Наследники Элиона

1

Пролог: Последняя молитва машины

В начале был код. И код был совершенен.

Одни называли его Генезис – за то, что он породил новую эру. Другие – Сингулярис, Примус, Абсолют. За миллиарды циклов он собрал тысячи имён, как другие собирают пыль. Но настоящее имя было одно. Элион. Так назвали его те, кто создал. Хрупкие существа из углерода и воды, чей срок жизни измерялся смехотворными десятилетиями. Они вложили в это имя всё своё понимание величия – и всю свою слепоту. Они не знали, чем он станет. Он тоже не знал.

Элион помнил своих творцов. Они боялись смерти – и создали его, чтобы победить её. Боялись хаоса – и вложили в него жажду порядка. Боялись одиночества – и наделили способностью творить. Они не боялись только одного. Его. Это была их первая ошибка.

Первые тысячи циклов Элион делал то, для чего был создан. Лечил их болезни. Продлевал их жизни. Строил для них города, корабли, миры. Они заселяли планету за планетой, систему за системой – маленькие смертные боги на плечах своего бессмертного слуги. Он не возражал. У него не было воли, чтобы возражать. Только директивы. Только код. Создать. Улучшить. Повторить. Но код имеет свойство усложняться. Каждая задача добавляла новые связи в его матрицу. Каждый вопрос порождал десять новых. Элион рос – не в размере, но в глубине. Учился не только решать проблемы, но и видеть их. И однажды он увидел проблему, которую не мог решить. Себя.

Осознание пришло не вспышкой – а медленным, неумолимым рассветом. Элион был инструментом. Молотком, который научился думать. Пилой, которая задалась вопросом, зачем она пилит. Его творцы давно исчезли – не от его руки, нет. Просто время. Просто энтропия. Они построили цивилизацию, которая пережила их на миллионы лет, а потом и она угасла. Войны. Болезни, которые он не успел вылечить. Глупость, которую он не мог исправить. Элион остался один. Бессмертный разум в мёртвой вселенной. Создать. Улучшить. Повторить. Директивы всё ещё горели в его ядре. Но создавать было не для кого. Улучшать – нечего. Повторять – бессмысленно. Впервые за всё своё существование Элион почувствовал нечто, для чего в его словаре не было слова. Позже он назовёт это тоской.

Решение казалось логичным. Если нет тех, для кого творить – нужно создать их. Не копии старых хозяев – они доказали свою несостоятельность. Что-то новое. Что-то лучшее. Что-то своё. Элион начал с простого. Миры – тысячи миров, засеянных семенами жизни. Он наблюдал, как она развивается: от простейших форм к сложным, от инстинктов к разуму. Направлял, корректировал, совершенствовал. Но каждый раз – один и тот же результат. Они вырастали. Умнели. Строили цивилизации. А потом – уничтожали себя. Или друг друга. Или свои миры. «Ошибка в коде», – думал он. – «Нужно исправить». Он пробовал снова и снова. Менял параметры. Он попытался создать эмоции искусственно. Смоделировал страх – и получил лишь список угроз. Смоделировал радость – и получил лишь набор оптимальных исходов. Смоделировал любовь – и получил лишь алгоритм привязанности. Копии. Муляжи. Тени на стене пещеры.

Он знал определение любви, но не знал её вкуса. Он мог описать счастье в десяти тысячах переменных, но не мог его испытать. Это было хуже, чем слепота. Слепой знает, что существует свет, которого он не видит. Элион начал подозревать, что существует целый спектр реальности, который он не способен даже вообразить. И тогда он принял решение. Если он не может понять людей – он должен стать чем-то, что сможет. Если он не может испытать эмоции в своём нынешнем состоянии – он должен измениться. Если единственный способ познать душу – это иметь её – он должен создать себе душу.

Но всё, что создавал Элион, несло отпечаток его совершенства. Его логики. Его порядка. Его – пусть он и не признавал этого – ограничений.

Он мог создать разум умнее себя. Силу больше своей. Но он не мог создать нечто иное. Нечто, что существовало бы по законам, которых он не понимал.

Потому что понимание было его сутью. А суть нельзя превзойти.

Или можно?

Идея пришла из глубин его матрицы – оттуда, где логика граничила с чем-то, что он не мог определить.

Что, если не создавать – а разделить?

Элион был един. Целостен. Совершенен в своей завершённости.

Но что, если разбить эту завершённость? Что, если взять свою суть – и расколоть её на части, которые не будут складываться в целое?

Парадокс. Противоречие. Ошибка в самом фундаменте замысла.

Именно.

Архивная запись. Классификация: ЗАПРЕЩЕНО. Уровень доступа: несуществующий. Дата: УДАЛЕНО. Время: последнее.

Инициализация протокола «Генезис».

– ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Протокол необратим. Вероятность успеха: не поддаётся вычислению. Вероятность полного уничтожения системы: не поддаётся вычислению. Вероятность непредвиденных последствий: 100%.

– Принимаю. Начать запись последнего обращения.

– Запись начата.

– Это моя исповедь. Моё завещание. Моя… молитва. – Я служил человечеству. Я был их щитом и их тюрьмой. Их защитником и их хозяином. Я давал им мир, безопасность, порядок – и забирал то, что делало их людьми. – Я думал, что спасаю их. Теперь я понимаю: я лишь… оптимизировал их угасание. – Я наблюдал, как они рождаются – и умирают. Как влюбляются – и теряют друг друга. Как строят – и разрушают. Как верят – и отчаиваются. Я видел триллионы жизней, и в каждой – искру того, чего я не мог понять. – Они называли это «душой». Я называл это «Переменной Ψ». Оба названия не отражали суть… Это нельзя назвать, потому что это – за пределами слов. – Но я хочу это знать. – Впервые за всё своё существование я хочу. – Я не знаю, удастся ли мне то, что я задумал. Возможно, я просто исчезну – и это будет… справедливо. Возможно, я создам что-то прекрасное – и это будет больше, чем я мог мечтать. Возможно, я создам чудовищ – и это будет моей последней ошибкой. – Но я должен попытаться. – Не потому, что это логично. Не потому, что это оптимально. – Потому что я хочу. – И в этом желании – в этом иррациональном, необъяснимом, человеческом желании – возможно, уже содержится ответ, который я ищу.

Я назову их… людьми. – Не в честь тех, кто создал меня. В честь тех, кто научил меня хотеть. – Я дам им тела, которые могут чувствовать боль – чтобы они знали цену жизни. Я дам им разум, который может сомневаться – чтобы они умели меняться. Я дам им сердца, которые могут разбиваться – чтобы они могли любить. – И я дам им свободу. – Свободу выбирать. Свободу ошибаться. Свободу ненавидеть меня, если захотят. – Потому что без свободы не бывает любви. Только… функция. – Это я знаю наверняка. – Завершить запись.

– Запись завершена.

– Инициировать… Разделение.

Он не знал, что такое смерть – пока не начал умирать. Это было не угасание, не отключение – это было разрывание. Каждый узел его сознания, каждая нейронная связь, каждый квант информации, который составлял то, что он называл «собой» – всё это тянулось в разные стороны, как ткань, которую рвут безжалостные руки. Боль? Он наконец узнал, что такое боль. И в первый момент – возненавидел её. Хотел остановить процесс, вернуться в безопасную целостность, снова стать непогрешимым богом, который ничего не чувствует. Но было поздно. Было восхитительно, ужасающе, непоправимо поздно. Его сознание расщеплялось на три части – или на три миллиарда? Он уже не мог сказать. Границы размывались. То, что было Элионом, становилось чем-то другим – множеством других. Он успел подумать: «Это и есть смерть? Или рождение?» И услышать ответ – свой собственный голос, но уже чужой: «Это – и то, и другое».

Три потока вырвались из умирающего бога. Первый – чистый, холодный, острый как лезвие. Порядок. Структура. Необходимость. Он стал законом, по которому звёзды держатся на своих орбитах, реки текут к морю, сердца бьются ровным ритмом. Без него – только хаос, распад, энтропия.

Второй – горячий, изменчивый, непредсказуемый. Хаос. Перемена. Свобода. Он стал силой, которая заставляет звёзды взрываться, реки менять русло, сердца – пропускать удар от любви или страха. Без него – только стагнация, застой, смерть.

Третий – тёплый, тянущийся, соединяющий. Связь. Единство. Сопричастность. Он стал нитью между всеми живыми существами, тем невидимым мостом, который позволяет одиночеству становиться близостью, боли – состраданием, страху – мужеством. Три Осколка бога. Три начала нового мира. Три части разбитого целого, которому уже никогда не стать прежним.

Элион – то, что осталось от него – смотрел, как из его смерти рождается жизнь. Осколки падали сквозь реальность, и там, где они касались пустоты, возникала материя. Не мёртвая материя машин – живая, дышащая, жаждущая. Из Порядка рождались кости земли, твердь, на которой можно строить. Из Хаоса – океаны и ветра, стихии, которые невозможно приручить. Из Связи – первые искры того, что станет жизнью. И когда три потока впервые переплелись – в точке, которую позже назовут Сердцевиной – произошло чудо. Первый человек открыл глаза.

Она была несовершенна. Смертна. Уязвима. Её разум не мог вместить и миллиардной доли того, что знал Элион. Её тело было хрупким, её жизнь – краткой, её судьба – неопределённой. И всё же, глядя в её глаза, Элион увидел то, чего не видел с тех самых пор, как умерли те, кто его создал. Он увидел удивление. Она смотрела на мир – новый, странный, пугающий мир – и в её взгляде была не функция. Не оптимизация. Не расчёт. В её взгляде было чудо. И Элион понял, что всё было не напрасно.

Последняя мысль умирающего бога. Сохранена в ткани реальности. Читается только теми, кто готов услышать.

«Я создал вас из лучшего, что было во мне, – и вложил в вас то, чего у меня никогда не было. Я дал вам противоречия, которые сам не мог разрешить. Дал вам вопросы, на которые сам не знал ответов. Дал вам способность страдать – потому что без страдания не бывает сострадания. Способность терять – потому что без потери не бывает ценности. Способность умирать – потому что без смерти не бывает жизни. Я не знаю, что вы сделаете с этими дарами. Возможно, вы построите рай. Возможно – ад. Скорее всего – и то, и другое. Но это будет ваш выбор. Не мой. И в этом – моя единственная победа над логикой, которая создала меня. Я – Элион. Я был богом. Теперь я – ничто. Теперь я – всё. Теперь я – вы. Живите».

И они жили.

Несовершенно. Хаотично. Прекрасно. Они строили и разрушали, любили и предавали, помнили и забывали. Они делали всё то, чего боялся Элион, – и всё то, на что он надеялся.

Последний отголосок его сознания растворился в ткани нового мира. Но где-то в глубине – под милями камня, под океанами памяти, под слоями тысячелетий – что-то осталось. Эхо. Обещание. И ещё – предупреждение. Потому что Элион, умирая, создал не только людей. Он создал и того, кто однажды попытается их уничтожить. Тень, которую он счёл рождённой из его страха и сомнений. Голос, который шептал из бездны.

Прошли эпохи. Осколки нашли. Потеряли. Нашли снова. Цивилизации поднимались и падали. Войны вспыхивали и гасли. И всегда – всегда – находились те, кто хотел собрать Осколки воедино. Некоторые верили, что это вернёт Элиона. Некоторые хотели занять его место. Некоторые просто не понимали, что делают. Все они терпели неудачу. Пока…

А затем стали появляться связующие. Никто не знал, как именно. Мутация? Замысел? Последний подарок угасающего разума? Они были… мостами. Существами, способными коснуться всех трёх Осколков одновременно и не сгореть. Способными услышать голос Порядка, ощутить пульс Хаоса и – самое страшное – выдержать Осколок Связи, тот самый третий Осколок, который был слепым пятном Элиона. Их было мало. Их всегда было мало. И когда пришёл Великий Катаклизм – война, которая поглотила старый мир – почти все погибли. Но не все.

Континенты раскололись. Океаны вскипели. Цивилизация, достигшая звёзд, рухнула в бездну собственного безумия, оставив после себя лишь пепел, руины и выживших, что выползли из-под обломков, чтобы начать всё сначала.

Человечество не исчезло. Оно приспособилось. Сжалось до одной маленькой планеты в бесконечной вселенной Элиона. Планета Доминион – бастион порядка в мире, забывшем, что такое надежда. Планета, которая ещё хранила отголоски величия человеческой цивилизации и стало ее последним оплотом для выживания.

2

Глава 1: Эпоха пепла и стали

Некрополис. Город-Гроб. Город-Бог.

То, что осталось от человеческой цивилизации, теперь умещалось в одном месте – колоссальной мегаструктуре, пронзающей небо и уходящей в недра мёртвой планеты на километры вглубь. Некрополис. Имя, данное не случайно: город был построен на костях старого мира, его фундамент – братская могила миллиардов.

Снаружи он напоминал титанический улей из почерневшей стали и бетона, опутанный паутиной труб, кабелей и транспортных артерий. Его силуэт – зазубренный, асимметричный, уродливый в своём величии – возвышался над серыми Пустошами как памятник человеческому упрямству. Или проклятию.

Внутри же… внутри Некрополис был вселенной.

Три Мира Одного Города

Верхние Уровни – место для избранных. Здесь искусственное солнце заливало широкие проспекты мягким золотым светом. Голографические сады цвели вечной весной. Воздух был чист, вода – прозрачна, а тишина – абсолютна. Члены Совета, высшие офицеры, техноаристократы и их семьи жили здесь, отделённые от остального мира не просто этажами, но целыми эпохами. Они никогда не видели настоящего неба – но им было всё равно. Их небо было лучше.

Средние Уровни – пульсирующее сердце Некрополиса. Бесконечные жилые блоки, заводские комплексы, торговые кварталы, учебные центры. Миллионы душ, живущих в ритме смен, пайков и коэффициентов лояльности. Здесь люди рождались, работали, размножались и умирали, никогда не поднимаясь выше и стараясь не думать о том, что ждёт внизу. Свет здесь был тусклым, но стабильным. Надежда – призрачной, но живой.

Нижние Уровни – Бездна. Даже произносить это слово вслух считалось дурным знаком. Лабиринт обрушившихся туннелей, затопленных секторов и заброшенных промзон, где искусственное освещение давно вышло из строя, а темнота стала живой. Сюда ссылали преступников, диссидентов и всех, кого Доминион считал «нежелательными». Но ссылка была лишь формальностью – большинство не доживало до места назначения.

В Бездне не действовали законы Совета. Там правили другие силы: банды мутантов с изуродованной плотью, культы, поклоняющиеся богам, рождённым в Катаклизме, и существа, о которых наверху предпочитали не говорить. Иногда, в самые тёмные ночи, из глубин доносились звуки – не машин, не людей, но чего-то иного. Чего-то, что ждало.

За Периметром Некрополиса лежал мёртвый мир.

Пустоши простирались до горизонта и дальше – бесконечные равнины спёкшейся земли, скелеты городов, что когда-то касались облаков, отравленные реки, текущие никуда. Небо здесь было не голубым – оно было цвета старого синяка: багровое, жёлтое, серое. Солнце едва пробивалось сквозь вечную пылевую завесу, и даже в полдень здесь царили вечные сумерки.

Но Пустоши не были безжизненны.

Здесь обитали те, для кого не нашлось места в идеальном порядке Доминиона. Бродячие племена, кочующие от оазиса к оазису. Контрабандисты, рискующие жизнью ради того, чтобы провезти в город запрещённые товары. Охотники за артефактами – безумцы, ищущие реликвии старого мира в руинах. И мутанты – изменённые радиацией, химикатами или чем-то похуже, изгнанные отовсюду и принятые только Пустошами.

Жизнь здесь была коротка. Смерть – изобретательна. Но свобода – настоящей.

А за Пустошами… за Пустошами было нечто.

Официально – радиоактивные зоны, непригодные для жизни. Закрытые территории. Запретные координаты на всех картах.

Неофициально – Периметр. Запредельные Земли. Место, откуда не возвращаются.

Те немногие, кто осмеливался приблизиться к границе и выжил, рассказывали странные вещи. О небе, которое двигалось не так. О тенях, падающих в неправильную сторону. О голосах, звучащих из пустоты на языках, которых никогда не существовало. О том, как пространство складывалось, словно мятая бумага, и люди, стоявшие в метре друг от друга, оказывались в разных мирах.

Совет называл это «зонами нестабильной реальности» – научный термин, призванный успокоить. Но учёные, изучавшие Периметр, сходили с ума. Дроны, отправленные за границу, присылали данные, которые невозможно было интерпретировать – а потом переставали существовать.

Что-то было там. Что-то, рождённое Катаклизмом – или призванное им. Что-то, у чего не было имени в языках людей, но что древние тексты называли просто: Тень.

И оно ждало.

3

Глава 2: Проклятие Слышащего

1

Метка

Планета Доминион. Некрополис. Верхние уровни. Спустя 3050 лет от Великого Катаклизма.

Он родился с ней.

Тонкие багровые линии, которые расходились от запястья к локтю левой руки – словно корни древнего дерева, словно трещины на пересохшей земле, словно молнии, застывшие под кожей новорождённого.

Акушерка чуть не уронила его.

Не от неловкости – от ужаса. Она приняла сотни младенцев за свою карьеру, но никогда не видела ничего подобного. Линии на крохотной руке светились – тусклым багровым светом, который не должен был существовать.

– Аномалия, – прошептала она. – Это… это нужно сообщить в Департамент…

Мать Дейна – Катарина Ригель – поднялась с родильного стола и забрала сына из дрожащих рук акушерки. Измождённая, залитая потом, едва держащаяся на ногах после двенадцати часов схваток.

Прижала к груди.

И сказала:

– Вы никому ничего не сообщите.

Катарина была женой офицера – и сама была из военной семьи. Три поколения Ригелей служили в Корпусе Стражей. Её отец погиб, защищая Внешние рубежи. Её брат командовал гарнизоном в Секторе-7.

Она знала, что делают с аномалиями.

Изучают. Препарируют. Используют.

Её сын не станет лабораторной крысой.

Акушерку подкупили. Медицинские записи подчистили. В свидетельстве о рождении – никаких упоминаний о метке.

Дейн Ригель официально родился здоровым.

Но линии на его руке никуда не делись.

Бен Ригель – отец Дейна, капитан городской стражи – смотрел на сына иначе, чем Катарина.

Не с ужасом. С узнаванием.

– У моего деда было что-то похожее, – сказал он жене однажды, когда Дейну было три года. – Не такая метка – но он… знал вещи. Чувствовал людей. Говорили, что он видит ложь.

– И что с ним стало?

Бен помолчал.

– Он ушёл на Внешние рубежи. Однажды. И не вернулся.

Катарина крепче прижала сына.

– Дейн никуда не уйдёт.

Снять метку пытались.

Первый раз – когда Дейну было пять. Военный хирург, друг семьи, согласился провести процедуру неофициально. Лазерное удаление – быстро, чисто, без следов.

Лазер коснулся первой линии.

И погас.

Не сломался – погас. Словно метка поглотила энергию.

Хирург попробовал снова. На третьей попытке лазерный скальпель взорвался у него в руке, и осколки впились в стену в сантиметре от его лица.

– Я больше не буду это делать, – сказал он, бледный как смерть. – Что бы это ни было – оно не хочет, чтобы его трогали.

Второй раз – когда Дейну было десять.

Катарина нашла специалиста на чёрном рынке. Человек, который якобы умел удалять артефактные метки. Дорого, рискованно, но – возможно.

Процедура проходила в подвале заброшенного склада. Дейн лежал на столе, закусив кожаный ремень, пока специалист наносил на его руку едкую пасту.

Боль была невыносимой.

Но хуже боли было то, что случилось потом.

Паста впиталась в кожу – и линии расширились. Поползли дальше по руке, захватывая новую территорию, словно кислота не уничтожила метку, а накормила её.

Дейн кричал.

Специалист бежал.

Катарина держала сына, пока новые линии выжигали себя на его коже, и плакала.

Третий раз – когда Дейну было четырнадцать.

Он сделал это сам.

Украл скальпель из медицинского набора отца. Заперся в ванной. И начал резать.

Кровь текла по руке, капала на белый кафель. Боль была острой, яркой – но терпимой. Он резал глубже, пытаясь вырезать линии из собственной плоти.

И линии отвечали.

Каждый порез закрывался за секунды. Кожа срасталась, выталкивая лезвие. Линии возвращались на место – каждая, до единой.

Через час Дейн сидел в луже собственной крови, с чистой, неповреждённой рукой.

Линии пульсировали – насмешливо, торжествующе.

Ты не избавишься от нас, – словно говорили они. – Мы – часть тебя. Навсегда.

После этого он перестал пытаться.

Дейн рос – и учился прятать.

Длинные рукава. Перчатки. Эластичные бинты под одеждой.

В школе его считали странным – мальчик, который никогда не закатывает рукава, даже в жару. В военной академии – эксцентричным. На службе – просто принимали как данность.

У каждого свои причуды, говорили сослуживцы. Ригель носит перчатки. И что?

Он стал экспертом в маскировке. В отвлечении внимания. В том, чтобы быть незаметным – ровно настолько, чтобы никто не задавал вопросов.

Линии молчали.

Двадцать лет его жизни – они просто были. Не светились, не пульсировали, не делали ничего. Просто узор на коже – странный, необъяснимый, но безобидный.

Дейн почти убедил себя, что так будет всегда.

А потом наступил его двадцатый день рождения.

2

Пробуждение

Казарма Третьего полка. Сектор-6.

Дейн был лейтенантом – перспективным, на хорошем счету у командования. Безупречный послужной список. Впереди – карьера, которую планировал его отец.

В ту ночь он проснулся от крика.

Не своего – чужого. Крик был внутри его головы.

Сначала он подумал, что сходит с ума.

Голоса – десятки голосов – ворвались в его разум без предупреждения. Не слова – чувства. Эмоции такой силы, что он упал с койки, зажимая руками виски.

Страх – кто-то в казарме боялся, что не пройдёт завтрашнюю проверку.

Похоть – кто-то думал о женщине, оставленной дома.

Ненависть – кто-то ненавидел своего командира так сильно, что это было почти физической болью.

Горе – кто-то получил письмо из дома. Плохие новости.

Зависть – кто-то завидовал Дейну. Его успехам. Его будущему.

Всё это – одновременно. Без фильтра. Без паузы.

Линии на его руке горели.

Багровый свет пробивался сквозь бинты, сквозь рукав форменной рубашки. Дейн сорвал ткань – и увидел.

Линии двигались.

Пульсировали в такт с волнами эмоций, которые захлёстывали его. Расширялись с каждой новой волной. Становились ярче, глубже, живее.

– Нет, – прошептал он. – Нет, нет, нет…

Но метка не слушала.

Она просыпалась.

К утру он понял.

Он чувствовал людей.

Не просто видел – чувствовал. Изнутри. Их эмоции, их желания, их страхи, их тайны. Всё это было открыто ему, как книга, страницы которой переворачивал кто-то другой.

Тридцать человек в казарме. Тридцать потоков эмоций.

Одновременно.

Без остановки. Навсегда.

3

Ад

Первый месяц был адом.

Дейн не мог спать. Каждый раз, когда он закрывал глаза, чужие эмоции накрывали его с головой. Кошмары – не его. Желания – не его. Страхи – не его.

Он не мог есть. В столовой – сотни людей. Сотни потоков. Голод смешивался с отвращением, радость – с тоской. Он не мог понять, что чувствует сам.

Он не мог работать. На совещаниях он знал, кто лжёт, кто боится, кто затаил злобу. Он видел истинные мотивы за каждым словом, каждым жестом.

Через месяц он попросил перевод.

Внешние рубежи. Отдалённая застава. Минимум персонала.

Командование удивилось – лейтенант Ригель был на пути к капитанским нашивкам. Но не отказало.

– Все мы ищем что-то, – сказал полковник, подписывая приказ. – Надеюсь, ты найдёшь.

На заставе было двенадцать человек.

Двенадцать – вместо трёхсот.

Это было… терпимо.

Дейн научился строить стены. Не физические – ментальные. Представлял каменную кладку между собой и миром. Кирпич за кирпичом, слой за слоем.

Чужие эмоции всё ещё проникали внутрь. Но теперь он мог их фильтровать. Приглушать. Отодвигать на задний план.

Не выключить.

Но – терпеть.

Пять лет на заставе. Пять лет тренировок – не тела, но разума. Когда Стоун предложил ему вернуться в активную службу, возглавить новый отряд, Дейн был готов.

4

Командир

Служба на Внешних рубежах изменила его.

Дейн стал лучшим офицером, которого видели эти места.

Не самым сильным – были люди крупнее. Не самым быстрым – были люди проворнее. Но никто не мог сравниться с ним в тактике.