Гаргульи никогда не спят

Рудольф.

Я всегда любил жизнь. Но когда она наотмашь бьёт тебя по лицу, приходит осознание, что эта любовь не то, чтобы очень взаимна.

Когда-то я и впрямь жил припеваючи. Аристократ в десятом поколении, не нуждающийся ни в чём, кроме веселья и блеска. Мне долго казалось, что я всесилен. Даже когда мы проворачивали революцию. Даже спустя пять лет, когда пришло время пожинать её плоды.

К слову, быть зачинщиком переворота и одной из центральных свергаемых фигур – принципиально разные вещи. Год я смотрел, как моя родная Арсария превращается в гнойный нарыв. Того и гляди лопнет. Наблюдал, и ничего не мог с этим поделать. Сложно что-то предпринять, когда бывшие соратники примкнули к новым лидерам, а близкие друзья погрязли в так некстати начавшейся войне… бьюсь об заклад – ни один политик всходя на престол не думает о том, что и на его долю выпадут войны, перевороты и заговоры. Однако стоит поудобнее устроить свою нежную пятую точку на подушках, как тут же кто-то готовится спихнуть тебя с трона.

Мы выжили. И, судя по доносящимся из Арсарии новостям, это уже немало… Безусловно, я хорошо понимал, что и кронпринца, и королеву регента (мою матушку), и меня (основную занозу всего венценосного семейства) не просто так отпустили. Это плата. Плата за несколько лет моей упорной борьбы против узурпировавшей трон слабоумной королевы и её прихвастней. К сожалению, это всё чем способна была отплатить мне родная гавань. С последним исчезнувшим на горизонте огоньком родного порта стало ясно, что ничего больше Арсария нам дать не может. Долги отданы. Жизнь за жизнь, свобода за свободу.

Цингус – далёкий от Арсарии и географически, и культурно. Добраться сюда было непросто, устроиться – почти невозможно. Почему именно Цингус – сырая, серая, вечно дождливая дыра – было для меня загадкой. Фриц, шестой матушкин муженёк, что-то бормотал про перспективы, но замолчал, едва ступив на берег. Один вид грязных, сгнивших улиц навевал тоску и желание то ли повеситься, то ли убираться отсюда вплавь.

Дела осложнялись ещё и тем, что в дороге и без того слабое здоровье Эрика окончательно подорвалось. Он исхудал, побледнел и всем своим видом показывал, что следующее путешествие определённо точно закончится для него в приветливых водах Стикса. Поэтому нам пришлось задержаться в столице Цингуса – Садре.

Садр – такая же помойка, как и остальные города Цингуса. Только в центре убранство немного богаче. Но выглядит всё равно убого – если золотую лепнину приделать к заплесневелой стене, лучше не станет. Да и сама лепнина вскоре покроется плесенью. Кроме того, Садр ещё и безумно дорог. Кажется, даже грязь под ногами здесь стоит денег. Это необъяснимо и странно для города с судоходной рекой и множеством возможностей. Но ничего не поделаешь. Как итог – добрая половина матушкиных украшений, впопыхах вывезенных с собой, ушла на аренду поражающей своей неухоженностью халупы на окраине города.

К моему большому удивлению, Фриц почти сразу нашёл работу. Не то чтобы я сомневался в силах своего отчима, но у него просто катастрофическая неспособность к языкам и для меня оставалось загадкой, как он вообще устроился погрузчиком в порт. Быть может, просто пытался спросить дорогу и его слишком удачно не так поняли…

Около месяца мы жили жуткой неопределённостью. Привезённое таяло на глазах вместе с энтузиазмом моей матушки – герцогини Александры. Фриц приносил из порта сущие копейки. И вот, когда дела окончательно упёрлись в дно, я предложил ехать дальше. Очевидно, что в Цингусе никак не выйдет построить жизнь. Он отторгает нас. Однако при подсчёте остатков наших богатств выяснилось, что вырученного еле-еле хватит на один билет на рейсовый пароход эконом-классом. Можно было, конечно, продать мои фамильные часы и серебряную зажигалку с гравировкой герба – подарки родного отца… И я даже почти предложил это, но матушка меня опередила, сказав, что есть вариант дождаться пересылки некоторых ценностей из родной Арсарии. Эта посылка могла существенно облегчить наше положение и помочь двинуться дальше. Поэтому мои богатства пока остались при мне, а мы застряли в забытом богом Цингусе. Днями и ночами слушали мерзкий дождь и с героическим терпением ждали, когда жизнь повернётся к нашему семейству приличным местом.

* * *

Я стоял у крыльца и курил. Ещё одна оплеуха от жизни – курить теперь приходилось дешёвые паршивые сигареты. Вкус у них настолько отвратный, что я уже пару раз всерьёз подумывал вовсе бросить… Но привычка пока сильнее. Я щёлкнул затвором серебряной зажигалки. Мелкая гравировка герба, знакомый холодок скруглённых углов в руке… такая родная вещица. Ниточка, тянущаяся из дома.

Колкий дождь бил дробью по сырой мостовой, пара фонарей, чудом уцелевших, бросали свет на облезлые углы домов. Картина прискорбная. Пахло сыростью и гарью – в Цингусе топят всем, что попадёт под руку. За моей спиной жалобно скрипнула дверь.

– Матушка сказала, что если ты сейчас же не поднимешься, она спустится к тебе сама. Я бы на твоём месте поторопился, – светловолосая голова Эрика высунулась из унылого дверного проёма.

Я усмехнулся. Заставлять матушку спускаться не хотелось, но здесь я хотя бы не ощущал промозглый холод отсыревшей квартиры и не слушал бесконечные разговоры о том, как в Цингусе дорого.

– Сейчас поднимусь, – через мгновение ответил я.

Эрика ответ явно не удовлетворил, и он лениво закрыл хлипенькую дверь, полностью являя себя миру.

– Замерзнешь, – цокнул я.

Эрик язвительно скривил рот и подпёр спиной дверь, устремляя напряжённый взгляд куда-то мимо меня. И когда в его глазах поселилась эта печальная взрослость?

Я любил своего брата. Пусть мы и не родня. Никогда не думал, что смогу так привязаться к сероглазому мальчугану, первыми словами которого были «Корона» и «Дай». Я был уверен – ему уготовано великое будущее. Прекрасное и славное… Но теперь его высочество исхудал, посерел лицом и приобрёл потусторонний злобный блеск во взгляде. Клянусь, раньше я не замечал с какой отчаянной решимостью он кривит губы и хмурит брови – то ли от раздумий, то ли в попытках удержать рвущуюся на волю ненависть к миру.

– Глаза сломаешь, – фыркнул Эрик в мою сторону, заметив слишком уж долгий интерес к его профилю.

– Пошли бы вы, ваше высочество… – ответил я, пытаясь держать серьёзное выражение лица.

– Куда? – озорно оскалился Эрик, на миг вновь становясь двенадцатилетним мальчишкой.

– К матушке, – пропищал я, передразнивая интонации самого Эрика пятилетней давности. Тогда он на любую беду собирал брови домиком и хныкал, что сейчас пойдёт «к матушке».

– Закурить дашь? – Эрик кивнул на тлеющую в моих пальцах сигарету.

Я поперхнулся следующей затяжкой:

– Рановато тебе!

– Здесь курят с девяти, – высокомерно фыркнул он.

– И умирают в двадцать. Не думаю, что стоит равняться на местное население, – скривился я. – Такой себе предмет для подражания.

Эрик хмыкнул и спрятал руки в карманы. Даже в этом жесте было больше королевского, чем уличного. Матушка его хорошо вымуштровала… Да вот только куда ему теперь эти выверенные жесты и прямая спина? На площади народ развлекать?

Из печальных раздумий меня выхватил противный визг тормозов. Ржавая колымага с рывком встала у дома напротив. Из салона почти вывалилась группа мужчин. Бритые под ноль головы блестели в тусклом свете. Куртки в скудном освещении казались почти чёрными, но я уже знал – они алые. Цвета крови.

– Гаргульи… – сквозь зубы выдохнул Эрик, озвучивая мои мысли. Я помрачнел.

Ещё одна причина, по которой этот город невыносим и полностью непригоден для жизни, – уличные банды, поделившие город на сектора и контролирующие свои владения, словно пауки углы с паутиной. Гаргульи – одни из них. Вечно поддатые, носящие алое, они мнили себя королями южных кварталов, начиная с Елизаветинской набережной. За первой ржавой колымагой остановилась ещё парочка таких же старых и потрёпанных жизнью автомобилей. Из открывшихся дверей выскочили ещё несколько человек. Последней была фигура невысокого, жилистого мужчины в длинном пальто алого цвета. Гарго – предводитель Гаргулий. Вживую я видел его впервые и был слегка разочарован. Слухи, что доходили до меня, рисовали его портрет куда более устрашающим. В реальности же Гарго был почти одного со мной роста, не слишком широк в плечах и от собратьев отличался разве что длинной пальто, лязгающими шпорами на чёрных сапогах и плотной татуировкой, опоясывающей шею.

Тем временем, Гаргульи уже дружно зашагали в соседний дом. Обитатели, мирно спящие до этого рокового часа, то тут, то там начали зажигать свет. В окнах замелькали суетливые тени. Раздались крики, удары, сдавленные вопли и грохот поваленной мебели. Весь дом напротив словно пришёл в движение. Казалось, он вот-вот сам вскочит на ноги и побежит, хлопая распахнутыми дверями и ставнями.

Эрик шумно выдохнул:

– Что это они там творят, Рудольф?

Слова застряли у меня в горле. Эрик и раньше видел жестокость. Всё-таки из родной страны его выгнала революция, начатая долгой и изнурительной войной. Но как дать определение тому, что сейчас разворачивалось перед нашими глазами – я не имел ни малейшего понятия. На втором этаже распахнулось окно и показались две фигуры. Одна почти по пояс высунулась на улицу, другая помогала первой в этом нелёгком деле, с явным нажимом держа за горло.

– Деньги где, сука?! Говори! – донесся до нас хриплый приказ.

Я подавил растерянный смешок от абсурдности происходящего, – говорить со сжатым горлом, почти полностью зависнув над дорогой – трудное дело. Как эта Гаргулья себе это представляет?

– Рудольф, они ведь убьют его сейчас, – в глазах Эрика плескалась тревога.

– Со второго этажа падать невысоко. Максимум – что-то сломает, – я попытался успокоить брата, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся драмы.

Снова весь второй этаж сотрясся от криков, беготни, грохота и звона чего-то разбитого. Я бросил под ноги уже истлевший окурок и достал новую папиросу. Мужчина, наполовину видневшийся из окна, яростно сопротивлялся, пытаясь снять со своей шеи пальцы мучителя. Тот орал что-то нечленораздельное куда-то вглубь комнаты. Мгновение, и гравитация победила. Мужчина тяжёлым мешком бахнулся вниз, прямо перед колёсами перегородившего дорогу автомобиля. Я с ухмылкой выдохнул струйку пара. Ещё неизвестно, что лучше – быть на одном этаже с Гаргульями, когда они потрошат твой дом, или валяться под дождём на сырой мостовой.

– Я же говорил, не умрёт он при таком падении, – я обернулся к Эрику.

К моему удивлению, брата рядом не оказалось – он уже со всех ног нёсся к лежащему в позе эмбриона мужчине. Я выругался и пошёл следом. Дождь лупил нещадно и уже через несколько секунд я ощутил, как намокла и прилипла к телу рубашка. Эрик склонился над бедолагой, пытаясь своими тонкими руками-веточками поднять его с земли. С крыльца дома уже спустилось несколько Гаргулий.

– Это у нас тут шо за явление? – один из них – огромный, похожий объёмами на шкаф – склонился над пыхтящим Эриком.

– Что он вам сделал? Оставьте его в покое! – зашипел на громилу Эрик. Я тщетно пытался оттащить брыкающегося брата за рукав.

– Родственник? – буднично спросил кто-то из толпы.

– Сочувствующий, – ответил я и попытался улыбнуться. Эрик ужом вырывался у меня из рук.

Происходящее до крайней степени раздражало. Нависшие, насмешливые рожи Гаргулий (красные то ли от пьянки, то ли от азарта погони и безнаказанного разгрома), липкая мокрая рубашка, отросшая чёрная чёлка, мокрым веером закрывавшая почти весь мой обзор. Эрик со своей справедливостью, чтоб его…

– Ежли не родственник, какое тебе дело до этого бедолаги? – из-за спин столпившихся мужчин вышел Гарго. В темноте его лицо казалось вырезанным из бумажного листа, – с резкими, почти что скульптурными линиями, глубоко посаженными голубыми глазами и сильно выступающими скулами. Он смотрел пронзительно, с нескрываемым интересом и явной насмешкой, переводя взгляд то на меня, то на Эрика. Стонущего от боли мужчину, казалось, уже никто не замечал.

– Если он нарушил какие-то правила, должен предстать перед судом… то, что вы устраиваете это… жестоко и подло, – выпалил Эрик дрожащими от холода и слепой ярости губами. Я шумно выдохнул. Понабрался благородных материй от своих учителей, а мне теперь расхлебывать.

– О как! Перед судом, – Гарго рассмеялся. Звонким, почти что ребяческим смехом. Словно хохотал над скабрезной шуткой какого-нибудь своего дружка. – И кто ж тебе такую глупость сказал?

– В цивилизованных странах так принято! – Эрик сжал в кулаки замёрзшие руки.

– В цивилизованных? Это в каких? – Гарго улыбался широко и беззлобно, хотя за его спиной уже пошёл опасный шепоток.

– В Арсарии, например!

Гарго наклонился лицом к лицу Эрика:

– Так и вали туда.

Эрик со всех сил старался не пасовать и не отводить глаз, но через несколько мгновений всё же сдался под напором самоуверенного Гаргульи и опустил взгляд.

– Этого пакуйте, – Гарго самодовольно усмехнулся и кивнул на замершего на мокрой земле мужчину. Эрик резко дернулся вперёд, но я удержал его, впившись пальцами в плечо. Гарго посмотрел на меня: – Старший?

Я вздрогнул и кивнул. Растеряннее, чем мне бы хотелось.

– Так научи своего сопляка варежку на других старших не разевать. А то в родную Арсарию кусками поедете, – эта фраза прозвучала абсолютно обыденно, словно и не угроза вовсе. Но всё же за спиной Гарго уже скучились тёмные фигуры, готовые приступить к исполнению сказанного по первому приказу. Я съёжился.

– Я наследный арсарианский принц, а вовсе не… – Эрик в запальчивости раздул ноздри и нахохлился, словно мокрый голубь. Я громко шикнул, заставляя замолчать.

– Я понять не могу, ты в себя что ли поверил, задохлик? – Гарго грозно свёл брови.

– Мы приехали недавно, – я боком затолкал Эрика себе за спину. – Он ещё не очень привык к местным порядкам.

– Так привыкайте. А то мало ли на кого наткнётесь ночью… В Садре по ночам всякая шваль по улицам ходит, – расхохотался один из Гаргулий.

В отличие от собратьев волосы на его голове ещё присутствовали и были серые, словно присыпанные меловой пудрой. Гарго согласно усмехнулся и смачно сплюнул нам под ноги. Я с трудом скрывая отвращение проследил глазами за траекторией его плевка и за тем, как растекается он по сырой мостовой. К моей спине прижимался щекой мелко дрожащий Эрик. Гарго и компания расселись по автомобилям. Заревели ржавые моторы и вереница полуразваленных колымаг криво поехала прочь с улицы.

– Чёрта с два мы будем привыкать, – наконец, выдавил из себя я, смотря им вслед. – Уж лучше меня несколько раз переедет эта ржавая колымага, которую они называют автомобилем, чем я буду жить подле таких отбросов.

– Должно быть, чтобы стать одним из них, надо продать душу… – мрачно выдохнул Эрик.

Я тряхнул головой. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Вдруг Эрик резко потянул меня за рукав. Я обернулся. На пороге, закутанная в траурно-чёрную шаль, стояла матушка. Она была бледна, глаза, округлившиеся от ужаса и тревоги, почти вылезли из орбит.

– Давно она там стоит? – тихо спросил я.

– Надеюсь, что не очень…

– Влетит.

– Разумеется, – я сжал пальцами холодную ладошку Эрика. Что-то тревожное и мерзкое свернулось у меня в горле. Что-то, чему я никак не мог найти названия.

Марта.

Мало кто с самого утра думает о самоубийстве… А я ненавижу утро. В моменты, когда реальность обрушивается на тебя с новой силой после пробуждения, жизнь кажется особенно невыносимой. Но то утро по праву заняло место наипаршивейших.

Во-первых, у меня не подошла опара. Уж не знаю, что я там не так смешала, но эта зараза не просто не поднялась, а как будто бы и вовсе уменьшилась в объёме. Следом за этой бедой почти сразу пришла другая: подгорела партия булок с корицей. И не просто подгорела, а чуть не спалила всю кухню к Великой Бездне. Покрытый копотью противень был тут же выкинут в мойку, но плотная завеса удушающего дыма никак не хотела уходить… как и полное осознание собственного бессилия и нежелания больше барахтаться.

В детстве сестра постоянно мне рассказывала глупую сказку про лягушку, что взбивала лапками молоко в масло, пытаясь вылезти из кувшина. Она отчаянно желала, чтобы я стала такой лягушкой – неугомонной, несгибаемой, волевой… И я действительно сделала не один пуд масла за свою горькую жизнь, но кажется, сломала хребет… И с чего я снова вспомнила про эту дурацкую лягушку?

Я выкинула всё сгоревшее в ведро с отходами. И на мгновение замерла. Непреодолимое желание направиться вслед за испорченным тестом на свалку перехватило горло тугой петлёй. Раньше я думала, что плохо – это когда тянет ныть целыми днями. Теперь я понимала, что плохо – это когда даже ныть уже нет сил. Я выпрямилась и сделала несколько шагов по кухне. Подняла голову. Несколько минут так и стояла посреди кухни, сверля глазами ржавый крюк в потолке. Я приметила его ещё давно – с того времени, как меняла кухонные шторы. Ржавый, опасно заострённый, тянущийся ко мне сквозь доски, как спасительная рука. Я длинно выдохнула. Вытащила из шкафа верёвку. Руки двигались сами собой. Пальцы перебирали шершавые волокна. Завязать узел. Встать на табурет. Неужели я и правда сейчас это сделаю? В голове было гулко и пусто. Отголоски мыслей носились от уха до уха. Я не чувствовала ни радости, ни горя. Только строгую решимость. Глупая лягушка сейчас, наконец, перестанет трепыхаться. Всхлипнул подо мной неустойчивый стул. Где-то лязгнули шпоры. Ох, Великий, почему ты меня оставил?

– Не рановато ли для гирлянды?

В Великой Бездне, куда я непременно попаду, этот голос будет преследовать меня всегда. Я плюхнулась на табурет и повернулась к нежданному гостю.

– Только тебя в это утро не хватало, Гарго. Что надо? – я очень старалась говорить ровно.

Гарго одним движением выбил себе стул из-под стола и уселся напротив меня. Привычная самодовольная ухмылочка. Ресницы длинные и светлые, что у коровы. И глаза – голубое небо, которое в Цингусе бывает раза два в год от силы. Мелкая щетина волос по голове. Как он бесится, когда они отрастают! Десять лет… десять долгих лет я вижу это лицо перед собой. И каждый раз цепенею. Я хорошо помню – Гаргульи не церемонятся с теми, кто им мешает.

– У нас в Садре настоящий королёк объявился, представь себе! – Гарго рассмеялся. – Страна какая-то чудная. На А… я про такую и не слыхал.

– Арсария, – подсказала я.

– Ага, она, – Гарго хмыкнул. – Откуда знаешь?

– Есть такие сероватые листочки… Газеты называются, – фыркнула я.

– Язва, – с усмешкой цокнул Гарго.

– Душегуб, – машинально ответила я.

Я всегда храбрюсь, когда кто-то из Гаргулий рядом. Я знаю – Гарго это забавляет. А моя задача – делать всё, чтобы он не понял насколько я бесполезна. Бесполезных людей в Цингусе не жалуют.

– Так что? Ты с новостями? В шесть утра? – моё дыхание стало заметно ровнее, голос больше не нужно силой заставлять не дрожать. В конце концов, Гарго не самый внимательный в мире человек и мог не понять, что именно я собиралась сделать. Оберну всё в шутку.

– А что, я тебе не в радость? Вообще, я пришёл за кофе. Но, судя по запаху, ты решила спалить весь Садр к Бездне…

– Я не открыта, – я с напускной небрежностью пожала плечами.

– Ну, для меня могла бы сделать исключение. – Он снова улыбнулся.

С каким бы удовольствием я залепила бы ему пару хороших оплеух, чтобы эта сияющая на всю комнату лыба хоть немного поблекла.

– А что, мало барделей и наливаек, где для ТЕБЯ делают исключение? – усмехнулась я.

Гарго расхохотался и мимолетным жестом провёл ладонью по бритой голове. Я знаю этот жест. За десять лет я выучила траекторию, с которой он замахивается рукой. И что ладонью он проводит чётко вдоль вздувшегося бугорка шрама, тянущегося по голове от правого уха до затылка. Мне резко стало нечем дышать. Едкий запах гари заполнил лёгкие. Тяжело и темно. И это только утро! Что же будет днём? Я длинно выдохнула носом и, наконец, поднялась со скрипучего стула. Стены давили. Пространство больше походило на клетку, чем на кухонный зал. Моя личная тюрьма. Я сделала несколько шагов по комнате. Подошла к внушительного размера кастрюле рядом с плитой. В горячей воде плавали белые ленты бинтов. Повязки для будущих ран Гаргулий. Я вздрогнула и накрыла кастрюлю крышкой. Провались оно всё в Бездну!

– Кофе в кофейнике, – бросила я через плечо, указывая пальцем в сторону.

Гарго проигнорировал мои слова, достал портсигар и вытянул папиросу уголком губ. Я обернулась и скривилась:

– Тебе тут запаха гари маловато?

Я ненавидела запах сигарет. Особенно в помещении. Особенно – в моём помещении.

– За этот месяц пекарня не принесла даже половину оговоренной выручки, – наконец-то! Разговор о деле! Гарго и деньги – вещи неразлучные, как Цингус и грязь. Гарго и ЕГО деньги.

– Я стараюсь. Но твои ребята сильно любят столоваться у меня и не платить потом, – спокойно пояснила я. К этому разговору я всегда готова. Даже когда Великий приберёт то, что осталось от моей души, я и тогда смогу отчитаться перед Гарго за каждый незаработанный золотой.

– И что же, ты не можешь им отказать? Не верю, – Гарго широко зевнул, не прикрывая рта. Папироса так и осталась незажённой и болталась теперь в его пальцах. – Ты ж только и делаешь, что проклятиями плюёшься.

– На Гаргулий мои проклятья больше не действуют. Не веришь мне – спроси Тень и Эхо – откуда хлеб, что они постоянно жуют. – Я пожала плечами. Затем прибавила: – Да и мой заговор на понос на них не работает…

– Давай я пришлю сюда одного из моих ребят, чтоб следил за порядком и… – Нет, – прошипела я, не дав Гарго закончить фразу.

Ещё чего не хватало. Гаргулья в пекарне! В моей пекарне! Чтобы он выкинул меня отсюда в канаву пинком под зад? Лягушка, сбивающая масло, хороша только вместе с кувшином и молоком…

– Так я и думал, – Гарго поднялся с табурета и размял шею. – Но смотри, Марта. Первый месяц я прощаю, второй – удваиваю цену, а третий – забираю всё, что есть…

Когда Великий сжалится над нами и отправит Гарго в Великую бездну, откуда он к нам и явился, я нацарапаю эту фразу на его могильном камне. Если сама доживу до этого времени. Ох, Великая бездна, надеюсь что нет… Взгляд снова зацепился за верёвку, мерно покачивающуюся под потолком. Туда-сюда, туда-сюда.

– … да и долг твой сам не погасится, имей в виду, – продолжал Гарго.

Как будто я не знаю, что всё ещё должна! Как будто не помню ЧТО именно Гарго со мной сделает, если не буду гасить хотя бы оговоренную сумму… Сколько можно повторять?

– Я и с первого раза уяснила. Не тупая, – я скривила губы.

Все мои мольбы были про то, чтобы он наконец ушёл. И чтобы верёвка оказалась достаточно крепка, чтобы выдержать меня и весь груз, что я несу на своих плечах вот уже столько лет.

– Значит, уговор, – после недолгой паузы выдохнул Гарго.

Я подняла на него глаза. Он смотрел в сторону покрытого копотью и налётом окна. Словно мог разглядеть что-то под слоем налипшей со стороны улицы грязи.

– Зайду другим разом.

И он, наконец, повернулся к выходу. Я почувствовала, как сердце заколотилось об рёбра от ликования. Уже у самой двери он развернулся. В два шага пересёк кухню и ловко дёрнул за прицепленную к крюку верёвку. Ржавый крюк с грохотом бахнулся на пол вместе с внушительным куском прогнившего перекрытия. Я даже не дёрнулась. Ни грохот, ни столб пыли не задели меня. Но грудь сковало так, будто верёвка всё же сомкнулась на моей шее.