Анатомия тепла
- -
- 100%
- +
— Спасибо! Идея пришла ко мне сегодня утром, пока я ехала в такси. Вдохновение — странная штука!
— Любопытно.
Это слово прозвучало негромко, но в нём было что-то, от чего Кира запнулась на полуслове. Игорь повернул голову.
Марк не встал. Он развернул свой ноутбук экраном к столу — спокойно, без драмы, как человек, который показывает коллеге расписание поездов.
— Простите, что вмешиваюсь. Сегодня утром система безопасности зафиксировала аномалию в файловых операциях внутри дизайн-отдела. Я проверил — стандартная процедура при любом массовом копировании. — Он говорил скучным, протокольным тоном, как на планёрке по compliance. — Файл с векторной геометрией, идентичной по структуре представленному концепту, был создан на рабочей станции Alice_Design второго октября. Файл Киры создан сегодня в 09:10. Метаданные показывают, что исходные слои были скопированы, после чего изменены цветовая палитра и типографика. Структура сетки осталась без изменений.
Он замолчал. Не добавил выводов, не обвинил, не повысил голос. Просто положил факты на стол, как патологоанатом кладёт заключение.
Тишина в переговорной стала такой плотной, что я слышала, как гудит лампа в проекторе.
Игорь посмотрел на экран ноутбука Марка. Потом на слайд Киры. Потом — медленно — на Киру. Его лицо не изменилось — та же скука, та же усталость, — но стаканчик с кофе он поставил на стол с тихим стуком, будто потерял к нему интерес.
— Кира, — сказал он ровным голосом. — Пожалуйста, останьтесь после совещания.
Кира открыла рот. Закрыла. Румянец на её щеках превратился в белые пятна. Она выглядела так, будто с неё заживо сдирают кожу, а вокруг продолжают обсуждать бюджеты.
Моя флешка жгла карман. Но она была уже не нужна.
Марк закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула, глядя в окно. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто выполнил рабочую задачу и уже думает о следующей.
Но я видела: он ни разу не посмотрел на Киру. Ни до, ни после. Она для него не существовала как человек. Только как строчка в логе, которую нужно было пометить красным.
* * *
Совещание свернули досрочно. Игорь увёл Киру в свой кабинет. Я вылетела в коридор, потому что мне не хватало воздуха.
Забилась в «слепую зону» — тупик у панорамного окна. Прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь.
Шаги. Мягкие, тихие. Мне не нужно было оборачиваться. Я знала, кто это.
Я обернулась. Он стоял спокойно, руки в карманах. В голове крутилась одна деталь. Та самая, которую никто больше не заметил.
— Ты сказал «сегодня утром система зафиксировала», — сказала я тихо. — Но у тебя на экране уже был готовый отчёт. С таймкодами, с метаданными, с наложением слоёв. Это не «стандартная проверка». Ты это подготовил заранее.
Он чуть наклонил голову, признавая мою наблюдательность. В его глазах мелькнула искра интереса.
— Верно.
— Значит, ты знал. Ты видел, как она скопировала файл утром. И ты промолчал. Ты позволил мне зайти туда, позволил ей начать, позволил мне пережить этот ужас... Зачем?
Он сделал шаг ко мне. Теперь он был слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — холодный, металлический.
— Если бы я сказал тебе утром, ты бы побежала к Игорю. Тебе бы не поверили. Сказали бы, что ты наговариваешь на коллегу из ревности. Кира бы выкрутилась.
Он наклонился к моему лицу, понижая голос до шёпота:
— Зло нужно ловить за руку в момент удара, Алиса. И казнить при свидетелях. Только тогда это работает.
Он произнёс это так, будто читал. Не своими словами — заученным. Будто на каком-то этапе своей жизни он решил, что эта фраза работает, и теперь применял её, как применяют формулу — точно по дозировке. Я тогда не поняла, чем мне это не понравилось. Поняла гораздо позже.
— Ты использовал меня как наживку.
Что-то мелькнуло в его лице. Быстро, как помеха на экране. Челюсть дрогнула — едва заметно, на долю секунды, будто он сжал зубы, подавляя слово, которое не планировал произносить. Потом лицо снова стало гладким, как стекло.
— Я сделал тебя победителем. — Он смотрел мне прямо в глаза, гипнотизируя. — Теперь ты не просто «новая сотрудница». Ты — неприкасаемая.
Мне хотелось ударить его. Мне хотелось бежать от него. Но больше всего я чувствовала облегчение. Грязное, липкое, сладкое облегчение.
И ещё — я запомнила эту дрожь челюсти. Первый сбой в системе. Первый признак, что за идеальным фасадом что-то дышит.
Я отступила на шаг, восстанавливая дистанцию.
— Ты следишь за каждым файлом в компании? Или только за моими?
Марк хмыкнул. Ему понравился этот вопрос.
— Я мониторю аномалии. А ты — самая красивая аномалия в этом коде.
* * *
Перед самым уходом у моего стола остановился Игорь.
— Концепт ваш. С понедельника ведёте ребрендинг, — сказал он так же буднично, как сообщают о переносе планёрки. И, уже отходя, добавил не оборачиваясь: — Хорошая сетка.
В его исполнении это был орден.
* * *
День закончился. Адреналин сгорел, оставив пепел.
На улице был потоп. Такси не ехали — приложение показывало «Нет свободных машин». Я стояла под козырьком, мокрая, злая, с мёртвым зонтом в руке, и тыкала в экран, обновляя карту.
Тёмно-серая машина плавно остановилась у бордюра. Не новая, не роскошная — просто ухоженная, как вещь человека, который ценит порядок. Стекло опустилось. Из салона пахнуло теплом и тихим джазом.
Позже я подумала: он видел, когда я прошла через турникет на выходе. Система фиксирует время. Парковка в трёх минутах от входа. Он просто посчитал.
— Садись.
— Я подожду такси...
— Алиса. — В его голосе появились стальные нотки. — Не будь ребёнком. Ты дрожишь. Садись.
— Мне не по пути.
— Я знаю, где ты живёшь, Алиса. Я просто подвезу тебя. Никаких драм.
Я села. Потому что выбора не было. Тепло салона окутало меня, как кокон. Дверь захлопнулась, отрезая шум дождя. Вместе с дверью захлопнулась и какая-то дверка внутри меня — та, за которой прячется осторожность.
* * *
Машина уехала, растворившись в дожде. Я поднялась на свой этаж, чувствуя себя контрабандой, которую успешно провезли через границу.
В квартире было тихо. Но теперь эта тишина была заполнена ожиданием.
Свет я не включила. Сползла по стене вниз, прямо у входной двери. Пальто пахло его машиной — дорогой кожей, озоном и сандалом. Я поднесла рукав к лицу и вдохнула.
Это был запах власти.
Я закрыла глаза и начала разбирать себя — слой за слоем, как сносят здание: сначала отделка, потом стены, потом каркас, пока не обнажится фундамент, и ты увидишь, на чём стоишь, — на скале или на песке.
Факты. Только факты.
В четыре утра я работала, и он видел мой зелёный кружок «Online» — видел и запомнил. В 9:10 утра Кира скопировала мой файл, и он это зафиксировал — зафиксировал и промолчал. В 11:30 началась презентация, и он сидел в тени с готовым отчётом на ноутбуке, наблюдая, как я леденею от ужаса, — и ждал. Он ждал, пока я почти задохнусь, пока страх сожмёт мне горло до состояния немоты, и только тогда, с безупречным чувством момента, вмешался.
И вот теперь — чувства. Тут начиналось самое постыдное.
Мне не было жаль Киру. Я искала в себе жалость — так ищут в кармане ключи, зная, что их там нет, но продолжая шарить из вежливости перед самой собой, — и не находила ничего, кроме странного, тёмного, почти физического наслаждения. Когда Марк спокойным голосом выкладывал метаданные, когда белые пятна расползались по Кириному лицу, когда тишина в переговорной стала такой густой, что в ней можно было утонуть, — я чувствовала не ужас. Я чувствовала торжество. Грязное, жаркое, сладкое торжество, от которого кровь приливала к щекам и сердце стучало не от страха, а от чего-то, подозрительно похожего на восторг.
Годами я была «хорошей девочкой». Той, которая уступает, терпит, не повышает голос, не даёт сдачи. А сегодня пришёл он — и перегрыз глотку моему врагу. За меня. Вместо меня. Чтобы мои руки остались чистыми, а совесть — незапятнанной.
«Ты не жертва, Алиса. Ты — соучастница. Ты приняла этот дар. Ты села в его машину. Ты вдыхала его запах и чувствовала облегчение.»
Бесплатный сыр бывает только в мышеловке — это знает каждый ребёнок. Но что, если ты настолько голодна, что пружина перестаёт пугать? Что, если щелчок ловушки кажется тебе меньшим злом, чем ещё одна ночь в пустой квартире, где тебя никто не ждёт и никому не нужно, спишь ты или нет?
Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Впервые за три дня.
Марк опасен — это было очевидно с такой ослепительной ясностью, что не признать этого мог только слепой или влюблённый. Но сегодня, впервые за годы, я засыпала не с привычной тревогой, не с тем кислым, изматывающим чувством, которое заставляет тебя по три раза проверять замок на двери. Я засыпала с ощущением, что кто-то стоит по ту сторону этой двери. Не для того, чтобы войти. А для того, чтобы никого не впустить.
Он был опасен. Это знание не помогало уснуть. Но я и не хотела уснуть — я хотела продлить эту минуту, в которой кто-то наконец стоял спиной к моей двери, лицом к чужим. Что-то на самом дне сознания шевельнулось — понимание, что я отдала кому-то ключи от собственной осторожности. Но я была слишком уставшей, чтобы шевелиться вместе с этим пониманием.
* * *
Я легла в кровать, закутавшись в одеяло по самый нос. Кокон.
Мысли плавились, теряя форму:
...Он сказал «Аномалия»...
...Красивая аномалия...
...Его пальцы на руле. Длинные, уверенные. Он не сжимал руль, он его держал. Так же, как он держит эту ситуацию...
...Пальто пахнет его машиной. Надо повесить в шкаф. Или не надо...
...Интересно, если я перестану грести, он даст мне утонуть? Или подхватит?..
Я засыпала с памятью о вкусе его чая и чувством, что кто-то стоит по ту сторону стены. Не за дверью. Не на улице. Где-то ближе. Внутри самой тишины.
Это было страшно. Но почему-то именно от этого я наконец-то смогла расслабить плечи.
* * *
День четвёртый. Вакуум
Утро началось не с кофе, а с вибрации телефона.
Я схватила его, надеясь увидеть имя на букву «М». Сердце подпрыгнуло... и рухнуло вниз.
На экране высветилось: «Мама».
Сообщение было коротким, без смайликов и приветствий. В стиле телеграммы военного времени:
«Ждём тебя сегодня к 19:00. Отец купил торт. Не опаздывай, как в прошлый раз. Нам нужно поговорить о твоей новой работе.»
Я вздохнула, чувствуя, как на плечи ложится невидимая бетонная плита. Это было не приглашение. Это была повестка.
Напечатала: «Буду». Стёрла. Написала: «Постараюсь успеть». Мать тут же ответила: «Ждём». Дискуссия окончена.
Статус Марка: «Был в сети в 07:15». Он проснулся. Он взял телефон. Но он не написал мне ни слова.
Вчерашний джаз и тепло машины казались галлюцинацией. Реальностью было только требовательное сообщение матери и тишина от того, кто вчера спас мне жизнь.
* * *
В офис я пришла на пятнадцать минут раньше. Сказала себе, что ради отчёта, но тело знало правду: мне хотелось встретить его у лифта. Блузку надела ту, в которой была в первый день, — готовая к взгляду, к полуулыбке, к тайному знаку «мы вместе».
Но лифт приехал пустым.
День тянулся, как густая смола. Я работала, но один мой глаз всегда, как радар, сканировал стеклянную стену. Я ждала тень в коридоре.
И он появился. Около полудня. Марк шёл быстрым, пружинистым шагом, с телефоном у уха. Я подняла голову. Сердце сделало кульбит. Я была готова кивнуть, улыбнуться...
Он не повернулся.
Он прошёл в двух метрах от моего стола, глядя прямо перед собой. Его взгляд скользнул по мне, как по офисному креслу, как по фикусу в кадке. Скользнул — и не зацепился.
Воздух вокруг меня мгновенно стал ледяным.
«Вчера я была "Аномалией". Сегодня я снова стала мебелью.»
Это было больнее, чем если бы он нахамил. Это было отсутствие. Я для него — просто закрытая задача в списке дел? «Спасти Алису — выполнено». Можно забыть?
* * *
К вечеру тишина Марка стала оглушительной. Он был «Online», но этот зелёный кружок горел не для меня.
Мне нужно было сбежать. Куда угодно, где есть люди, которые обязаны меня любить по праву крови.
В метро я разглядывала усталые лица пассажиров. Почему мы всегда возвращаемся в дом, где выросли, когда нам плохо? Мы надеемся, что там, среди старых обоев, мы снова станем детьми, которых защитят.
Какая наивная ложь. Мы возвращаемся туда, чтобы убедиться: мы выросли, а защищать нас по-прежнему некому.
* * *
Квартира родителей встретила меня духотой. Форточки были закрыты — «чтобы не надуло».
Отец сидел в своём продавленном кресле перед телевизором. Увидев меня, он расцвёл — мягкой, виноватой улыбкой человека, который привык извиняться за своё существование. Мать гремела посудой на кухне, как полководец перед битвой.
— Алисенька пришла... — он засуетился, неуклюже обнимая меня. От него пахло старыми газетами и мятой. — Проходи, проходи. Ты похудела, дочка? Совсем прозрачная стала.
— Не похудела, а осунулась! — голос матери прилетел из кухни. — Вить, не суетись, дай ей тапочки. Алиса, мой руки, полотенце только свежее не бери, возьми то, что справа!
Мы сели за стол. Отец подкладывал мне лучшие кусочки торта, заглядывая в глаза с собачьей преданностью.
— Кушай, Лисёнок, кушай.
Я смотрела на него. Добрый, мягкий, бесхребетный. Он любил меня, да. Но он любил свой покой больше. Всю жизнь он прятался за мамину спину, кивая и соглашаясь, лишь бы не было скандала.
— У меня новости, — сказала я, пытаясь пробить стену звона вилок. — Вчера была презентация. Мой проект утвердили. Я теперь веду ребрендинг.
— Ух ты! Видишь, Надя? Наша-то, а? Молодец, дочка! Я же говорил, талант!
Мать не подняла глаз от тарелки.
— Утвердили? Это тот, который ты ночами переделывала? Смотри, не возгордись. В таких компаниях сегодня утвердили, а завтра уволили.
— Мам, это было сложно. Там... одна коллега пыталась украсть мою идею. Скопировала файлы.
— Как украсть? — ахнул отец. — Вот же люди пошли... Бессовестные! Ну ты же ей показала, да? Постояла за себя?
— Ну... почти. Нам помог начальник безопасности. Он нашёл логи и доказал, что автор я.
Мать медленно положила вилку. Взгляд снайпера, нашедшего цель.
— Украла? Прямо у тебя из-под носа?
Она вздохнула. Тяжело, театрально.
— Алиса, ты всегда была ротозеем. Помнишь, как в восьмом классе у тебя телефон вытащили? Ты витала в облаках. И сейчас. Тебя чуть не подставили, а ты сидишь и радуешься.
Она потянулась к стакану с водой. Это движение я видела тысячу раз — отлаженное, материнское, контрольное. Но в этот раз её рука дрогнула в локте — на секунду, незаметно для всех, кроме того, кто сидел ровно напротив. Стакан звякнул о горлышко графина, и она поправила хват, как поправляют пробку. Материнские мелочи я давно выучилась не замечать: мать, замеченная в слабости, наверстает через час, через ужин на следующей неделе. Но в эту секунду я знала, что мама когда-то тоже была чьей-то снайперской мишенью. Не моей. Чьей-то ещё — отцовской, бабкиной, какой-то её собственной комнаты в её собственном детстве. Я не знала. Я не хотела знать. Я хотела домой.
— Надь, ну чего ты... — робко вставил отец. — Всё же хорошо закончилось. Главное — победа.
— Витя, помолчи. Какая победа? Это позор. Если бы не этот мужик, она бы сейчас на улице была. — Мать повернулась ко мне. — Тебя спасли, Алиса. Как слепого щенка. Это не твоя заслуга. Это чудо, что твою невнимательность прикрыл кто-то умный. Надеюсь, ты его хоть нормально поблагодарила? Или тоже забыла?
Я посмотрела на отца.
«Папа, скажи ей. Скажи, что я молодец. Защити меня.»
Отец отвёл глаза. Он начал крошить бисквит в тарелке, низко опустив голову, чтобы не встречаться со взглядом жены.
— Ну... Мама просто переживает, Лисёнок. Она же добра желает. Будь внимательнее в следующий раз, ладно?
В этот момент что-то внутри меня щёлкнуло.
Отец не поможет. Он крошит бисквит и говорит «Лисёнок», и от этого «Лисёнок» — острее, чем от маминого «слепая».
Я одна.
* * *
Я выбежала из родительского дома раньше времени, сославшись на мигрень. Отец сунул мне в карман шоколадку «Алёнка», шепнув: «Не обижайся на неё.»
Шоколадку хотелось вышвырнуть в урну. Этот жест жалости унижал меня ещё больше.
Слова матери жгли меня кислотой всю дорогу домой. «Тебя спасли, как слепого щенка.»
Самое страшное было не в том, что она это сказала. А в том, что она была права. Я действительно была слепым щенком. А Марк был тем, кто взял меня за шкирку и вытащил из воды.
Мне стало физически плохо от одиночества. Телефон в руке казался ледяным. Гордость кричала: «Не пиши ему. Он игнорировал тебя весь день.» Но пустота внутри кричала громче: «Тебе нужно подтверждение, что ты не пустое место.»
Дома пахло лавандой — аромадиффузор на комоде, подарок Кати на прошлый день рождения. Я сбросила туфли, не развязывая, налила себе вина из открытой бутылки в холодильнике — Совиньон Блан, третий день стоит, уже кисловатый, но мне было плевать. На кухонном столе лежал недоделанный скетч для личного проекта — логотип для вымышленной кофейни, который я рисовала «для души» и никому не показывала.
Я напечатала дрожащими пальцами:
«Привет. Извини, если отвлекаю. Просто хотела сказать... сегодня был сумасшедший день, даже не пересеклись. Надеюсь, у тебя всё в порядке.»
Нажала «Отправить» — и тут же пожалела. Это выглядело жалко. Навязывание. Мать права, я вечно всё порчу.
Статус не менялся: «Был в сети 15 минут назад». Прошла минута. Две. Десять.
Он не читает. Конечно. Я ему не нужна. Вчера была игра, а сегодня шоу закончилось.
Я воткнула телефон в зарядку и пошла смывать макияж, чувствуя себя полной идиоткой.
Звук уведомления. Резкий, как выстрел.
Я метнулась к телефону, чуть не сбив вазу.
«Ты не отвлекаешь. Я был занят — писал заключение для HR по вчерашнему инциденту. Кире предложили уволиться по собственному, она торгуется. Скучная бюрократия. Ты молодец, Алиса. Не извиняйся за то, что ты есть. Отдыхай.»
Я перечитала это сообщение три раза — медленно, как перечитывают стихи, выискивая в нём больше, чем там, возможно, было.
«Не извиняйся за то, что ты есть.»
Семь слов. Семь слов, которые попали точно в то место, которое два часа назад разворотила мать своим снайперски точным «тебя спасли, как слепого щенка». Человек, который не знал ни о сегодняшнем ужине, ни о материнском презрении, ни об отцовском малодушии, — угадал ровно ту фразу, которая была мне нужна.
Слёзы, которые я сдерживала весь ужин — сдерживала физически, сжимая челюсти, впиваясь ногтями в ладони под столом, — хлынули потоком. Не красивые одинокие слёзы, как в кино, а некрасивые, с хлюпаньем и красным носом, те слёзы, которые проливаешь только в полном одиночестве, когда некому стыдиться.
Отец дал мне шоколадку «Алёнка», чтобы откупиться от моей боли. Жест длиною в одну шоколадку. Марк дал мне право быть — одной фразой, между делом, как человек, для которого подобные слова не стоят усилий, потому что он говорит правду так же легко, как другие врут.
Я прижала телефон к груди. Экран был тёплым — нагрелся от зарядки, но мне хотелось верить, что от его прикосновений. Глупость, достойная пятнадцатилетней, и я это понимала, и мне было всё равно.
Он не «близкий». Я его совсем не знаю — не знаю, где он живёт, что ест на завтрак, как выглядит его смех, есть ли у него шрамы, кроме того, что на руке. Но прямо сейчас, в этой пустой квартире, пропахшей лавандой и одиночеством, он был единственным человеком, который стоял за моей спиной не для того, чтобы толкнуть, а чтобы прикрыть. И этого было достаточно. Этого было слишком много. Этого было опасно мало.
* * *
День пятый. Адвокат дьявола
Пятница в «Strata Corp» пахла по-особенному. Кофе становился крепче, разговоры громче, а воздух — наэлектризованным предвкушением свободы. Люди улыбались мониторам, мысленно уже заказывая такси в бар. Но для меня этот день ощущался как вакуум.
После того ночного сообщения — «Не извиняйся за то, что ты есть» — Марк снова исчез с радаров. Я видела его мельком в коридоре. Он шёл с кем-то из совета директоров, кивнул мне на ходу — сухо, коротко, профессионально. Никаких тайных знаков. Никакой теплоты. «Коллеги». Просто коллеги.
За столом я вертела в пальцах стилус. Работа не шла. В голове крутилась предательская мысль: «Может, я всё придумала? Может, моя потребность в защите нарисовала связь там, где была просто вежливость начальника безопасности?»
Эта мысль была отрезвляющей и неприятной, как глоток остывшего чая.
К 18:00 напряжение достигло пика. Мне нужно было выдохнуть. Мне нужно было перестать проверять его статус «Online». Мне нужны были живые люди, которые не играют в шпионские игры.
Я открыла чат «Ведьмы». Последние сообщения: Катя скинула мем про «токсичного бывшего, который лайкает сторис через три месяца после расставания». Лена ответила голосовым на четыре минуты — наверняка разбор какого-то юридического прецедента, который она считает увлекательным, а мы с Катей — снотворным. Обычная жизнь. Тёплая, бестолковая, настоящая.
Напечатала: «Сегодня в 20:00 в "Сплетнях". Мне нужно выпить. И мне нужно вам кое-что рассказать.»
Катя ответила через секунду: «ОМГ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ» — и четырнадцать эмодзи подряд. Лена: «Буду. Без вина, я за рулём. Но с вопросами.»
* * *
Первый коктейль ушёл, как вода в сухую землю. Алкоголь мягко ударил в голову, размывая границы осторожности. Мы заняли угловой столик. Я говорила долго. Я вывалила на них всё: украденную презентацию, унижение, появление Марка, логи на экране, ночное сообщение.
Катя подалась вперёд, глаза горели:
— Алис, ты серьёзно? Прямо при всех размазал её?
— Да. Он даже не повысил голос. Просто показал цифры.
— Господи, это же... это же сцена из фильма! Знаешь, такой «Мистер Грей», только с компьютером. Он рисковал ради тебя! Это не просто работа, подруга. Мужики не вписываются в конфликты, если им плевать.
Катины слова были сладким бальзамом. Она озвучивала то, во что я хотела верить. Но Лена молчала. Она крутила в руках стакан с водой — она была за рулём — и хмурилась.
— Подожди, — сказала Лена. Её голос был прохладным. — Давай уберём эмоции. По фактам. Ты сказала, что он показал логи, где видно время создания файла Кирой?
— Да. 9:10 утра.
— Значит, он видел момент кражи. В реальном времени.
— Ну... наверное. Он же начальник безопасности, у него доступ ко всему.
— Алиса, безопасность — это фиксация нарушений после. Или блокировка до. А он наблюдал. Он позволил ей украсть, позволил тебе испугаться, позволил довести дело до публичного скандала. Он срежиссировал это шоу.
— Ой, Лен, ну что ты начинаешь? — вмешалась Катя. — Ну хотел человек появиться эффектно, что такого? Победителей не судят!
Лена проигнорировала её и посмотрела мне в глаза:
— И ещё. Сообщение ночью. Он видел, что ты в сети в четыре утра. И написал тебе об этом.
— Ну... да. И что?
— А то, Алиса, что если бы мой клиент пришёл ко мне и рассказал, что его начальник отслеживает, когда он онлайн, и среди ночи шлёт ему сообщения, я бы готовила досудебную претензию. — Лена покрутила стакан. — Но я тебе этого не говорю. Потому что ты влюбилась. И влюблённым юристы не нужны.
Слова Лены повисли в воздухе тяжёлым дымом. Разумная часть меня знала: она права. Нормальные люди так не делают. Но алкоголь, обида на семью и тоска по «сильному плечу» взбунтовались.
— Лен, ты преувеличиваешь. У него такая работа — всё видеть. И если бы он не «срежиссировал шоу», как ты говоришь, Кира бы просто сказала, что это я у неё украла. А так у неё не было шансов.
— Я просто не хочу, чтобы ты попала в зависимость от человека, который играет людьми как пешками.
— Я не пешка. Я взрослая женщина. И я благодарна ему. Точка.
* * *
Я отвернулась, давая понять, что тема закрыта. Лена поджала губы, но кивнула.
— Ладно. Проехали. Рассказывай лучше, что там с твоим ремонтом?
Мы сменили пластинку. Катя перехватила инициативу и начала рассказывать про своё свидание с каким-то Антоном из Тиндера, который пришёл на встречу с мамой. Лена смеялась, давая циничные комментарии. Мы обсуждали новую коллекцию Zara, дурака-бывшего Кати, планы на Новый год...
Я сидела между ними, крутила ножку бокала и улыбалась в нужных местах.
— Да ты что? Серьёзно, с мамой?
Мой голос звучал оживлённо. Но внутри головы царил абсолютный, звенящий сумбур.
Их голоса доносились до меня приглушённо — из тёплого мира, от которого я незаметно отдалялась, как лодка, которую течение уносит от берега так медленно, что стоящие на берегу ещё машут руками и не понимают, что ты уже не с ними.