Обмену и возврату не подлежит

– Мне не на чем.

Её бровь дёрнулась. С раздражением она схватила листок бумаги из стопки рядом и швырнула его в меня. Бумага плавно опустилась между нами, как белый флаг перемирия, который никто не собирался принимать.

– Теперь есть, – прошипела она.

Я поднял его, медленно разглаживая пальцами, покачал головой и притворно вздохнул:

– Но чем писать?

Есения сжала зубы так сильно, что я почти услышал скрежет. Она резко потянула ящик стола, вытащила оттуда ручку и с громким стуком опустила её передо мной. Я взял её, покрутил в пальцах и сделал вид, что пытаюсь что-то написать, затем поднял на неё глаза:

– Не пишет.

Есения замерла на секунду, затем с размахом вывалила на стол содержимое подставки для канцелярии. Десяток ручек рассыпались по деревянной поверхности. Она схватила первую, провела черту – бледно-серый след. Вторая – царапала бумагу. Третья, четвёртая… Я наблюдал, как её пальцы, чуть дрожащие от ярости, перебирают их одну за другой. Каждая новая неудача заставляла её движения становиться всё резче, дыхание – тяжелее.

– Судьба, видимо, против, – заметил я, ухмыляясь.

Её пальцы дрогнули. Затем её рука медленно поднялась к волосам. Она выдернула карандаш, который только что держал её идеальный пучок. Её роскошные тёмные пряди рассыпались по плечам, но она даже не попыталась их поправить. Она протянула карандаш мне, вкладывая его в ладонь с таким видом, будто передавала оружие.

– Пишите, – прошипела она.

Наши пальцы соприкоснулись – её кожа горела. Я взял его, повертел в пальцах, наслаждаясь её напряжённым взглядом.

– Сомневаюсь, что заявление, написанное карандашом, имеет юридическую силу.

Её губы растянулись в притворной улыбке – красивой, но опасной, как лезвие ножа.

– Не переживайте об этом. Просто начните уже писать.

– Будете диктовать мне текст заявления?

– Пишите, что просите уволить вас собственному желанию, – она выдохнула, поправляя идеально лежащий воротник блузки. Но я видел, как учащённо бьётся жилка на её шее.

Карандаш замер в воздухе, его графитовый кончик едва касался бумаги. Я сделал вид, что послушался и начал писать, но через несколько секунд поднял глаза и встретил её взгляд – глубокий, как ночное небо перед грозой. Солнечный луч играл в её распущенных волосах. Они падали на плечи тёмными волнами, ещё хранящими следы жёсткой укладки – несколько прядей непослушно вились у висков. Её грудь вздымалась учащённо, выдавая волнение, которое она так отчаянно пыталась скрыть. Я видел, как кадык дрогнул, когда она сглотнула, как тонкие ноздри слегка раздулись от учащённого дыхания.

– Покажите мне запись, – мои слова повисли в напряжённом воздухе кабинета.

Она нахмурилась:

– Что? – её голос звучал хрипло, неожиданно ломано.

Я медленно отложил карандаш, наблюдая, как её взгляд следит за этим движением.

– Запись, – повторил я, намеренно смягчив голос до бархатного шёпота. – Я должен увидеть, как это было.

На мгновение она выглядела растерянной, но быстро взяла себя в руки.

– Зачем тебе это?

Мой взгляд скользнул вниз по её шее, где пульсировала жилка, к воротнику блузки, который она так нервно поправляла.

– Чтобы помнить, как ты теряла контроль.

Её пальцы сжали подлокотники кресла. Я видел, как по тонкой коже её запястий пробежала лёгкая дрожь.

– Ты… – голос её сорвался на хриплый шёпот. Она резко вдохнула, поправив воображаемую непокорную прядь. —Ты действительно думаешь, что это было…

– Что? Искренне? – мои пальцы легли на бумагу, оставляя на ней едва заметные отпечатки. – Я видел, как твои зрачки расширялись. Чувствовал, как ты дрожишь.

Её губы приоткрылись – идеально накрашенные, чуть влажные от частого облизывания. Я видел, как кончик языка мелькнул на мгновение, прежде чем она снова сжала их.

– Это всё…

– Для камеры, да, – я наклонился через стол, сокращая расстояние между нами. – Или для того, чтобы пересматривать одной, когда никто не видит?

Она резко вскочила, опрокинув кресло.

– Довольно!

Мы замерли в напряжённой тишине, где слышалось только наше дыхание – её прерывистое, моё намеренно ровное. Есения открыла рот, чтобы что-то сказать, но дверь кабинета распахнулась, и в проёме появился директор – грузный мужчина с добрыми глазами.

– Сень, ну что, решила насчёт камер? – спросил он, заходя и не замечая напряженной атмосферы.

Есения резко выпрямилась, пальцы её сжали край стола.

– Егор Александрович, я ещё… думаю, – её голос звучал неестественно ровно.

Я уловил её напряжение и тут же воспользовался моментом.

– А что с камерами не так? – спросил я, нарочито невинно.

Егор Саныч вздохнул, почесал затылок.

– Да эти новые, которые нам поставили, бракованные оказались – запись идёт, но не сохраняется. Всё впустую.

Я медленно перевёл взгляд на Есению. Она не дышала.

– А ты чего тут? – директор вдруг обратил внимание на меня, сидящего с листом бумаги и карандашом. – Рисуешь, что ли? И чего такой довольный?

Я широко улыбнулся.

– Как раз придумал решение проблемы.

Егор Саныч рассмеялся и похлопал меня по плечу так, что я чуть не слетел со стула.

– Вот видишь, Есения? – он повернулся к ней, – Фил порой раздолбай, но мозги у него – золото. Гениальные идеи генерирует!

Она стояла, не шелохнувшись, словно высеченная из льда, только губы её слегка подрагивали.

– Цени его, – добавил директор и уже собрался уходить, но вдруг остановился, будто что-то вспомнив.

Он оглядел Есению с ног до головы и вдруг сказал:

– А, да! Правильно, что сняла заколку.

Есения открыла рот, чтобы возразить, но директор покачал головой и продолжил, обращаясь уже ко мне:

– Аринка моя только из-за Есении никогда волосы не стригла. Всё мечтала такую же шевелюру длинную иметь. А эта…– он махнул рукой в её сторону, – прячет свою красоту за этими строгими пучками, как Марго раньше. Всё повторяет за тёткой!

– Это профессионально! – наконец вырвалось у Есении, но её щёки горели.

Директор лишь фыркнул.

– Профессионализм – в голове, а не в волосах. – Он посмотрел на то, как покраснела Есения, и добродушно улыбнулся. – Ладно, не кипятись. Делайте там, что делали, – он повернулся ко мне, – Фил, зайдёшь ко мне потом.

И с этими словами он вышел, оставив за собой гробовую тишину. Я медленно поднял карандаш, вращая его между пальцами.

– Так… Камеры не работают, значит, записи нет. – я наклонился вперед. – Интересно.

Её дыхание стало чуть глубже, чуть заметнее.

– Это не имеет значения, – она попыталась сохранить ледяной тон, но голос дал предательскую трещину. – Правила…

– Какие правила? – Я наклонился вперед, улавливая, как её зрачки расширяются. – Те, что ты придумала, чтобы скрыть, как дрожишь при моём прикосновении?

Тишина в кабинете стала вдруг оглушительной. Я слышал, как трещит лампочка под потолком, как скрипит кожаное кресло под моими непроизвольно сжатыми пальцами. Воздух в кабинете внезапно стал обжигающе густым. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, скользил по её лицу, высвечивая мельчайшие детали – подрагивающую ноздрю, тонкую линию сжатых губ, едва заметную пульсацию вены на шее.

– Ты так отчаянно пытаешься доказать… – её голос, обычно такой чёткий и холодный, теперь звучал хрипло, с дрожью сдерживаемых эмоций. – Что?

Есения медленно вышла из-за стола, и я увидел, как её пальцы непроизвольно сжали край деревянной поверхности, оставляя на лакированном покрытии едва заметные следы от ногтей. Её движения были обманчиво плавными, как у хищницы, готовящейся к прыжку.

– Что ты особенный?

Она сделала первый шаг в мою сторону. Затем второй. Каждый отдавался в моих висках глухим стуком. Каблуки её туфель стучали по полу, как отсчёт времени перед казнью. Когда она приблизилась, я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

– Что ты хоть что-то значишь в моих глазах?

Её ладони с громким стуком опустились на подлокотники моего кресла, пальцы впились в кожаную обивку так, что материал смялся под её хваткой, а её ногти побелели от напряжения.

– Что я должна упасть в твои объятия только потому, что ты этого захотел?

Она наклонилась так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Я видел каждую ресницу, каждую едва заметную трещинку на накрашенных губах, различал каждый оттенок её губной помады – где-то она слегка стёрлась, вероятно, когда кусала губы в раздражении. А в её глазах увидел то, чего никогда не ожидал увидеть – презрение, смешанное с… жалостью?

– Ты действительно считаешь, что все твои намёки, эти грязные прикосновения в подсобке… – её голос звучал низко и опасно, каждое слово будто прожигало меня насквозь, – …это проявление какой-то особой мужской силы?

Я попытался ответить, но язык будто прилип к нёбу. Что-то внутри меня сжалось.

– Может, если я скажу, что ты мне интересен… – она намеренно замедлила речь, – ты наконец успокоишься? Перестанешь преследовать меня по всему магазину? Перестанешь придумывать эти жалкие отмазки, лишь бы оказаться рядом?

Её дыхание обжигало губы. Она была так близко и всё же дальше, чем когда-либо.

– В чем причина этой жалкой настойчивости, Фил? Никто раньше не отказывал? Или однажды кто-то как раз отказал, и теперь ты достаёшь всех девушек, которые появляются в твоём поле зрения?

– Я вижу тебя насквозь, Фил, – она продолжила, и теперь в её голосе появились нотки чего-то похожего на жалость, что ранило больше, чем крик. – Ты как мальчишка, который дёргает девочек за косички, потому что не знает, как ещё привлечь внимание.

Я почувствовал, как горячая волна стыда поднимается по шее к лицу. Мои пальцы вцепились в сиденье кресла, оставляя вмятины на кожзаме.

– Ты сама… – начал я, но голос предательски дрогнул.

– Что? Сама что? – она резко выпрямилась, и солнечный луч снова осветил её лицо. Я увидел едва заметную дрожь в уголках губ. – Позволила? Дала понять? Или может быть… ответила тебе? – Её губы искривились в чем-то среднем между улыбкой и гримасой отвращения.

– Ты реагировала, – пробормотал я, но уже без прежней уверенности.

Она отпрянула, как от прикосновения к чему-то грязному, и этот жест ранил больше любых слов.

– Люди – не звери, Филипп! – Её голос звенел, как натянутая струна. – У нас есть… – она резко ткнула пальцем себе в висок, – префронтальная кора, если ты вообще знаешь, что это такое. Мы можем выбирать – подчиниться инстинктам или включить мозги.

Она сделала паузу, её грудь высоко поднималась. Я видел, как кадык дрогнул, когда она сглотнула.

– Ты привлекателен физически? Безусловно. – Её взгляд скользнул по мне, и в нём не было ни капли того тепла, что я надеялся увидеть. – Но как человек… ты отвратителен мне. Твои навязчивые ухаживания, твоя уверенность, что я должна растаять от твоего внимания… Это делает тебя жалким. Красивая упаковка. Но внутри… – она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала как приговор: – Ты пустота.

Эти слова ударили с такой силой, что я непроизвольно откинулся в кресле. Я сидел, ощущая странную пустоту в груди, будто кто-то вырвал кусок. И чувствовал, как ком подкатывает к горлу, а в ушах звенит тишина. Её образ распадался на глазах – не холодная начальница, не страстная женщина из подсобки, а кто-то третий… настоящий. Она вдруг провела рукой по лицу, и в этом жесте было столько искренней усталости, что мне стало по-настоящему стыдно.

– Я пришла сюда строить карьеру, а не разбираться с твоими комплексами, – она произнесла это с убийственной мягкостью. – Да, в подсобке я солгала. Потому что устала. Устала от твоих взглядов, от твоих «случайных» прикосновений, от этой… детской игры.

Она отвернулась, подошла к окну. Её силуэт на фоне дневного света казался одновременно хрупким и несокрушимым. Я вдруг с болезненной ясностью осознал – она прекрасна. И я действительно вёл себя как последний подонок.

– Уходи, – сказала она тихо, но так, что каждый звук вонзался прямо в сердце, как иглы. – И займись решением проблемы с камерами. Теперь это твоя ответственность.

Она не добавила про директора. Не стала унижать меня дальше. Просто стояла там, пряча лицо, и я вдруг понял – возможно, это было самое жестокое, что она могла сделать. Оставить меня наедине с этим унижением, без возможности ответить. Я поднялся, ощущая странную пустоту в груди. Ноги были ватными и подкашивались, будто после долгой болезни, а во рту пересохло. Впервые за долгое время я не находил слов. Не находил даже мыслей. Только странная пустота в груди и осадок на языке, похожий на вкус поражения.

– У тебя есть шанс проявить себя с лучшей стороны, – донеслось мне в спину, когда я вышел в коридор. – Воспользуйся им.

Дверь закрылась за мной с тихим звуком, который прозвучал в моих ушах громче любого хлопка, оставив меня один на один с неприятной правдой – я перешёл грань. И проиграл. В коридоре пахло чистящим средством и чем-то затхлым. Я остановился, прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. И вдруг осознал, что дрожу всем телом. В горле стоял ком, а в глазах – странное жжение, которое я не мог объяснить. Где-то вдалеке слышались голоса сотрудников, смех, звук тележек. Обычная жизнь магазина, которая продолжалась, будто ничего не произошло.

Только для меня всё изменилось. В глубине души я знал – она была права. И от этого было ещё больнее. Я провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и заставил себя идти. Коридор магазина показался мне внезапно слишком длинным, а свет – слишком ярким. Гулкое эхо моих шагов смешивалось с навязчивым гулом в голове, где вновь и вновь звучали слова Есении. Где-то в висках стучало, а в груди было пусто и холодно, будто кто-то выжег там всё дотла. Я шёл, не видя ничего перед собой, пока не столкнулся с чем-то мягким и тёплым.

– Эй, космонавт, куда прёшь, как танк? – знакомый голос заставил меня остановиться.

Арина стояла передо мной, улыбаясь. Её карие глаза, такие же, как у отца, искрились озорством. Она поправила прядь каштановых волос, выбившуюся из небрежного хвоста, и склонила голову набок.

– Ты выглядишь так, будто тебя только что ограбили. В прямом смысле.

Я попытался улыбнуться, но губы не слушались.

– Ну, знаешь… почти.

Она прищурилась, изучая моё лицо.

– Шутки не работают? Серьёзно? – её брови поползли вверх. – О боже, это что-то действительно плохое.

Я хотел отмахнуться, сказать, что всё в порядке, но слова застряли в горле.

– Арин, не сейчас, ладно?

Она перегородила мне дорогу, скрестив руки на груди.

– Нет, не ладно. Что случилось?

– Да просто… работа.

Она фыркнула.

– Ох уж эта твоя работа. В прошлый раз ты так выглядел, когда… – её голос оборвался, и я увидел, как в её взгляде мелькает понимание. – Есения.

Это было не вопросом. Я отвернулся, чувствуя, как по спине пробегает горячая волна. Она положила руку мне на плечо, и от этого простого жеста в горле неожиданно встал ком.

– Что случилось? – её голос стал тише.

Я молчал.

– Расскажи, – Арина потянула меня в сторону, в укромный уголок возле склада.

И я рассказал. Нехотя, скомкано, опуская самые унизительные моменты, но она поняла всё и так. Арина слушала, не перебивая, лишь иногда морща нос, как делала это всегда, когда сосредотачивалась. Когда я закончил, она вздохнула, потирая переносицу.

– Черт возьми, Фил. Ты сам себя закопал. – Сказала она прямо.

Я зло усмехнулся.

– Спасибо за поддержку.

И тут же пожалел о своих словах.

– Прости. Не на тебя злость.

Арина посмотрела на меня так, как смотрят на ребенка, разбившего любимую вазу – с досадой, но и с жалостью.

– Ладно, слушай. Я могу помочь с этими камерами, – предложила она. – Знаешь, папа меня слушает. Поговорю с ним, объясню, что…

Я резко покачал головой:

– Нет. Если Есения отправила меня решать этот вопрос, значит, я должен сделать это сам.

Арина закусила губу, но не стала спорить.

– Как скажешь.

Я видел, как её губы сжались, как в глазах мелькнуло что-то – может, гордость за меня, может, беспокойство.

– Ты действительно влип по уши, да? – прошептала она.

Я не ответил. Не стал отрицать.

– Ладно, – она потрепала меня по плечу, как это делала раньше, когда мы были вместе. – Но, если передумаешь – знаешь, где меня найти.

Я кивнул и вышел в коридор, оставив её стоять в дверях подсобки. Когда я оглянулся через плечо, Арина всё ещё смотрела мне вслед, и в её взгляде читалось что-то между жалостью и пониманием. Она понимала, что я не просто влип. Я увяз. По самую шею.