чем открывалась дверь.

Иногда соседи звонили в квартиру бабы Ани, чтоб та впустила кошку. Временами соседям открывал сумасшедший сын бабы Ани, который лишился разума из-за травмы на работе.

– А, киску, – говорил он, шаркая ногами и шлёпая губами. – Давайте киску…

Рядом с бабой Аней жила тётка Маринка – большая сплетница, любительница выпить и болтушка, которая знала всё про всех.

Плакат «Не болтай!» был в советское время создан именно для таких, как тётка Маринка.

У тётки Маринки было две дочери, которые улыбались, глядя на меня, маленькую. Одна из них, Таня, подарила мне плюшевого утёнка с жёлтыми лапами и жёлтым клювом, когда мы с мамой заглянули к тётке Маринке в гости.

Во дворе соседнего подъезда нашего дома стояли скамейки со спинками.

На них с утра до вечера сидели три толстые старухи, которые сплетничали между собой и обсуждали каждого выходящего из подъезда соседа.

В холодную погоду они прогуливались со скоростью улиток вокруг дома, не переставая сплетничать.

Иногда к ним подходили другие старухи, и их беседа становилась более оживлённой.

Когда я выходила на балкон и заглядывала за его край, я видела целое море зелёных листьев, по которым бегали солнечные зайчики.

На ветках берёз перед окном сидели толстые сизые голуби с переливающимися грудками и красноватыми радужками.

А в лазурно-бирюзовом небе летали небольшой стайкой домашние белые голуби, которые жили в голубятне за автобусной стоянкой – там, где кончалась территория детского сада.

Голубятня эта и до сих пор стоит, и белые голуби по-прежнему вылетают из неё.

Каждое утро хозяин выпускал голубей, и они до заката скользили по небу, и мне тоже хотелось иметь крылья, чтобы взмыть ввысь и последовать за ними.

Однажды я завернулась в белую прозрачную штору, висящую у открытого балкона, и представила, что это крылья.

Я закрыла глаза. Лёгкий весенний ветерок, веющий с балкона, обдувал меня.

Вдруг мои ноги начали отрываться от деревянного порожка у балкона, я постепенно, плавно стала подниматься в воздух, взмахивая крыльями…

Вот я уже за краем балкона, лечу над зелёным морем кустарников, оглядываясь на окна нашей квартиры на третьем этаже в серой кирпичной пятиэтажке – «хрущёвке».

Белые голуби уже совсем близко, я вижу их кроткие чёрные глаза-бусинки, поджатые грубые лапки с коготками и маховые перья…

Видение уплыло.

Я снова стояла у балкона, завёрнутая в белую занавеску. Но тогда я не поверила, что это было всего лишь видение.

Просто вовремя вернулась домой.

«Никто не должен знать, – подумала я, – что я умею летать».

Таким был мой маленький раёк.

Глава пятая. Отправляясь в плаванье

Отца я знала мало: он ушёл в другую семью, когда мне было три года. В другой семье он произвёл на свет мою единокровную сестру Олю.

Отец приезжал к нам по выходным.

Часто он, приезжая, захватывал с собой видеокамеру и снимал меня на неё.

Он всё время смеялся, шутил, играл со мной в разные игры, учил меня делать бумажные самолётики.

Мы с ним ходили в Терлецкий лесопарк, частенько к нам присоединялась мама, особенно после того случая, как он уронил меня в пруд.

А произошло это вот как.

Мы с ним стояли на песчаном берегу пруда, и он, шутя, спросил:

– Хочешь отправиться в плаванье?

– Нет, – подумав, ответила я.

– Точно? – отец подмигнул мне.

– Точно, точно…

Вдруг отец взял меня на руки и стал раскачивать над самой водой.

– Море волнуется раз! – произнёс он со смехом.

Мне стало весело, у меня поднялось настроение. Я махала руками и ногами, имитируя плавательные движения на руках у отца.

– Море волнуется…

Внезапно я почувствовала, что нахожусь в воздухе, а через секунду услышала всплеск, и я очутилась по пояс в прохладной воде.

Я, слегка растерянная, сидела в воде рядом с берегом.

Мне не было больно: вода смягчила удар о дно.

Надо мной склонился отец и протянул мне руку.

– Не ударилась? – спросил он.

Я помотала головой.

– Тогда идём домой – сушиться будем.

Дома я рассказывала, что пустилась в плаванье.

Глава шестая. Расправа над куклами

Я не любила кукол.

Эти резиновые и пластмассовые игрушки в виде девушек и детей со слащавыми и бестолковыми лицами вызывали у меня какое-то иррациональное отторжение.

И мне не нравились резина и пластмасса – она плохо пахли.

А куклы были сделаны именно из этих зловонных материалов.

Из-за того, что я ненавидела кукол, родители мне их не дарили.

Но куклы у меня всё же были – купленные ещё задолго до моего рождения или подаренные какими-нибудь мамиными друзьями и знакомыми, плохо знавшими мои предпочтения.

Сначала я пыталась заставить себя играть в куклы.

Я наряжала их, укладывала спать с собой рядом, но чувство иррационального отторжения вскипало в моём подсознании, когда я видела эти неподвижные искусственные лица с пустыми глазами.

Я шмякала кукол об пол, выкручивала им руки и ноги, а иногда и головы, если хватало сил.

Бабушка, наблюдая мою очередную расправу над какой-нибудь куклой, говорила:

– Что ж ты над ней измываешься, садистка? Она у тебя уже орёт и плачет! Вот фашистка-то…

– Фашистка? – удивилась я, услышав новое слово. – А что это?

– Фашисты во время войны над людьми издевались, – объяснила бабушка. – Это изверги.

– А, – махнула я рукой и в очередной раз стукнула со всей силы куклу об пол. – Ну, они людей мучили. А это кукла. Она не орёт и не плачет. И ничего не чувствует.

– Всё равно – оставь ты эту несчастную в покое. Чего ты её бьёшь?

– Я не люблю кукол!

– Все девочки любят, а ты – нет…

– Нет! Фу, дурацкая кукла! Гадина! – я пинала куклу.

– Не любишь – не играй, а бить и издеваться-то зачем? – спросила бабушка.

– Нечего ей тут быть…

– Ну, подари её кому-нибудь.

– Никому не подарю!

Какое бы отторжение я ни испытывала к куклам, а дарить кому-то что-либо я ни в коем случае не хотела.

Жадность пересиливала мою нелюбовь к куклам.

Я готова была хранить вещь, которая абсолютно мне не надобилась, но когда её требовалось выбросить или отдать, мне становилось её жалко.

Я перепрятывала эту вещь с приятной мыслью о том, что она никому не досталась, она не валяется на помойке, она – моя, и только моя.

Глава седьмая. Как стать птицей?

Я любила слушать сказки и песни, записанные на кассету, которая вставлялась в магнитофон.

Я подолгу сидела у магнитофона, крутила одни и те же сказки и песни, пробовала и сама подпевать.

Иногда я плясала под эти песни и прыгала по квартире.

«Медленно минуты уплывают вдаль,

Встречи с ними ты уже не жди.

И, хотя нам прошлого немного жаль,

Лучшее, конечно, впереди…»

Эта всем известная мелодия из мультфильма о крокодиле Гене, Чебурашке и их друзьях, приводила меня в особенный восторг.

Я прыгала, бегала и смеялась, слушая эту песню по десять раз подряд.

Я представляла, как я еду в сказочном голубом вагоне со стучащими по рельсам колёсами, на окошках этого вагона – беленькие занавески в светло-голубую клеточку, а на перроне стоят Чебурашка, крокодил Гена и старуха Шапокляк, и машут платочками.

А голубой вагон уносит меня в солнечные дали, проносясь мимо цветущих лугов и сельских деревянных домиков.

Однажды на крышке магнитофона я увидела какую-то кассету. Поскольку читать я тогда не хотела (но уже умела), я не обратила особого внимания на надписи на кассете.

Я подумала, что это кассета с детскими песнями, которую я, как обычно, оставила на магнитофоне.

Магнитофоном я умело пользовалась: я отлично запомнила, какие кнопки надо нажимать, чтобы вставить, перемотать, вытащить и поставить на паузу кассету.

Я вставила эту кассету и услышала удивительные звуки.

Чей-то прекрасный голос пел на неведомом языке.

Я вслушивалась в это пение, пыталась понять, о чём поётся – ведь, поскольку язык был другой, смысл оставался для меня неясным.

Мне казалось, что этот пронзительный голос поёт о чём-то грустном, печальном – может быть, о несбывшихся мечтах, о том, что нельзя научиться летать.

Я мечтала научиться летать.

И я верила в то, что мечта моя сбудется – в одно прекрасное утро я проснусь, а у меня за спиной вырастут большие и красивые крылья.

Но в записи на кассете, конечно, пелось совсем не об этом. Это был отрывок из какой-то итальянской оперы.

Я уж не знаю, по какому признаку были собраны песни на этой кассете, но, помимо отрывка из оперы, там ещё присутствовала запись всем известной песни «Yesterday» из ансамбля «The Beatles».

Я тогда ещё, конечно, не знала, что это за песня и не разбирала в ней слов, но она мне нравилась.

Я наслаждалась ею так, как будто бы я летела вместе с птицами под облаками в ясный солнечный день, выпорхнув из окна.

Вообще, все представления о радости, счастье и наслаждении были связаны у меня с небом, облаками и птицами.

В альбомах для рисования я всегда изображала птиц, кривых и схематичных.

Я рисовала птиц в клетках, но у этих птиц из глаз текли слёзы. Они тосковали по небу.

А потом я изображала радостную сцену вылета птиц из клеток. Я и сама представляла себя птицей.

Я хотела быть птицей, понимать язык птиц, и не хотела, чтобы птицы меня боялись.

Глава восьмая. Загадочная Матрёна

Я помню бабушкину квартиру с тогдашней обстановкой – зелёными в белую полоску обоями, старинным ореховым сервантом с закруглёнными углами, платяным шкафом из карельской берёзы в комнате и рыжим выцветшим линолеумом на кухне.

В квартире пахло домашней затхлостью и готовкой.

Окна располагались на солнечной стороне дома, поэтому в квартире всегда было тепло и светло.

Когда мама уходила на работу, бабушка обычно забирала меня к себе.

С ней жила её престарелая тётя Матрёна, которая заменяла ей мать, умершую во время Великой Отечественной войны.