Гаргульи никогда не спят

Поравнявшись с мойкой, я вздрогнула, словно от ушата ледяной воды. Голосом Гарго кто-то отчётливо сказал «Дура». Клянусь Великим, я слышала это, когда он уходил. Хотя, быть может, мне просто почудилось…

Гарго.

В Садре всё пахнет одинаково. Сыростью, гарью и кровью. Я люблю этот запах. Многие ноют и жалуются на постоянный дождь и суровые местные порядки, но у меня для таких нежных цветочков плохие новости: жизнь – не коробка с засахаренным миндалём. И если не можешь жить в Цингусе – проваливай. Ну, а уж если выжил, да ещё и поднялся в таких условиях – ты явно стоящий человек.

Я не был нигде, кроме Садра, но уверен – везде одно и то же болото. А если смотреть только себе под ноги, да сопли на кулак наматывать, то вообще разницы никакой. Я же люблю смотреть на Садр сверху – с самых крыш. Вот где настоящий город – серая черепица, змейки каналов, пыхтящие сизым дымом трубы. Глупцы, кто считает этот город уродством. Да, дождит. Но люди ж не сахарные, не растают… Да и что они делают в этих странах с вечным солнцем? Хохочут целыми днями? Так дела не сделать.

Я пересёк улицу Картёжников и запахнул получше пальто. Страшно хотелось кофе. Марта варит его паршиво – он то горький, как подошва праведника, то мутный, как вода в реке. Но вместе с едкими фразочками Марты и её колким характером – бодрит. Особенно после бессонной ночи…

Если бы злость была человеком – это была бы Марта. Маленькая, темноглазая, губы поджатые в нитку, волосы в две косы. И вечно этот полусумасшедший блеск в глазах. Иногда мне даже не по себе от того, что она одна в кухне, где столько острых предметов, каждый из которых может полететь мне в спину или под ребро.

Я резко затормозил. Вспомнил про верёвку и крюк. Идиотка. Что хотела этим показать – хрен её знает. Откуда хоть у выросшей в Садре девчушки тонкие душевные метания, как у благородных дам? Это они травятся через одну, да топятся пачками – только успевай из каналов вылавливать. А нашему простому брату такое всё чуждо и непонятно. Некогда руки заламывать – работать надо… Но выходка Марты всё не выходила у меня из головы, раздражая до мигрени. Начитаются своих газет, а потом вот такие номера исполняют…

Когда ты руководишь Гаргульями и контролируешь улицы, зачастую чувствуешь себя многодетным отцом несмышлёнышей. Или эдакой классной дамой, вынужденной по три раза объяснять элементарное – с земли не есть, воду из лужи не пить и, по возможности, не чистить заряженный пистолет, смотря глазом в дуло. Но толку от твоих объяснений, если под утро всё равно кто-то подстрелиться, а кто-то затеет драку и сам же в ней будет избит до кровавых соплей. Да потом ещё будет рассказывать, как здорово он отпиздил Химер или Гарпий своим собственным носом по их же нечищенным сапогам.

Я устало потёр переносицу. То ли старею, то ли спать надо больше трёх часов в день… Последние несколько недель все дела идут ни шатко ни валко… Денег всё меньше, работы всё больше. Анненские Химеры совсем распоясались, и того и гляди отожмут единственный наш кормовой причал. Да и Петер явно нервничает. Вот бы мне ещё одного такого меня, чтоб был смекалистый и двужильный. Вместе мы бы вытащили весь елизаветинский приход из того дерьма, в который его загнал Петер с предыдущим Гарго…

— Добрейшее утречко и наше вам с кисточкой! — вместо приветствия, Тень всегда выдавал что-то эдакое.

— Что я пропустил? — я взял из его рук протянутую мне папиросу и дождался, пока он мне подкурит.

— Ну, наш капитан всё скопленное проиграл. В винт. Умудрился даже дочь проиграть Химерам, так что в доме особо поживится было нечем…

— Ну, хоть квартира есть. Пускай туда кто-то из наших въедет.

— Да, я уж приказал.

Я удовлетворенно хмыкнул. Тень – один из самых юрких моих дружков. Серые волосы, серые глаза, даже кожа серая. А сам худой, словно штык. В чём только силы и энтузиазм держится.

— Рассказал что? Например про то, где две недели пропадал?

— А то! — Тень плотоядно усмехнулся. — К Гарпиям ходил. Продать себя пытался.

— Шо, не купили? Негодники! — я рассмеялся. Скорее дежурно, чем взаправду. Последнее время я вообще всё чаще изображаю смех чем смеюсь. Должность обязывает.

— Так а накой он им нужон? Так и сказали – вали обратно к Гаргульям. Мы их отбросы у себя не принимаем, мол…

Пущай сами решают шо с тобой делать, бедолага.

Я был уверен, Гарпии сказали даже похуже. Но у Тени есть любовь к литературным оборотам.

— А шож он к Химерам не сходил?

— Видать, еще не все мозги проиграл, — Тень расхохотался, обнажая жёлтые зубы.

— Шо делать с ним думаешь? — я прищурился, внимательно смотря в лицо своего собрата.

— Кончать с ним?

— А ещё шо думаешь? — я склонил голову и прищурился.

— Так а на шо он сгодится-то может? Старый, больной, тупой, что деревянная ложка. Да и дай волю – последний волос на заднице проиграет.

— Говоришь, он дочь Гарпиям отдал? Чем работает?

— Ну, вроде портниха… не в барделе точно! — Тень почесал затылок. — Хотя, с Гарпиями это вопрос времени. Они девкам особо выбора не дают.

— Так вот, найди её. Пускай отца у нас выкупает. Выкупит – и пусть оба к Гарпиям катариненским проваливают. А ежли нет…

— Думаешь, будет выкупать?

— Уверен. Не хотела бы, к Гарпиям за долги отца б не пошла. Дура, — я выплюнул на землю остаток папиросы.

— Голова ты, Гарго… — протянул Тень.

Я ухмыльнулся. Хоть немного сверху заработаем с этой истории, уже хорошо…

— Только распорядись, шоб это делал кто-то из желторотых. Пускай привыкают. Ты и Эхо будете мне нужны.

Тень кивнул, шутливо отсалютовал под воображаемый козырёк и скрылся. Я зашагал по извилистой улочке к своему дому. Вода канала яростно била о гранитный берег, бурля и возмущаясь под порывистым ветром. Дождь утих, но теплее не становилось. Это короткая передышка – скоро ливанет с новой силой. Уже у самого крыльца ко мне подлетел молодой паренёк лет шестнадцати.

— Гарго! Вас… Вас… Вас хочет видеть преподобный Петер! — раза с десятого у паренька получилось выдать членораздельную фразу.

Я медленно выдохнул, с силой зажмурился. Нет, не дадут мне сегодня нормально поспать. Что этому старому чурбану надо? И на кой хер я всем этим занимаюсь? Нет, надо идти, ничего не попишешь. Я открыл глаза и кивнул. Паренёк судорожно сглотнул и удалился.

В такое раннее время в храме было пусто и темно. В вытянутые витражные окна лился свет, скамейки блестели лакированными сиденьями и повсюду невыносимо воняло ладаном и благовониями. Петер сидел на одной из передних скамей, вытянув вперёд коротенькие ножки и сложив руки на своём объёмном животе. Алое одеяние Главного Преподобного Елизаветинского храма опасно обтягивало его грузную фигуру – того и гляди лопнет. Я осторожно уселся рядом.

— Гарго! Мальчик мой, — Петер перевёл на меня сонный, но радостный взгляд маленьких водянистых глазок. — Да благословит тебя Великий! Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу, — будничным речитативом выпалил преподобный.

— Ага, — я машинально приложил правую ладонь ко лбу, а левую к сердцу. Надеюсь, на этом с формальностями покончено.

— Мальчик мой, ты вообще спишь? — расплылся в улыбке Петер.

Я постарался сдержать лицо. Давайте вместе подумаем, папаша, и найдём ответ на ваш вопрос!

— Ваши Гаргульи не спят, преподобный, — отозвался я.

Этот ответ Петера явно удовлетворил и он снова устремил взгляд на украшенный алым бархатом алтарь Елизаветинского храма.

— Вы хотели меня видеть? — начал я.

— Да… Гарго, милый… Скажи, что ты думаешь о Стефане?

— О Стефане? — я напрягся. Стефан – один из пяти приближённых к Преподобному пастырей. В отличие от остальных четырёх он, похоже, действительно веровал в то, что проповедовал. И это пугало и настораживало.

— Ну… он верен Великому и…

— Брось! — одёрнул Петер, переводя на меня свои глазки-бусинки. — Что ты думаешь о нём как о новом Главном Преподобном?

Я на мгновение растерялся. Провёл рукой по голове – ощущение знакомого шрама под пальцами всегда возвращало меня в реальность.

— К чему эти разговоры, Преподобный?

— Я уже стар, мой мальчик… Я подумываю о покое… иногда… временами… — с наигранным выдохом начал Петер.

Я подавил усмешку. Главные Преподобные редко уходят на покой так рано. Многие и до глубокой старости продолжают трясти сединами на исповедях и молебнах. Да и разве есть дураки, что в своём уме и по собственной воле откажутся от такого сладкого места? Главные Преподобные трёх храмов загребали кучу денег с подконтрольных Гаргульям, Химерам и Гарпиям территорий. Взамен же действия уличных банд приравнивались к воле самого Великого. Все в выигрыше. Никто не захочет лишать себя места у кормушки просто потому что устал.

— Я не думаю, что он справится… — после долгой паузы начал я.Стефан – худший из имеющихся вариантов. Он фанатик – это видно по тому как он молится. Он ведь всерьёз читает все молебны от корки до корки. И кажется, даже держит посты и обеты… Будет сложно совладать с таким начальством…

— Почему же? Мне кажется, он вполне способный ученик… — Петер с трудом встал, опираясь на спинку храмовой лавки.

Я нехотя последовал за ним. Он вразвалку обошёл сидения и приблизился к одному из окон.

— Я думаю, что следующему главе елизаветинского прихода предстоит непростое и тяжкое бремя… — Петер сделал несколько усилий, чтобы приоткрыть маленькую витражную форточку, но та никак не поддавалась его толстым пальцам.

— О чём вы, преподобный? — я легко щелкнул шпингалетом и форточка открылась, впуская в душную завесу ладана струйки свежего воздуха.

Петер благодарно улыбнулся. Затем продолжил:

— Непричащённые. Они снова собирают сторонников, чтобы высмеять и попрать святые устои нашей церкви. — Петер словно считал, что чем быстрее произнесет этот бред, тем меньше я буду искать смысл в брошенной фразе.

Я закатил глаза. Непричащённые. Ну, конечно! Сказка, которую придумали церковные псы, чтобы скрыть тот факт, что семь лет назад чуть не сдали власть и всё влияние в городе кучке голожопых энтузиастов, не желающих ходить к причастию. Но, кажется, параноик Петер действительно позабыл как начиналась эта история… Самая опасная ложь — та, в которую сам же и веришь.

— Вы правда думаете, что они угрожают церкви? Опять? — я очень старался не выдать насмешки в моём тоне.

— Глупцы из аннинского прихода смеются надо мной… Но я вижу знаки. Достаточно просто смотреть дальше собственного носа. Ты их тоже увидишь, Гарго! Ты ведь самый мудрый из всех Гаргулий. И, думаю, Стефан справится с этим вызовом лучше меня…

В форточку белыми молниями залетели два голубя. Один бесстрашно уселся Петеру на затянутое алым запястье, другой взгромоздился на плечо.

— Создания Великого, — по-мальчишески рассмеялся Петер.

Я помрачнел. Старик утратил последний разум. Если он и правда верит, что непричащённые собирают свои ряды (В Великого Душу Мать! Где? Нам с бандами места не хватает в тесном Садре!)… но если Петер и правда в это верит, то вполне может трусливо отдать своё место наиболее фанатичному последователю, который в случае опасности начнёт не отбиваться, а проповедовать. Только этого не хватало на мою голову.

Петер тем временем насыпал пшена из своих карманов и голуби начали весело клевать лакомство, то и дело потрясывая крыльями.

— Что требуется от меня, Преподобный? — наконец, подал голос я.

— Присмотрись к Стефану. Я бы хотел, чтобы ты решил, можно ли ему доверять…

Я с облегчением выдохнул. Кажется, у Петера остались хоть какие-то здравые мысли, раз он всё ещё решил доверить это решение мне. Я кивнул и повернулся в сторону выхода.

— И в этом месяце мы проигрываем Химерам в выручке. Меня это удручает… — крикнул мне в спину Петер. Я втянул ноздрями воздух. А то я не знаю, жирный ублюдок! Может, поднимаешь свой зад и сам попробуешь что-то с этим сделать?

— В этом месяце денег будет больше, — бросил через плечо я и зашагал по храму, звеня шпорами при каждом шаге.

Мои шпоры – предмет вечных пересудов жителей Садра и мой любимый раздражающий всех элемент. Жизнерадостный звон эхом разносился по пустому храму, дотягиваясь, кажется, до ушей самого Великого.

Глава 3. Горбатый мост.

Рудольф.

Мой день в Садре начинался с того, что я подолгу лежал в кровати и пытался понять, какое сейчас время суток – день или вечер. Казалось, небо Садра вобрало в себя все оттенки серого, что есть в мире. Моему глазу, привыкшему к солнцу и ласковой лазури неба, было слишком непривычно ориентироваться в этих грязно-молочных и тёмно-свинцовых палитрах.

После пробуждения (по обыкновению, весьма позднего) я ходил гулять в единственное хоть как-то облагороженное место столицы – в самый её центр. Я обходил петлёй три главных храма – Катариненский жёлтого кирпича со стрельчатыми башенками, Анненский – серо-белый, с колоннами, и Елизаветинский – из алого камня со статуями гаргулий по краям крыши. После заходил в одну из многочисленных чайных или кофейных. Затем направлялся в какой-нибудь клуб или игорный дом. Отсутствие лишних средств не давало мне проводить время так весело, как я привык, но в некоторых маленьких радостях я всё же себе не смел отказывать. Как бы плохо ни обстояли дела, чашку паршивого местного кофе или бокал водянистого вина я мог себе позволить. Кроме того, надо же как-то коротать время до отъезда…

Дома чахнуть не хотелось. Там и без меня хватало молчаливых сидельцев. Матушка, кажется, не была на улице с самого нашего приезда, да и Эрик особых рвений к прогулкам на «свежем» садровском воздухе не выказывал. Фриц постоянно пропадал на работе и наша дырявая квартирка всё больше напоминала гимназический класс. От безделия матушка всерьёз взялась за обучение Эрика. Он же стоически выдерживал все её благородные порывы и лишь изредка с надеждой поглядывал на жёлтый отрывной календарь, доставшийся нам вместе с квартиркой.

Я же слонялся по городу весьма бесцельно. Садр слишком непохож на Мирак – мой родной город. Поначалу меня это радовало. И так от удушливых воспоминаний, навалившихся на меня с тяжестью мраморной колонны, было трудно даже моргать. Долго ещё после отъезда из Арсарии я оборачивался на родные голоса друзей, причудившихся мне в толпе. Именно поэтому неприветливая архитектура и полное отсутствие знакомых улочек, полных золотистого цвета и виноградников, спасали от видений и миражей. Но с каждым днём тоска закручивала меня с новой силой.

Я стоял на пристани и смотрел на бурые морские воды. Из-за тумана горизонта не было видно – всё сплошная каша. Только нелепые, грязно-ржавые суда выпирали своими покатыми боками. То тут, то там перекрикивались люди. Кто-то ругался. Истошно вопили чайки. Я вспоминал родной берег. Розовый свет зари, жёлтые полосы на голубом небе, лазурная вода, мерно баюкающая белые жемчужинки кораблей. Улыбки людей, задорный и жизнерадостный клекот чаек, запах соли и каких-то диковинных специй… Я раньше не видел такого холодного и неприветливого моря. Теперь мне открылась истина – тёплое море даёт надежду, тогда как холодное разбивает её о прибрежные камни.

— Рад, что ты пришёл, Рудольф. — Мне на плечо легла тяжёлая ладонь Фрица.Я обернулся.

— Ну, мы не разговаривали с месяц… Решил тебе надо бы развеяться. Тем более, я нашёл чудное местечко в центре… — начал я.

Фриц как-то вымученно улыбнулся:

— Тогда тебе придётся подождать. Я весь в грязи, надо бы помыться и…

Я поморщился.

— Обойдусь без подробностей. Иди, намывай свои чресла, я подожду тут. — Я подпёр боком одну из облезлых колонн, поддерживающих хлипенький навес.Фриц усталой походкой направился куда-то в сторону скученных рабочих построек. Я прикрыл глаза.

Воспоминания о родной стране, о родном доме, словно фотография застыла перед моими веками. Неподвижный кадр, полный жизни, красоты и щемящего чувства ускользающего момента. Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Слева от меня медленно причаливал огромный пароход. Судя по флагам, полощущимся на ветру, иностранный. Я забыл, как дышать. Всё смотрел и смотрел как огромная махина медленно пристраивает свой бок к причалу, как по узенькому трапу на палубу поднимаются люди. Счастливые люди… Уезжающие прочь.

Рядом со мной встала миловидная пара с маленькой девочкой лет четырёх. Мужчина в глухом чёрном пальто ловко поднял девочку на плечи и она с энтузиазмом начала махать кому-то, поднимающемуся на палубу.

— Возвращайся скорее, дедуль!

Я подавил смешок и вытащил из кармана папиросу. Если твой дедуля не дурак, он сюда не вернётся, маленькая.

— Мама, — девочка обернулась к бледной женщине. — Мама, а дедушка вернётся до праздника Святой Анны? Он же не пропустит мой танец?

Ответ матери заглушила протяжная сирена парохода. Праздник Святой Анны. Великий. Храмы трёх дев. Религия жителей Цингуса была глупой сборной солянкой из всего, что понабрали некогда славные воины полуострова в своих заграничных походах. Она вводила в ступор. Больше, чем забавляла.

— Рудольф, — Фриц окликнул меня, кивая на выход с пристани.Я направился за ним. Жутко хотелось в последний раз обернуться на пароход. Но я сдержался.

В прокуренном зале было шумно и людно. Мы сидели за маленьким столиком, тесным даже для одного. Фриц цедил кислое местное пиво, а я – виски. Дешёвый виски. Со вкусом вынужденной бедности.

— Так как дела в порту? — молчание стало невыносимым. Фриц всегда был говорлив, чем безмерно раздражал меня. Однако его новая привычка насупленно молчать действовала на нервы ещё больше, чем прежняя.

— Работа не лёгкая, — спустя недолгую паузу начал Фриц. — Но сильно похоже на кадетский корпус. — Он рассмеялся. — Квадратное катить, круглое нести.

— Ну хотя бы платят, в отличие от кадетки, — подметил я.

Фриц заметно помрачнел:

— Слишком мало для такой работы. Моё ежедневное жалование не покрывает даже суточный взнос за нашу квартиру.

Я поболтал виски в бокале.

— Надеюсь, госпожа Эггенберг скоро отправит нам наши пожитки. И мы с чистой совестью и лёгкой душой рванём отсюда в светлое будущее! — Я мечтательно улыбнулся, но лицо Фрица так и осталось суровым и настороженным.

— Мы не можем знать, насколько это затянется, Рудольф, — тихо произнёс он. — Думаю, скоро тебе тоже надо будет устроиться в порт.

Его последние слова потонули в нарастающем шуме окружающего нас веселья. Я откинул со лба кудри и сделал глоток из бокала. В нос ударил резкий запах спиртовых паров.

— Я присмотрел для тебя неплохое место. — Сквозь сжимающийся вокруг моей головы гул доносились слова Фрица. — Ты хорошо знаешь язык и сможешь работать среди тех ребят, что распределяют товар. Начать, конечно, придется с обычного грузчика, но ты быстро пробьешься наверх. Я уверен…

Я устало прикрыл глаза. Дико хотелось спать.

— Рудольф, ты меня слушаешь? — Я кожей ощущал прожигающий взгляд Фрица.

— Когда было последнее письмо от Эггенберг? Она, конечно, бестолочь, но не рановато ли ты списываешь её со счетов? — Вместо ответа выпалил я. — Если она обещала, она вышлет денег.

— Два месяца назад.

— Что? — шум вокруг начал невыносимо давить на виски.

— Последнее письмо от Эрин было два месяца назад. Больше – ни весточки. Все наши письма приходят обратно нераспакованными, Рудольф. И ты бы знал об этом, прояви хоть небольшую заинтересованность в наших делах…

Я шумно выдохнул носом и подал знак бледному официанту, чтобы повторил заказ.

— И что ты предлагаешь? Сидеть в этой выгребной яме и ждать, когда Эггенберг очнётся? — Мой вопрос прозвучал резче, чем я планировал. — Завтра же напишу ей сам! Или позвоню… Должны же быть в этой дыре телефоны? Не каменный же век! Уж меня-то она не посмеет игнорировать и…

Мою тираду прервал громкий удар увесистым кулаком Фрица по столу. Стол, к моему удивлению выдержал, а я подпрыгнул от неожиданности и с недоумением посмотрел на отчима. Какая жуткая несдержанность!

— Приди в себя уже, Рудольф! — лицо Фрица цветом стало напоминать спелый помидор. — Мы остаёмся здесь. Точка. Документы твоего брата уже приняли в одну из местных гимназий при храме Святой Анны. А Александра отыскала место и будет учить языкам. Я уже получил прописные документы Цингуса. Только ты занят тем, что болтаешься целыми днями по городу. Примирись с тем, что теперь мы живём здесь и начни уже хоть что-то делать для блага семьи!

В моих ушах что-то громко зазвенело. Я почувствовал такую жгучую ярость, что не удивился бы, если бы из моих глаз и ушей хлынули потоки раскалённой лавы.

— Матушка пойдёт работать? Здесь? — я не узнавал звук собственного голоса. Да и взгляд мой, судя по осевшему на своё место Фрицу, был весьма красноречивым. — И ты хочешь, чтобы я вслед за ней стал унижаться перед местными необразованными оборванцами, которые всё, что умеют, – это колотить друг друга и толпиться в храмах? Чтобы я выпрашивал у них те копейки, что они называют деньгами? Чтобы платил втридорога за квартиру, которой в базарный день цена – один мой ботинок? Ты такого будущего для меня хочешь, папаша? А для своей жены? А для Эрика?

Фриц замер. Вокруг всё так же неслось и шумело. Видимо, подобное поведение на людях для местных – вариант нормы. Я же не хотел привыкать к подобным замашкам отчима. Чего доброго вскоре вместо стола окажется мой хребет. Или Эрика…

— Знаешь, что я тебе скажу, Рудольф, — Фриц достал из кармана несколько смятых купюр и придавил их опустевшей кружкой пива. Я скривился, но приготовился слушать. — Твоя матушка слишком сильно тебя бережёт. Думаешь, она не знает об отцовских часах, что ты утаил? Или о серебряной зажигалке? Или о тех деньгах, что ты тратишь на свои прогулки и праздное шатание? У тебя всегда был тыл. Тёплый дом, куда ты возвращался после нескольких недель пьянок с подпольщиками. Постель, в которой ты мог отдыхать после своих сомнительных приключений. Щедрый и полный денег кошелёк, что мог спонсировать тебя и всех твоих друзей…

Я закатил глаза так, что заболели веки.

— Так вот, Рудольф. Всё закончилось. Теперь мы живём в Цингусе. И у Александры больше нет возможности тебя оберегать. А у меня больше нет желания тебя защищать. Если ты не хочешь делить это испытание с нами – продай свои часы, садись на пароход и уезжай, куда глаза глядят…

Фриц поднялся из-за стола. Тот со скрипом пошатнулся и поехал в мою сторону. Я машинально подставил руку, избегая удара об угол.

— …плохие новости, что, куда бы ты ни уехал – прежней жизни там не будет, — бросил через плечо Фриц перед тем, как раствориться в толпе.

Какое-то время я ещё смотрел на плещущийся в бокале напиток. В горле было и без того горько. Затем я, наконец, встал и направился к выходу. Денег, оставленных Фрицем хватало, чтобы оплатить наш счёт и ещё прибавить сверху бледному официанту. Я пробрался к дверям и вышел на мокрую улицу. Вытянутые дома смотрели на меня тёмными чужими окнами, словно невидящими глазницами. Я побрел вперёд, не открывая зонта и не разбирая дороги.

Марта.

Самое сложное в работе в пекарне – держать лицо и давить лыбу, когда хочется орать. Гарго как-то сказал, что никто не будет покупать хлеб, приправленный моим унылым хлебалом. Я запомнила это. И старалась улыбаться и быть приветливой, чего бы мне это ни стоило. Больше проданного хлеба – больше денег. Больше денег – больше возможности свалить отсюда к собачьей матери.

К середине дня от этих натужных гримас у меня уже знатно болели щёки и дрожали губы от напряжения. Но дело есть дело. Обычно после обеда работы было не так уж много – вся основная нагрузка приходилась на утро и вечер. Особенно на вечер… До и после исповеди люди обладают просто отменным аппетитом.

Обеденное время я всегда использовала, чтобы замесить новую порцию булочек, хлеба и лимонного печенья, а потом просто посидеть в тишине. Посуду я привыкла мыть ночами, а днём пристрастилась к ниткам и спицам: иногда вязала что-то бесформенное из серой пряжи.

Стоило Гарго застать меня с этим занятием, он неизменно называл меня старухой. Конечно, ему-то виднее, чем должно заниматься женщине между двумя самыми напряжёнными рабочими сменами. Его мнение, Великая Бездна, самое важное на этом краю света…