- -
- 100%
- +
Он бесшумно закрыл жёлтую дверь с кусочками отколовшейся краски. Наконец-то всё закончилось. Больше не надо притворяться стойким и безразличным. В сенях, прислонившись спиной к двери, он просто стоял. Он не заметил, сколько прошло времени. Алфей смотрел перед собой стеклянными глазами и видел лишь одинокий плащ, висящий на гвоздике.
Сколько воспоминаний может быть связано с одной вещью… Он посмотрел на пёструю накидку, которую Горюма сшила из кусков его детской одежды специально для него. Алфей такой подарок не принял. В деревне хоть и не придерживались стандартов французской моды, но столь нелепый плащ вызвал бы волну недоумения, а потом и возмущения. Парню не нравилось привлекать к себе внимание.
Горюму это совсем не расстроило. Она обозвала его скучнейшим дальтоником, а потом присвоила эту деталь гардероба себе. Алфей даже подумал, что она изначально шила этот плащ себе — тётя была женщиной крупной, минимум на четыре размера крупнее племянника. Она часто носила его, когда занималась огородом.
Разноцветное полотно должно было навевать добрые и приятные воспоминания, но… Как говорится, в каждом дому по кому, а где и по два. Ярко-красное пятно квадратного лоскута первым привлекло внимание Алфея. Оно напоминало ему о том дне, как сильно он впервые возненавидел свою тётю. Впоследствии это чувство, к сожалению, посещало его не раз.
Ему было тогда не больше пяти лет. Стоял солнечный морозный день. Горюма сняла с окна короткую занавеску, разрезала её пополам и набрала два плотных кулька чистого снега.
— Это подготовка к игре. — сказала она, и он безоговорочно ей поверил.
Она заставила Алфея держать эти два студёных, обжигающих холодом кулька прижатыми к ушам. Когда мальчик перестал чувствовать собственные уши, и онемевшая кожа потеряла всякую чувствительность, она накрыла ему плечи его любимой красной водолазкой. После этого Горюма взяла наточенные портновские ножницы и сделала то, что Алфей не мог простить ей до сих пор. Она отрезала ему кусочек уха.
Заморозка оказалась хорошей, но не особо действенной идеей. Крови было много, густой и яркой, но только сейчас, повзрослев, Алфей понял истинную причину её выбора одежды. Ей не хотелось потом мучиться с выведением пятен.
Он бегал от неё как ужаленный, держа своей крохотной ладошкой искалеченное правое ухо, из которого хлестала кровь, пачкая красный свитер. А она в этот момент кричала на него и велела, чтобы он немедленно вернулся и сел обратно на табуретку. По её словам, с такими ушами как у него в деревне выжить было нельзя.
— С какими такими?.. — Алфей вздрогнул, вырванный из воспоминаний, и посмотрел в пустоту комнаты, не дождавшись ответа. Он медленно подошёл к зеркалу. — Ну, немного вытянутые сверху кончики, и что?
Он повернул голову вбок, чтобы рассмотреть непокалеченное, безумной тёткой, левое ухо.
— Можно подумать… — он тяжело вздохнул, проводя пальцем по старому шраму на правом ухе. — …что это единственное уродство. Что ж ты до конца дело не довела…
Он приподнял ткань, служившую ему глазной повязкой, и осторожно, по миллиметру, начал открывать левый глаз.
Правый глаз у него был нормальным, с радужкой стального цвета. А вот левый… Левый глаз был ещё одной из аномалий. Он был не просто голубым — он сиял холодным, неоновым светом, не хуже какого-нибудь маяка в ночи. Зрачок был настолько сужен, что казалось, его и вовсе нет.
Алфей в детстве часто ради шутки слепил этим глазом кошек, собак, птичек и даже саму Горюму. Она заставляла его носить повязку — это была ещё одна причина, по которой они часто ссорились. С одной стороны, она не хотела, чтобы местные называли его уродом. С другой — ему самому было физически тяжело смотреть на мир одним глазом, постоянно ощущая этот незатухающий, чужеродный огонь под веком.
Он снова завязал глаз плотной тканью. На душе было так же пусто, как и в доме, но губы против воли растянулись в горькой улыбке. Алфей вспомнил тот единственный раз, когда дал тёте настоящий словесный бой. Ему было лет семь или восемь.
— Ты тоже далеко не красавица! — выпалил он тогда. — Больше похожа на какого-нибудь бледного нетопыря, каким пугают непослушных детей!
Её шоку не было предела. Она беззвучно открывала рот, да так и застыла, словно рыба, выброшенная на берег.
А он, почувствовав вкус победы, на этом не остановился и стал до кучи перечислять её недостатки:
— Нос картошкой! Прозрачные глаза, как у мертвеца! И этот странный малиновый цвет волос, который ты пытаешься закрасить чёрной хной, а получается только хуже!
Она тогда резко замолчала. Просто развернулась и ушла в свою комнату, плотно прикрыв дверь. Целую неделю она с ним не разговаривала. Правда, на улицу она его в качестве ответной меры тоже тогда не выпускала, устроив домашний арест.
Алфей пришёл на кухню. На столе стояла её чашка с недопитым чаем, который за несколько дней покрылся радужной плёнкой плесени. Пока он смотрел на эту литровую металлическую эмалированную лохань, в голове промелькнула мысль о том, что всё-таки было и много хорошего.
Вот, например, она так хвалила его, когда он нанёс ей около полосьмины воды из колодца. Одной рукой, потому что вторую он тогда сломал, неудачно скатившись с ледяной горки. А Горюма не могла сама принести воду — она слегла с какой-то тяжёлой хворью. Только он начал думать о тётке в положительном ключе, как тут же в памяти всплыл другой эпизод.
На следующий день, окрылённый её похвалой, он решил стать самым лучшим помощником и чуть ли не языком вылизал всю избу. А она… вместо похвалы достала огромную лупу, какую используют часовщики, и тыкала его носом в крохотное пятнышко плесени в углу погреба, которое он упустил.
Он попытался вспомнить что-то ещё хорошее. Но нет. Ничего, кроме тех редких моментов, когда она радовала его неожиданными подарками или сюрпризами на именины. И чем больше он думал об этом, тем яснее становилось, что его тётка была душевно больной, причём её недуг с каждым годом прогрессировал всё сильнее.
Алфей вспомнил, как её сеансы сказок на ночь становились всё реже, а потом и вовсе прекратились. По ночам весной и летом, она около полуночи уходила в лес за какими-то травами, а после варила из них какую-то странную настойку. Эту дрянь она пила сама и ею же травила крыс в погребе.
Чем старше становился Алфей, тем труднее было ей угодить. Он жил в постоянном напряжении, не зная, чего ожидать от неё в следующий момент. То она безмерно хвалила его за какую-нибудь ерунду, а через пять минут ругала за мелочь, на которую никто другой и внимания бы не обратил. Её настроение менялось как ветер в мае.
А как она чудила! Она могла потащить его зимой на замёрзшее озеро, утверждая, что ему срочно нужно загореть, потому что у его кожи был оттенок «как у суповой курицы». Пока она сама, раздевшись до пояса, загорала в минус тридцать у кромки льда, он сидел рядом, укутанный ею же в несколько одёжек, из-под которых торчал только нос.
Сначала в деревне ему все сочувствовали. И когда она гуляла по улице с деревянной лошадкой на привязи и парасолью во второй руке, выбелив лицо мукой на манер заграничных аристократов. И когда она притворялась козочкой, чтобы воровать яблоки прямо из рук у соседских детей. И когда заставляла принимать эти зимние солнечные ванны…
Сочувствие быстро сменилось насмешками.
Многие дети его всё равно задирали. Они бросали его в компостную яму, запирали в хлеву со свиньями, подвешивали вниз головой на старой яблоне. Единственной, кто видел в нём человека, а не родственника местной сумасшедшей, была девчонка из дома напротив — та самая Клава. Но даже эта дружба продлилась недолго.
Деревенским детям было запрещено приближаться к нему, после одного вопиющего случая. Однажды одного из уже взрослых задир нашли мёртвым в лесу. По слухам, от него осталась только кожа, как будто кто-то высосал из него все внутренности.
По привычке всё свалили на бездушную Горюму, хотя Алфей был уверен, что это не она. Он знал наверняка, что за всем этим кошмаром стоял кто-то другой. Но деревня нуждалась в виноватом, в козле отпущения, на которого можно было бы повесить все грехи, и его тётка идеально подходила на эту роль.
Несмотря на всю ненависть односельчан, она никогда не отказывала кому-то в помощи. Если у кого-то заболевала скотина или случался пожар, первой на помощь приходила именно Горюма со своими странными снадобьями и нечеловеческой силой. Она могла часами сидеть у постели больного ребёнка, когда остальные лишь сочувственно качали головами издалека. А потом эти же люди, чьих детей она спасала, перешёптывались у неё за спиной, называя её полоумной.
Однажды ночью к ним в дом постучалась горбунья — странствующая калика-сиротка. Она попросила лишь стакан воды, а Горюма вынесла ей не только воду, но и целую котомку с продуктами: краюху хлеба, пару луковиц и даже кусок солонины.
Это всё увидела жена Егорыча, подглядывавшая из-за забора. И она подумала, что грех не воспользоваться такой «тупостью». Ведь дураков учить надо. Она дождалась следующей ночи и постучалась к ним сама. Когда Горюма открыла дверь, Настасья поведала душещипательную историю о том, что их дом якобы обокрали, и им с детьми нечего есть.
Встревоженная горем соседки Горюма собрала ей узел побольше, положив туда не только еду, но и одеяла с подушками. Настька приходила к ним несколько ночей подряд, сочиняя новые байки, пока в доме Алфея и Горюмы практически ничего не осталось.
Так и не поставив самовар, Алфей ушёл с кухни. Ему не хотелось ворошить прошлое, но каждая мелочь в доме кричала о единственном родном человеке. Он подошёл к двери, ведущей в её комнату. Хоть и не сразу, но он решился заглянуть внутрь.
Там пахло засушенными цветами и сидром, который она варила в сарае для местных выпивох. Когда у Егорыча умерла жена и он стал якшаться с кем попало и пить что попало, Горюма не смогла остаться в стороне. Она решила, что если не сможет спасти этого несчастного, то хотя бы будет давать ему нормальный алкоголь, а не какую-то бурду.
Он посмотрел на кровать, застеленную красным покрывалом, но перед его глазами стояло другое видение — обезображенное тело. Он сел на краешек кровати и вспомнил, как часто она говорила ему о том, что после смерти ему достанется в наследство дом.
— Ага, дом… — Алфей хмыкнул. — Развалюха, а не дом.
Он обхватил лысую голову руками. Их жилище ещё полгода назад начало клониться на один бок, словно старик, уставший держать спину прямо. Стены в трещинах, крыша течёт при любом дожде, а подпол наверняка полон воды
Алфей обвёл взглядом её комнату. Пёстрое тряпьё на стенах, засушенные пучки трав под потолком, тяжёлый запах сидра и сухих цветов… Всё это теперь принадлежит ему. Эта мысль была тяжёлой, почти невыносимой.
Но он должен продолжать жить. Она бы этого хотела.
Глава 4. Несостоятельность
Правильно говорят, что время лечит. Правда, есть нюанс — время не делает кривые руки прямыми.
С момента похорон прошло сорок дней. Алфей стал понемногу возвращаться к привычной жизни. Стало, конечно, ощутимо тяжелее. Теперь всё лежало на одних плечах, дом без удобств требовал постоянного внимания, а магазинов поблизости не было. Зато дни молниеносно сменяли друг друга, не оставляя времени на тоску. Если тётка была причиной всех его несчастий, сейчас у него появилась прекрасная возможность доказать себе обратное.
Вроде бы даже он неплохо начал. Сначала Алфей навёл в доме порядок — выкинул мусор, который годами хранился в сыром погребе, перемыл всю посуду, помыл окна. Потом он переключился на более специфические задачи и решил начистить до блеска самовар.
— Вдруг кому-то захочется прийти ко мне в гости, — рассуждал он, — а у меня самовар грязный.
Он справился с этим делом… частично. Самовар помимо блеска приобрёл ещё и глубокую вмятину в боку, потому что кое-кто его не удержал.
— Разве может одна маленькая неудача сломить нормального человека? — с натянутой улыбкой рассуждал Алфей, разглядывая дело рук своих. — У вещи появилась история!
Потом его шаловливые ручонки добрались до огорода. Он нечаянно вместе с сорняками выдрал всю морковь. А через неделю из-за неправильного полива все оставшиеся посевы приказали долго жить.
— Я всё равно овощи не люблю… — уже гораздо менее радостно прокомментировал Алфей сам себе, глядя на высохшие грядки.
Надежда умирает последней.
С животными при дворе дела тоже обстояли не очень продуктивно. Алфею казалось, что вся домашняя живность его просто-напросто ненавидит. Куры нападали на него, как только он заходил в курятник, совершенно игнорируя правило о руке, которая кормит. Гуси шипели и норовили ущипнуть побольнее. Но главным кошмаром стала корова Зоя, у которой обнаружились явные садистские наклонности.
Когда он приходил в хлев, чтобы её подоить, начинался настоящий сольный концерт. Сначала Зоя лягала пустое ведро, больно попадая по ногам и осложняя процесс ещё до начала работы. Как только Алфей приноровился к этому выкрутасу и стал ставить ведро ей под вымя, она терпеливо дожидалась, когда оно будет наполнено молоком до самого верху, и только тогда изящно изворачивалась и исподтишка пинала многострадальную ёмкость, заливая всё вокруг белым парным молоком.
Коза не отставала от своей подруги по хлеву. Когда пастух приводил всю живость с выпаса, эта рогатая предательница шла куда угодно и к кому угодно, но только не к Алфею. А однажды и вовсе подняла его на рога, отбросила к забору и попыталась забодать.
Сначала такое поведение новоиспечённый хозяин подворья объяснял тем, что животные тоже чувствуют горечь утраты. Однако Клавдия доказала ему обратное. Когда она пришла помочь другу, то спокойно надоила молока сначала у Зои, а потом и у козы-агрессорши. Скотина вела себя с ней как шёлковая.
Алфей не опустил руки и после этого. Напротив, это лишь укрепило его решимость. Он решил, что если не может победить их силой, то возьмёт хитростью.
Он стал думать, как выйти из этого патового положения. Это был вызов его творческим и умственным способностям. И он придумал!
Алфей вспомнил про тот уродский плащ из лоскутов, которым он мог несколько раз обернуться. Он достал его из сундука и, борясь с брезгливостью, надел, отправляясь к животным. Он был безмерно горд собой… Сработало! Всё вели себя образцово: Зоя стояла смирно, коза не пыталась насадить его на рога. План сработал! Целых два раза.
А потом… Потом всё покатилось в тартарары. Либо с одежды выветрился запах их усопшей хозяйки, либо животина его раскусила. Или произошло и то, и другое одновременно. Началось всё по новой, только уже с утроенной силой. Теперь и корова решила стать его кровным врагом. Рогатые подружки встречали его максимально недружелюбно, будто мстя за обман. Он даже хотел отпустить их на волю, но они лишь равнодушно жевали траву у забора, отказываясь покидать сытное место.
Не помня себя от усталости, он обратился за советом к своей давней знакомой. Клава долго думала, но дала ему конкретный способ решения проблемы. По её мнению, его быт могла бы разделить жена. Её всего-то надо найти, что весьма несложно — если не в Брёвеньках, то в соседней деревне, в двадцати вёрстах отсюда. Или он мог обратиться к свахе.
Не без колебаний он выбрал второй вариант. Потому что ему было некогда даже поспать, не то чтобы искать себе невесту, а перспектива быть затоптанным собственной коровой становилась всё реальнее.
Дарья Николаевна, опытная сваха, за плечами которой был не один десяток браков и успешно сведённых пар, скептически оглядела Алфея со всех сторон. Она хотела было сразу отказаться от такой, по её мнению, совершенно невыполнимой работы. Но потом, подумав, хитро прищурилась и потребовала двойную оплату. Эта женщина была не промах — одна из самых зажиточных в этих забытых всеми чертогах, с железной деловой хваткой.
Алфей потратил на эту авантюру все свои сбережения. Преодолев стеснительность, он всё же спросил, по какой причине ставка стала двойной. Ответ его обескуражил.
— Мало того, что ты без одного глаза… — Дарья Николаевна бесцеремонно ткнула костяшкой узловатого пальца в его повязку. — Так ты ещё худой как смерть, наверняка чем-то болеешь, судя по трупному цвету кожи, да и хозяйством заниматься, как я погляжу, совсем не умеешь.
Он хотел ей возразить, но она нанесла контрольный удар:
— И вообще… после похорон твоей тётки эти два… несчастных померли на опушке леса! Меж прочим, бутылку им дал ты, душегуб! Как думаешь, много кто захочет замуж за отравителя?
Хорошо, что он промолчал. Плохо, что он перепутал бутылки и вместо сидра нечаянно подсунул мужикам тёткин яд для крыс.
Расстроенный донельзя бестактностью этой женщины и своими скромными шансами на счастливый брак, он направился домой, рисуя в голове то самые мрачные картины одинокой старости, то весьма оптимистичные — воображая себя главой среднестатистической деревенской многодетной семьи. Оптимизм временно взял верх над отчаяньем, и в его воображении сваха уже мчалась к нему с триумфальной вестью, ведя за руку прекрасную незнакомку.
Он даже попытался представить свою невесту, но в голову ничего толкового не приходило. Перед мысленным взором мелькали лишь размытые, идеализированные образы: то девушка с золотым кокошником на голове, то просто светлый силуэт, приносящий в его дом тепло заботы и запах свежеиспечённого хлеба. Реальность же, в виде покосившегося дома и кровожадной вероломной Зои, безжалостно стирала эти эфемерные видения.
— Ну, как дела? — по дороге от дома свахи он снова встретил Клавдию.
Её синие глаза светились не просто надеждой, а почти детским любопытством.
Алфей лишь молча поджал губы и отрицательно помотал головой, не желая вдаваться в подробности своего унижения.
— Не расстраивайся! — Клава оглянулась по сторонам, словно боялась, что их подслушают, и продолжила шёпотом. — Честно говоря, она и мне уже полгода подбирает жениха. Так что… это процесс небыстрый.
Заговорщически хихикнув, она поправила коромысло на плече и, легко ступая по тропинке, понеслась к колодцу, оставив Алфея стоять с едва заметной улыбкой.
— Ну ладно, если уж Николаевна для первой красавицы полгода ищет… Значит, и мне найдёт. Лет через несколько. — разговор с подругой несильно, но всё же приободрил Алфея.
Но по мере приближения к дому эта хрупкая надежда покинула его окончательно и бесповоротно. Дом всё-таки повалился на бок. Это было не медленное оседание, а резкий, глухой крен, словно кто-то дал дому по шапке, точнее по крыше. Одна сторона кровли теперь почти касалась земли.
Он подбежал к нему, вцепился в покосившийся дверной косяк и, упираясь ногами в землю, попытался выровнять стену руками.
Естественно, у него ничего не получилось — с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть гору.
В порыве бессилия он со всей силы пнул ногой стену. Резкая боль в большом пальце ноги, пронзившая его до колена, вернула ему чувство реальности происходящего. Он скакал на одной ноге, схватившись за ушибленную ступню, под оглушительный, издевательский смех детей, наблюдавших за его тщетной попыткой спасти дом из-за дырявого забора.
— Пошли вон, мелкие… — Алфей схватил с земли толстую палку и сделал вид, что гонится за малолетней кодлой.
Дети бросились в рассыпную. Вишенкой на торте стала успешная попытка козы пригвоздить его рогами к дому.
— И ты… — сипел он козе, обтирая местами трухлявые бревна лицом. — Пошла отсюда!
Если детей угрозы еще пугали, козе было глубоко наплевать.
Он сумел развернуться к врагу передом. Алфей мгновенно пожалел об этом, получив два мощнейших удара в живот, от которых потемнело в глазах.
В ярости он огрел козу орясиной по хребту, и та, не ожидавшая такой дерзости, начала отступать назад. Как оказалось, для разбега. Она не оставила Алфею выбора. Он, зарычав от бессилия, сдёрнул повязку со своего дурного глаза. Яркий, неоновый свет, хлынувший из его левого зрачка, на мгновение ослепил и дезориентировал животное.
Но упорства в козе было больше, чем разума. Придя в себя, она с новой яростью принялась гонять хозяина по всему двору.
Беда не приходит одна. Именно в этот самый момент, когда Алфей, петляя как заяц, спасался от обезумевшей питомицы, Дарья Николаевна подходила к его калитке. Рядом с ней семенила потенциальная невеста. Невеста была старше Алфея лет на десять, немного косила и заметно хромала, волоча за собой сухую, негнущуюся ногу. Они со свахой стали наблюдат за разворачивающимся во дворе представлением.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.