- -
- 100%
- +
© М. Арго, 2026
ISBN 978-5-0070-4770-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Погоня. Часть 1
Как обманчива красота осеннего леса на закате дня. Солнце, уже почти скрывшись за зубчатой линией горизонта, последними яркими лучами золотило верхушки деревьев, но внизу, у корней, сгущались зловещие тени. Воздух приобрёл совершенно магический аромат — густой, влажный запах прелых листьев и грибов смешался с терпкими хвойными нотами ельника. Ветер стих, словно затаив дыхание вместе со всем лесом. В этой звенящей, абсолютной тишине было отчётливо слышно лишь одно — чьё-то хриплое, надрывное дыхание.
Кто-то бегом продирался сквозь чащу, разбрызгивая вязкую грязь и ломая сухие ветки, и каждый этот шаг гулким эхом отдавался в готовящемся ко сну лесу.
— Я оторвался… Да! — с уст невольно сорвался нервный, похожий на всхлип смешок.
Бегун с шумом втягивал ледяной воздух носом, пытаясь восстановить дыхание, но всё нутро горело огнём. Он наконец добрался до проторённой тропы, которая вела на выход из леса. Нельзя было терять ни секунды, как и нельзя бежать по дороге — так он стал бы слишком лёгкой добычей, идеальной мишенью. Преследователь был где-то рядом, он чувствовал это затылком. Беглец сошёл с маршрута, забег начался снова. Он пробирался через лесные заросли, растущие параллельно хоженой тропе, цепляясь одеждой за колючие ветви шиповника. Мысли о возможном спасении слабо грели его душу.
Но эта искра надежды резко сменилась новой волной отчаяния. Он на полном ходу зацепился за что-то ногой. Старый, узловатый сук, словно живое существо, намеренно вцепился в дорогую ткань его брюк, не желая отпускать свою жертву. Его будто невидимой волной отбросило назад, он потерял равновесие и всю дополнительную фору, которую ему было так тяжело заработать. Жалобно пропищав и раздирая ладони о предательский куст, беглец рухнул на колени. Пульс стучал в висках, сам он вертел головой во все стороны, словно испуганная сова, пока судорожно пытался двумя руками освободить ногу. Оглушительный треск ткани прервал молчание леса, и кусок бежевых брюк остался на древесине.
Он дёрнул головой влево — непролазный колючий кустарник. Вправо — голый, беззащитный ствол сосны. Укрыться негде. Негде! Словно сама природа сговорилась против него. Значит, надо продолжать бежать, чего бы это ни стоило. Каждый вдох обжигал гортань ледяным воздухом, который разрывал лёгкие и обдавал бледное, как мел, лицо. Он продолжал бежать, не слыша ничего, кроме нескончаемого потока навязчивых мыслей и бешеного стука собственного сердца, который заглушал всё вокруг.
— Споткнусь ещё раз и всё…
— Ничего не получится…
— Я не смогу…
И вдруг сзади, там, откуда он бежал, раздался звук. Не хруст веток под ногами, а низкий, едва уловимый звук шуршания, будто кто-то тащил по земле тяжёлое бревно. Сзади него, казалось, прямо из сгущающейся тьмы выросла странная фигура. Она была покрыта не просто мхом и опавшей листвой — она состояла из них. Лесной мусор шевелился на ней, жил своей жизнью, стекая вниз бесформенной массой. Фигура медленно повернула то, что должно было быть головой в сторону своей жертвы.
— О, нет! — марафонец сразу увидел того, кто его преследовал.
Тот одним хищным, нечеловеческим рывком поднялся с сырой земли, словно мох и прелая листва, из которых он состоял, сгустились в человекоподобную фигуру. В этот момент мир для беглеца изменился — зрение обострилось до предела, а время замедлилось, растянувшись в вязкие, как сама грязь, бесконечные секунды. Он видел всё с пугающей ясностью. Сначала едва уловимо качнулись кусты малины, выдавая движение. А следом зашевелился, пополз по земле мох, которым было облеплено тело преследователя. На нём был не просто камуфляж — это было самодельное ноу-хау, до которого не додумался бы ни один, даже самый опытный деревенский охотник.
— Он действительно профи своего дела… Почему нельзя было нанять кого похуже?! — горько и обречённо подумал преследуемый за долю секунды до того, как инстинкт самосохранения отключил разум и его ноги сами понесли тело дальше.
Среди веток и спутанной травы теперь можно было разглядеть лишь глаза охотника. Их белизна — влажный, блестящий белок — светилась в сгущающейся темноте, как у лесного зверя. Мокрая листва под его ногами обеспечивала абсолютную бесшумность. Он действовал с пугающей методичностью. Гонитель медленно вытащил из замаскированного под корягу колчана переливающуюся металлическим блеском, тёмно-фиолетовую стрелу. Он приготовился к выстрелу. Его движения были уверенными и отточенными до автоматизма. Он отчётливо видел свою цель — светлая одежда жертвы была не самой лучшей маскировкой в тёмном лесу. Он натянул скрипучую тетиву из воловьей жилы, и лук стал продолжением его тела. Мгновение — и тетива задрожала, как дрожит натянутая струна гуслей, по которой ударил гусляр. Охотник замер неподвижно, как статуя.
Свист.
Стрела сорвалась с тетивы.
Бегун уже видел просвет впереди — лес стал редеть. Он был близко к выходу. Повинуясь слепому инстинкту, гонимый смертельной опасностью, он в очередной раз обернулся назад. В этот момент его нога зацепилась за корень дуба, идеально замаскированный ковром из жёлтой листвы.
Это спасло ему жизнь.
Там, где долю секунды назад была его голова, в вековое дерево вонзилась стрела. Вибрация от удара прошлась по стволу. Тонкий ствол молодого ясеня рядом с треском переломился пополам от ударной волны.
Потеряв равновесие, беглец полетел на землю. Мир замелькал перед глазами — калейдоскоп из тёмно-синих кусков неба и бурых, прелых листьев, выстлавших подъем на косогор. Он кубарем катился вниз по склону и в какой-то момент отчаянно понадеялся сломать себе шею. Тогда бы это всё прекратилось. Чёрные, гибкие ветки ракиты хлестали его по лицу, оставляя жгучие царапины. При следующем кувырке с головы слетел иссиня-чёрный парик. Ещё несколько оборотов — и он достиг подножия откоса, приземлившись лицом в холодную, клейкую грязь. От удара грудью о землю из лёгких со свистом вышел весь оставшийся воздух.
Он лежал ничком, оглушённый и обездвиженный, не в силах сделать ни единого вдоха.
— Мои вещи-и… Они… не отстираются.
Жертва на мгновение потеряла связь с реальностью. Сознание, спасаясь от ужаса, уцепилось за самую абсурдную мысль. Он тупо посмотрел на рукава некогда бежевого свитера, которые от лесной грязи и мути стали практически чёрными, как земля, в которой он извалялся.
Побарахтавшись в чернозёме, он чувствовал, что его тело скоро вовсе перестанет его слушаться. Оно просто не выдержит такого напряжения и нагрузки. Резкая, ослепляющая боль пронзила лодыжку — он определённо подвернул ногу во время падения. Теперь она горела огнём, но эта боль была ничем по сравнению с огненным жалом, которое кто-то методично вгонял ему под ребро с каждым судорожным вдохом. Отчаяние и безысходность начали поглощать незадачливого акробата. Он кожей, каждым нервным окончанием чувствовал, как его преследователь неумолимо приближается.
Но паника всё-таки придала ему сил. Она сработала как дефибриллятор, пустив по телу новый заряд адреналина. Он подскочил и, сильно хромая, побежал в низину, продираясь сквозь смешанные заросли сухих кустарников. Он затаился в самой гуще орешника и колючей травы. Холодная, влажная земля пробирала до костей, но он боялся даже пошевелиться. По телу пробегала крупная нервная дрожь, и каждый мускул звенел от напряжения, готовый лопнуть. Он старался слиться с пейзажем — дышать как можно тише, поверхностно, чтобы ничем себя не выдать.
Сердце билось как сумасшедшее, и всё естество билось с ним в такт. Даже картинка в глазах пульсировала в этом бешеном ритме.
Тук-тук-тук…
Мир на мгновение темнел.
Когда он сквозь травинки и ветки увидел своего недруга, он и вовсе задержал дыхание и перестал моргать. Глаза драло, но он не смел их сомкнуть. Его враг не спешил. Он двигался с ужасающим хладнокровием. Сначала прошёлся в одну сторону, потом в другую, низко опустив голову — он искал следы. Охотник не смотрел по сторонам, он читал лес как открытую книгу, изучая сломанные ветки и примятую траву.
— Мне конец… — эта мысль заполнила сознание, вытеснив все остальные, когда взгляд охотника, казалось, прошёл прямо сквозь заросли и упёрся в него.
Беглец перестал дышать. Время остановилось. Но следопыт лишь скользнул взглядом по этому участку леса и двинулся дальше. Жертве повезло. Он был вымазан в черной земле с головы до ног, и теперь, слившись с цветом почвы, на которой неподвижно лежал, стал её частью. Ищейка его не заметил. Он начал двигать в сторону дороги, в конце которой виднелись первые вечерние огни поселения.
Мышцы бегуна, сведённые судорогой от долгого пребывания в одной позе, взвыли от боли, когда он стал неуклюже подниматься. Суставы щёлкали, словно сухие ветки. Но страх был сильнее. Это был его единственный шанс. Он собрал в кулак остатки воли и последние капли сил. Резко оттолкнувшись от земли, он побежал в противоположную от преследователя сторону.
Он двигался так быстро, как только мог, превозмогая резкую, пронзающую всю ногу боль в подвернутой лодыжке и жжение в боку. Каждый шаг отдавался ударом молота по всему телу. Он проклинал тот день, когда ему в голову пришла эта бредовая идея. Идея, которая сейчас аукнулась ему смертельным эхом. Это был Алфей. И сегодня он должен был умереть.
Глава 2. Прощание
Жизнь в деревне Брёвеньки шла своим, устоявшимся чередом. Она находилась так далеко от крупных населённых пунктов, что её не было ни на одной официальной карте необъятной страны. Зато стояла эта деревня в таком живописном месте, окружённая глухими, непроходимыми лесами, что казалось, будто она перенеслась сюда прямиком из какой-нибудь известной, но давно всеми забытой сказки. А может, её и не было вовсе. Или она существовала в своей собственной, параллельной вселенной, куда не было хода чужакам. Впрочем, это не имеет никакого значения.
Люди там жили самые обычные. Никто из них не следил за модой и не интересовался мировыми новостями, которые всё равно никогда не доходили до их окраины. Местное население никуда и никогда не спешило — жизнь здесь измерялась не привычным времяисчислением, а восходами и закатами, сменой времён года, посевами и сбором урожая. Каждый был занят своим делом: кто-то возился со скотиной, кто-то забрасывал сети на лесном озере, а кто-то с самого утра хлопотал у русской печи.
Но однажды летним утром небо над Брёвеньками затянулось низкими, серыми тучами. И не омрачило это ровным счётом никого, кроме одного деревенского парня по имени Алфей. Пока вся деревня жила своей привычной, размеренной жизнью, он хоронил своего единственного близкого человека — тётю.
С деревенского погоста начала было разлетаться исполняемая прокуренным басом строчка песни:
— Чёрный во-о-орон… Что ж ты вьё-ё-ся…
Это местный выпивоха Егорыч, нанятый за бутылку племенником Горюмы, хотел создать «особую» атмосферу на похоронах. Алфей был не в восторге от его репертуара, но, так как не мог запретить мужику петь, лишь сжал кулаки и попросил исполнить что-нибудь другое. На деревенском кладбище не было никого, кроме самого Алфея, двух местных алкашей-помощников и, как казалось парню, чьих-то любопытных глаз, наблюдавших из-за деревьев.
— А на кладбище всё спокойненько… — ревел Михаил Егорович, высокий, тучный мужчина, который только что закончил копать могилу.
Он постоянно дёргал вверх заношенные штаны. Они явно принадлежали раньше кому-то другому — короткие, больше похожие на бриджи. Свои он, видимо, пропил.
— Ни врагов, ни друзей не видать… — гнусаво подхватил Никодим.
Этот «помощничек» был полной противоположностью своего товарища: маленького роста, коренастый, с огромным сизым от пьянства носом. В отличии от своего собутыльника, он был патологически ленив. Всю тяжёлую работу выполнял его здоровенный приятель, а Никодим просто стоял рядом и жадно смотрел на наполненную под завязку трёхлитровую бутыль из мутного зелёного стекла, периодически потирая руки в предвкушении.
— Всё культурненько, всё пристойненько… — завывал он, не сводя глаз с вожделенной ёмкости.
Алфею было невыносимо тяжело смотреть на то, как неуважительно относятся к его тёте, но эти местные пьяницы были единственными, кто вообще согласился ему помочь. Их маленькую семью здесь не особо жаловали, хотя племянник с тёткой жили в Брёвеньках давно и мирно.
Он всё время смотрел себе под ноги, боясь оступиться на рыхлой земле или забыть строгие, суеверные наставления, которыми накануне засыпали его местные бабки.
— Исключительная благодать! — закончив копать, толстяк Егорыч позвал коротышку.
Вдвоём они стали опускать на дно могилы гроб из тёмной ели. Заколачивать крышку сейчас не пришлось — племянник сделал это сам, накануне. Прощаться с Горюмой всё равно бы никто не пришёл, а он не мог смотреть на неё, пока гроб с ней стоял в доме. Она была пожилой, но не настолько, чтобы так скоропостижно покинуть мир живых. Алфей нашёл её утром, после того, как безуспешно попытался самостоятельно покормить её курочек.
Она сидела в своей постели, и лицо её было перекошено гримасой запредельного ужаса. Рот с бледными, как будто обескровленными губами был открыт так широко, что глубокие морщины в нижней части лица разгладились. Сам зев внутри был странного синюшного оттенка, а язык и дёсны — мертвенно-белыми. Её тяжёлая, массивная челюсть была максимально выдвинута вперёд, словно в последнем усилии укусить саму смерть. Глаза, от природы глубоко посаженные, выпучились так, что, казалось, вот-вот вывалятся из орбит.
Руки были согнуты в локтях, пальцы сведены судорогой и напряжены до белизны костяшек — она как будто до последнего мгновения сжимала в руках невидимые теннисные мячи. Левая нога была прямой, но вывернута в бедренном суставе под немыслимым для живого человека углом. А правая нога была согнута так сильно, что коленкой практически прижималась к подбородку, как у тренированной гимнастки.
Создавалось такое впечатление, что в последний момент своей жизни Горюма увидела что-то невообразимо кошмарное. Что-то настолько ужасное, что тело отказалось подчиняться разуму, сведённое предсмертной судорогой. И от этого ужаса убежать ей не удалось.
Поэтому Алфей и поступил по-своему. Не в силах выносить этот застывший крик и боясь даже представить причину такой смерти, он не стал соблюдать похоронную традицию. Он просто заколотил гроб.
— Сначала монетки… — Алфей сжал в правом кулаке несколько медяков, которые велела взять на церемонию одна из советчиц.
Он так и не понял, зачем деньги покойнице. Версии разнились. Одна бабка орала о плате за землю, на которой теперь будет «проживать» Горюма. Другая упоминала платный вход в загробный мир, а третья давала наставления о привязке духа к новому месту жительства. На всякий случай он решил не противиться традиции. Ему не хотелось, чтобы призрак тётки преследовал его по ночам.
— Потом… земля. — Это чтобы не плакать и не страдать по ушедшему родственнику. — опять-таки посоветовали ему с формулировкой «хоть что-то у неё будет по-человечески».
На лице парня появилась слабая, горькая улыбка. Горюма была самой несуеверной женщиной в этой деревне. Или в этой стране. А может, и во всём мире. Она терпеть не могла ритуалы и приметы, поэтому назло всем демонстративно подкармливала чёрных котов и дефилировала по деревне с пустыми вёдрами.
И сейчас, если бы она стояла рядом с племянником у своей могилы, то обязательно закатила бы глаза к небу, а то и похихикала бы над всей пафосной абсурдностью и назвала бы это всё глупостью несусветной.
За ним из-за раздвоенной берёзы украдкой следила Клавдия — его соседка, а по совместительству и хорошая знакомая, с которой они общались с самого детства. Она не могла открыто коммуницировать с ним, но чувствовала, что должна поддержать друга, пусть и незримо. Клаве пришлось прибегнуть к обману, чтобы прибежать сюда. Мать часто журила свою непутёвую, как она говорила, дочь за общение с этой «неблагополучной семейкой».
Алфей стоял к ней спиной, и ей было видно немногое, но с лихвой хватило даже этого. Ей бросились в глаза его более понурый, чем обычно, вид, опущенные плечи и трясущиеся от напряжения руки, в которых он что-то сжимал. Слёзы градом катились из её глаз, и весь мир вокруг для неё тоже стал серым, как и провалившееся небо. Она утёрлась сначала рукавом, а затем — своими же волосами, выбившимися из тугой золотисто-медной косы.
Труженики уже приступили к закапыванию Горюмы. Сначала на простенькую крышку гроба, которую украшал одинокий живой подсолнух, упали три монеты. Потом, когда солнечный цветок скрылся под влажной землёй на две трети, Алфей бросил горсть из левой руки. Остаток погребения проходил в звенящей тишине. И только тихие, безнадёжные всхлипы сироты нарушали эти минуты тягостного молчания.
Клавдия, видевшая, как беззвучно трясутся плечи её друга, опять начала тихо плакать. Она всем сердцем почувствовала, как ему сейчас невыносимо тяжело и одиноко. Поднялся ветер. Тёмная, болотного цвета рубаха облепила болезненно-худое тело Алфея, придав ему ещё более жалкий и потерянный вид.
— Надо бы это… Помянуть! — шумно сглотнув набежавшую слюну, к Алфею подошёл Никодим.
Рыхлая земля уже образовала небольшой холмик на месте погребения, который Егорыч пытался разровнять, неуклюже тыкая в него лопатой.
— Забирайте бутылку и уходите. — голос Алфея был пустым, он смотрел сквозь пьяницу, словно того и не было. Тому было абсолютно всё равно.
— Ну, это… Сосед, всего тебе! — Никодим скорчил скорбную мину, которая совершенно не вязалась с его бегающими глазками, и дёрнул своего дружка за верёвку, служившую тому ремнём.
Они вдвоём поспешили удалиться с кладбища, чтобы без помех распить уготованное для них спиртное.
Клавдия, стоявшая за берёзой, вжалась в ствол ещё сильнее, когда мимо неё, покачиваясь, проходили местные алкоголики.
Алфей снял с головы потрёпанный гречневик, отдавая последнее уважение усопшей. Он медленно надел головной убор обратно, развернулся и пошёл к выходу с погоста.
Пройдя мимо сросшихся деревьев, его окликнула Клавдия. Глаза её были опухшими от слёз, а нос — красным, как у Никодима, потому что она постоянно вытирала его волосами.
— Феля… мне так жаль… соболезную… — её тоненький голосок жалостливо дрожал.
Ей было тяжело смотреть на него. Он сильно сутулился, словно стеснялся своего высокого роста. Бледнее обычного, его лицо осунулось. Острый нос теперь сильно выделялся на исхудалом лице, но зато не так контрастировал с острым подбородком и очерченными скулами. Взгляд правого глаза был потухшим, а левый, как всегда, был завязан тёмной тканью.
Клава со своим здоровым румянцем и лёгким золотистым загаром лишь подчёркивала его бледно-сиреневую кожу. Она была цветущей ромашкой, а он — колючим, неприятным терновником. Он даже не посмотрел на неё.
— Если тебе что-то понадобится… Ты только скажи… — она нагнулась, пытаясь заглянуть ему в здоровый глаз.
Только она хотела взять его за руку в знак поддержки, как он молча отвернулся от неё и пошёл прочь.
Слёзы непроизвольно навернулись на её синие, как полевые васильки, глаза. Она так и стояла около этих берёз, пока его фигура не скрылась за дальним поворотом.
Повязка на левом глазу Алфея намокла. Мужская, скупая слеза скатилась по его впалой щеке.
Он направился домой, хотя ноги его совершенно не слушались. Они не хотели туда идти, в пустой и холодный дом, где больше не было взбалмошной старушки. Больше родственников у него не было. Алфею казалось, что если он обернётся назад, то обязательно увидит Горюму — одетую в своё любимое зелёное платье в розовый цветочек, с её едкой ухмылкой, постоянно красовавшейся на мужеподобном лице.
Он был не так уж далёк от истины. Всё это время — с начала похорон и до того момента, как он ушёл с кладбища, тётя действительно была рядом с ним.
Именно в том самом платье, укрывшись, как накидкой, ярко-голубым платком с подсолнухами, в своих любимых разных носках и вязаных голубых тапочках, она находилась в паре шагов позади племянника. Горюма то и дело поглядывала на него, искренне не понимая, почему он так расстроен. Она даже пыталась положить свою тяжёлую руку ему на плечо в знак поддержки, но ладонь почему-то проваливалась сквозь его тело.
— Ерунда какая-то, — сетовала она на сложившуюся ситуацию, глядя на свою бестелесную руку. — Вот ведь напасть.
Она посмотрела на себя в чужое наполированное надгробие, как в зеркало. На похоронах надо выглядеть безупречно. А она всегда так выглядела, по её же мнению. Высоченный пучок-башня на голове идеально подходил для любого случая. Тени вокруг глаз создавали эффект чёрных кругов, как у панды, но Горюме это нравилось — казалось, что глаза ярко накрашены тенями. И, конечно, тёмная помада непонятного оттенка. Она никогда не появлялась на людях с ненакрашенными губами. Она пару раз ударила указательными пальцами по своим серьгам-цветочкам, чтобы убедиться, что они ровно висят.
Горюма видела, как уходят местные пьяницы, которым она обещала бутылку самогона. Она очень удивилась, увидев в руках Никодима бутылку с ядом из их с Алфеем дома, но спрашивать не стала.
— Мало ли кому что нравится… — рассудила она. Вот она сама, например, никогда не пила алкоголь, потому что он мог её убить. Поэтому о вкусах не спорят.
Видела она и заплаканную Клавдию. Утешать её не стала:
— Что взять с молодой барышни? — она в её возрасте тоже была очень уж впечатлительной.
Так тётка и стояла рядом с племянником, пока он не ушёл. Она смотрела ему вслед в недоумении, сама при этом уйти с кладбища почему-то не могла.
Небо становилось всё темнее, в сторону Брёвенек ползли чёрные грозовые тучи. Но прямо над Горюмой кусочек неба вдруг посветлел, и ей стало любопытно, что там происходит. Ничему не удивившись (после смерти удивляться было бы глупо, хотя она и при жизни мало чему удивлялась), она с силой оттолкнулась двумя ногами от земли, как будто прыгала в высоту, и подлетела вверх, потеряв по дороге один тапочек.
Заглянув в этот противоестественный небесный разлом, она ахнула — наверху было светло как днём. Розовые густые облака, похожие на сахарную вату, были так мягки и пушисты, что невозможно было не трогать их. Там, наверху, было на что ещё посмотреть. Вдалеке виднелось какое-то величественное золотое строение.
— А мне здесь нравится! — зычным голосом протянула Горюма. — Остаюсь!
Она играючи залезла на ближайшее облако, словно на диван, и разлом в небе за её спиной тут же затянулся. Полупрозрачный платок с подсолнухами, упавший с неё во время взлёта, медленно опускался на землю, становясь всё более и более незримым, пока полностью не растворился в паре метрах от могилы.
Глава 3. Отголоски безумия
Кладбище находилось от деревни довольно далеко, к нему вела узкая, протоптанная в траве дорожка. Алфею почудилось, что он шёл до дома целую вечность. Он старался по дороге ни с кем не встречаться, что было весьма затруднительно в самый разгар «рабочего дня», когда вся деревня была на виду. Ему удалось добежать до своего крыльца как раз перед тем, как небо окончательно рухнуло вниз. Ливень хлынул стеной.
Ему показалось, что сама природа оплакивает Горюму, в отличие от местных жителей, которые шептались о том, что теперь неплохо было бы избавиться и от второго «отщепенца».