- -
- 100%
- +
Дизайнер обложки Gemini
© Левона М., 2026
© Gemini, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0070-6147-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Все персонажи и события вымышлены, любое сходство с реальными людьми случайно
Книга содержит сцены насилия, психологическое давление и темы, которые могут быть некомфортны для некоторых читателей. 18+
Пролог
Ей было восемнадцать, когда она переступила порог дома Медрано. Порог, который не прощал ошибок и глотал слабых без остатка. Дом, который построен на чужой воле и страхе, который наделяли именем долга.
Тринадцать братьев.
Тринадцать взглядов, в которых будет сомнение, злость, вопросы… и, может быть, надежда. Она верила в это, хоть в их мире вера была лишь пылью.
Сальваторе — наследник, холодный и собранный, чья тишина воспринималась как атака. Он был тем, кому пришлось быть таким. Он нес на себе груз ответственности, семьи и долга. Любой его промах подвергался стократной критике.
Доминик — его тень, дерзкий и опасный, готовый сгореть ради тех, кого любил. Он был скрытой защитой, только так он мог быть.
Близнецы: один — рассудок, другой — огонь. Насколько разные, настолько похожие.
Итан — тень, что впервые искала свет рядом с ней. У него всегда были чит-коды, даже от реальной жизни.
А за их спинами младшие, полусироты в доме, где власть значила больше, чем ласка. Слишком юные, чтобы носить столько боли, и всё же уже заражённые этим домом.
Афина не строила иллюзий насчёт брака. Союз кланов, долг, печать на бумаге, но что-то в этих тринадцати лицах зацепило, что-то, похожее на голод по чему-то нормальному, что-то, что было и в ней самой.
Глава 1. Обрученная с тьмой
Афина стояла перед зеркалом и никак не могла решить — это её отражение или чужая тень. Красное платье на плечах сидело как броня. Слишком взрослое и громкое для семнадцатилетней девочки, ещё вчера державшей в руках выпускной аттестат. Оно подчёркивало талию, открывало плечи и будто кричало миру, что она готова стать женщиной. Внутри же оставалась та самая девчонка, что любит плавать на рассвете и прятаться с книгой в саду.
Она провела ладонью по ткани, проверяя, правда ли это её жизнь. Два года назад у неё был дом, смех родителей, друзья. Их семья часто переезжала, прячась, но тогда это казалось приключением. Теперь приключение кончилось. Родителей нет, а рядом остались только дядя Георг и его жена Деметра.
Георг был Доном клана Хрисанвидо. У него есть сыновья, им никто не ставил сроков, но у Афины он был. Она единственная девочка рода, и на неё легла традиция и обязательства, которые были чужды её воспитанию.
Афина глубоко вдохнула. Из зеркала смотрела девушка с прямой осанкой и упрямым подбородком. Если уж это роль, её надо сыграть так, чтобы никто не разглядел сомнений.
В дверь постучали. Голос тёти донёсся снаружи:
— Афина, все ждут.
Она кивнула самой себе и вышла.
Зал был полон. Бархатные портьеры глушили свет, и из-за этого золото люстр горело ярче, отражаясь в серебре приборов и вине в бокалах. За длинным столом сидели мужчины в строгих костюмах: лица каменные, взгляды острые, как ножи. Женщины рядом улыбались, но в этих улыбках было больше льда, чем тепла. Воздух пах вином и дорогим табаком, а напряжение чувствовалось в мелочах: слишком долгие паузы, недосказанные фразы, взгляды, в которых угрозы звучали громче слов.
И в центре всего этого стоял он.
Сальваторе Медрано.
Афина увидела его впервые. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем костюме, который подчёркивал силу. В его глазах не отражалось ничего лишнего. Он был неподвижен, но всё же казалось, что именно он управляет залом лишь самим фактом своего существования.
Афина почувствовала, как её ладони предательски вспотели. На секунду захотелось опустить взгляд, спрятаться, но она заставила себя держать голову прямо.
— Друзья, — поднялся Родриго Медрано, глава клана Валенте. Его голос был низким и густым, как выдержанный ром. — Сегодня мы заключаем союз, который укрепит будущее обеих наших семей.
Георг Хрисанвидо поднялся напротив. В его осанке чувствовалась власть, слова звучали размеренно:
— Дом Хрисанвидо всегда чтил традиции. Моя племянница — единственная дочь нашего рода, и сегодня она отдаёт себя в союз с кланом Валенте.
Его глаза скользнули к Афине, и она уловила в них невысказанное.
— Сальваторе, — продолжил Родриго, поворачиваясь к сыну, — ты знаешь, что это значит. С этого дня твоя жизнь связана с жизнью этой девушки, — он произнёс слово «девушка» так, будто это было не имя или личность, а лишь функция.
Георг медленно кивнул. Их взгляды встретились: игра власти, где улыбки были масками, а слова — оружием.
Ритуал прошёл быстро. Всё выглядело торжественно, слишком торжественно для тех, кто лишь строит. Бокалы с вином, клятвы о союзе двух домов, формальные слова согласия, после которых будущих мужа и жену оставили наедине в соседней комнате. Здесь пахло деревом и табаком. Сальваторе смотрел в окно, Афина на руки. Казалось бы, совершенно незнакомые люди, но в другом мире стали бы самые близкие друг другу люди.
Афина собиралась с духом. Если не заговорит сейчас, утонет в тишине:
— Думаю, нас хотят заставить познакомиться.
Сальваторе сделал шаг ближе. Он смотрел так, будто проверял, из чего она: стекло, что разобьётся при первом ударе, или сталь, что выдержит любого. Так его учили. Любой человек делится лишь на эти два типа.
— Думаю, да.
Афина присела на край кресла, держась прямо, будто спина опиралась о невидимую стену:
— Меня зовут Афина. Я люблю море, книги и тишину, где всё можно разложить по полочкам, — она осекла себя: «Разве это то, что надо говорить сейчас?».
— Сальваторе, — он сел напротив, положив ладонь на подлокотник. Жест ленивый, но в нём чувствовался контроль. — Тебе семнадцать, — сказал он, скорее констатируя. Глядя на неё, Сальваторе думал о том, что их мир не щадит никого. Маленькая девушка, которая должна стать его женой, а значит, будущей Донной.
— Да, а Вам двадцать пять…
— Двадцать четыре. Но… Традиция никогда не спрашивает возраста.
«Традиция не спрашивает никого», — подумала она, но вслух сказала другое:
— Мне сказали, у нас будет год помолвки.
— Год, — кивнул он. — Ты будешь учиться. Мы встретимся на ужинах и приёмах. Иногда без свидетелей, но только если это нужно.
Слово «нужно» прозвучало сухо.
— У меня есть просьба, — сказала она.
— Слушаю.
— Раз мы чужие люди… пока что… давайте не притворяться близкими. Вежливость — да. Правила — да. Но без игры и нарочитых…
— Меня устраивает честность, — перебил её. — Взамен моя просьба. Если тебе станет слишком шумно или некомфортно, просто скажи. Либо… — он на секунду задумался, — коснись кольца большим пальцем. Это будет знак. Я прекращу разговор, переведу тему или выведу тебя из комнаты.
— Спасибо. Тогда и Вы можете дать мне знак, если я скажу что-то… — она подбирала слово, — непозволительное.
— Я привык говорить прямо. Но если знак нужен… — он стукнул костяшкой пальца по подлокотнику один раз. — Достаточно.
Они сидели напротив, как два игрока, поставивших фигуры ровно по центру. Афина не любила игры, но правила придавали опору.
— Тебя заставили? — спросил он вдруг.
— Не больше, чем вас, — ответила она. — Я единственная девушка в доме Хрисанвидо. Это… должность.
— Наследник — тоже должность, — коротко ответил Сальваторе. — Насколько я знаю, твоя должность была у тебя не всегда.
— Да, — Афина почувствовала, как волна скорби на секунду окутала её, — я выросла за пределами клана Хрисанвидо, узнала лишь два года назад…
— Когда потеряла родителей, — констатировал Сальваторе.
Афина лишь кивнула. Впервые между ними возникло нечто похожее на мост.
— Что ты любишь, кроме моря и книг? — спросил он уже мягче, будто проверяя её реакции.
— Травы… сады точнее. Играть на фортепиано. Знаю восемь языков, длинная история переездов. И… — она задержалась на долю секунды, — у меня аллергия на кофе, я пью Каркаде.
— Запомню, — сказал он.
— А вы?
— Когда люди на своих местах.
Афина вздохнула, не такой ответ она ожидала, но с другой стороны, может, в этом весь он.
— Тогда договор таков, — подвела она итог, чётко, как её учили, но лишь затем, чтобы закончить их диалог, — честность, вежливость, знаки. Год, чтобы научиться не мешать друг другу.
— И не дать никому заметить, что мы учимся, — добавил он.
Стук в дверь. Работник сообщил, что гости ждут молодых для фотографии. Сальваторе поднялся первым, отодвинул её кресло. Афина встала, и красное платье качнулось, как пламя.
На пороге он на мгновение задержал взгляд:
— Ты держишь спину, как человек, который не сдаётся. Это… удобно для этой жизни.
— А Вы смотрите, как человек, который всё замечает. Это опасно для тех, кто рядом, — ответила она спокойно.
Он почти улыбнулся, или ей показалось:
— Значит, нам стоит быть осторожными друг с другом.
Они вышли в зал, и шум поглотил их хрупкий мир правил. Афина вдруг уловила ясность: страх не исчез, но перестал быть единственным ощущением. Она коснулась пальцем кольца. Металл был прохладным, ощутимым, как обещание, данное ими двоими и никому больше. Впереди будут уроки и длинные дни, повторяющиеся, как счёт вальса, но идти она решила прямо.
Когда они вернулись, весь зал повернулся к ним. Сальваторе двигался так, словно ничего не изменилось, словно он всегда был здесь. Афина же чувствовала каждый взгляд. Женщины рассматривали её внимательнее: платье, осанку, глаза. Мужчины прикидывали, сколько в ней пользы и сколько слабости. Афина чувствовала, как всё внутри сжимается. Она подняла бокал и впервые за вечер сама заговорила громко:
— Я надеюсь, что этот союз принесёт удачу обоим домам.
Зал замер. Её слова прозвучали слишком серьёзно для семнадцатилетней девочки. Кто-то усмехнулся, но никто не перебил. Сальваторе чуть повернул голову к ней, и на миг в его глазах мелькнуло уважение.
Ночь вышла на крыльцо вместе с людьми. Воздух был плотным, пах камнем, холодом и бензином. Машины выстроились в линию, как войско. Чёрные кузова поблескивали в свете фонарей, охрана занимала привычные позиции. Гости расходились по двое и по трое, обменивались рукопожатиями и короткими фразами. Главное уже сказали в зале.
Четыре фигуры задержались. Георг и Родриго остановились чуть поодаль. Немного дальше женщины. Деметра, жена Георга, и Эдлира, жена Родриго, стояли рядом, как два берега одной реки. Одна спокойная, но твёрдая. Другая тонкая, тревожная, с редким теплом в глазах.
— Она держит подбородок, — тихо сказала Деметра, глядя на племянницу в красном платье. — Это хорошо, но всё же подбородок — не щит.
— Щит — то, что за ним, — ответила Эдлира, и в её голосе прозвучало то, чего в этом доме почти не слышали. — Я присмотрю за ней. Настолько, насколько мне позволят.
— Тебе позволят меньше, чем ты захочешь, — Деметра грустно усмехнулась. — Но иногда даже маленькая щель в окне спасает от удушья.
Эдлира перевела взгляд на мужа, всё ещё говорившего с Георгом. Плечи едва заметно напряглись, привычный рефлекс.
— Я знаю, но всё равно попробую.
Их кивок был коротким, но значимым. Две женщины, которые знают цену слову «попробую».
Чуть дальше разговор шёл уже без намёков. Георг и Родриго обменялись формальностями, но за словами был скрежет скрытых механизмов.
— Союз заключён. Пусть это врежется в память всем, кто сомневался, — сказал Родриго.
Георг, высокий и прямой, слегка склонил голову:
— Союз — это не ритуал, Родриго, а люди. Ты получил мою племянницу. Моё имя и кровь.
Родриго кивнул слишком коротко, чтобы это было уважением.
— Девочка, — произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — В нашем мире она или драгоценность, или рычаг. Ты знаешь это не хуже меня.
— Есть и третье, — спокойно возразил Георг. — Девочка может стать домом, но только если с ней не обращаться как с вещью.
Уголки губ Родриго дрогнули. Улыбка или угроза, трудно различить.
— Твоя сентиментальность тебе к лицу, но я не могу позволить себе такую роскошь. У меня семья-стая. Наследнику нужна жена, которая выдержит их зубы и не опустит глаза. В замках не держат витражей. Их бьют.
— Я дал тебе союз. Я требую уважения, — сказал Георг. В его голосе не было просьбы, только предупреждение. — Год помолвки для того, чтобы она научилась вашим правилам, а ваши правила привыкли к ней.
— Год, — повторил Родриго, словно бросил монету в воду. — За год она поймёт: молчание — лучший язык этого дома. И что у моего сына есть только одна слабость — долг перед кланом.
Георг шагнул ближе. В его взгляде было железо.
— У твоего сына будет ещё одна слабость — женщина, которая станет ему домом. Родриго поднял глаза. В них сверкнуло лезвие.
— Я позволяю только то, что укрепляет власть. Всё остальное я уничтожаю.
— Афина придёт не с оружием, — сказал Георг твёрдо. — Ты дал сыну девушку, которой придётся выстоять среди ваших стен. Если хочешь крепкий союз, не ломай её.
— Ломать или ковать решает не она, — голос Родриго звучал почти спокойно, с лёгкой насмешкой. — Решает дом.
— А мне решать, дойдёт ли это всё до свадьбы, — отрезал Георг. — Ты можешь продолжать скрываться в своём пафосе, но этот союз тебе нужнее, чем нам.
Пауза повисла между ними, густая, как дым сигары. Георг выдержал её и продолжил медленно:
— Первое время охрана будет моей. Маршруты тоже под моим контролем, пока Афина не привыкнет.
— Я против только слабости, — отрезал Родриго. — Остальное — детали. Передай ей: чем меньше задаёт вопросов, тем дольше её считают умной.
— Она будет задавать правильные, — невозмутимо ответил Георг. — И ещё, Родриго. Твоему дому скоро понадобится не только наследник, но и сплочённость. Иначе они перегрызут друг друга.
Лёгкая тень усмешки коснулась губ Родриго.
— Пусть попробуют. Я люблю, когда в доме слышно кровь.
Георг ничего не сказал, просто развернулся к машине. Вся эта история ему не нравилась. Лишь одно присутствие Родриго вводило его в еле сдерживаемый гнев, но за его действиями были лишь обязательства, которые, как бы он ни хотел, он не мог разрушить.
На границе света и тени замерли двое, которым предстояло учиться жить и разговаривать друг с другом.
Сальваторе открыл дверцу её машины.
— До встречи, Афина.
— До встречи, Сальваторе, — ответила она и села, задевая порог краем платья.
Когда машина тронулась, Сальваторе направился к автомобилю отца и Эдлиры.
В салоне пахло кожей, дымом и тем особым порядком, который остаётся на вещах после долгих лет власти. Эдлира сидела справа, ладони сцеплены на коленях. Родриго слева, как всегда расслабленный. Сальваторе, напротив, лицом к движению.
— Красное платье, — сказал Родриго, глядя в окно. Тёмные фасады скользили мимо, как полосы смазанной ртути. — Греки умеют подавать тему крови красиво.
Водитель вёл плавно. В этой машине никто не делал лишних движений.
— Её выбрала Деметра, — спокойно ответила Эдлира. — Красный — это сила. Для девочки правильный щит.
— Щит? — Родриго усмехнулся глазами. — Щит держат руки, а у девчонки руки тонкие.
— У неё есть спина, — тихо сказала Эдлира. — И характер.
Родриго перевёл на неё взгляд, пристальный. Обычно он значил «дальше не спорь». Он задержался на долю секунды и вернулся к окну.
— Спину проверяют весом, — произнёс он. — Характер временем. Мы дадим ей и то, и другое.
Сальваторе молчал, но внутри, там, где нет ни костюма, ни имени, шевельнулось коротко: «Мы дадим?» Он не поправил «Вы дадите». Отец не любил тонких различий, в которых прячутся границы.
— Что скажешь? — повернул голову Родриго.
— Она держит взгляд. Отвечает быстро, без дерзости. И… — он едва заметно помедлил, — понимает правила быстрее, чем их проговаривают.
Эдлира выдохнула. Родриго кивнул, будто отметил пункт в списке.
— Быстро понимающие правила самые опасные, — сказал он почти равнодушно. — Их либо приручаешь, либо они берут всё в свои руки. Деметра научит её нашему этикету, а ты расстоянию. Расстояние важно, — он повернулся к сыну. Взгляд стал острым, как кромка ножа. — Жена не причина нарушать ритм.
— Расстояние я держу, — сказал Сальваторе.
— Держи так, чтобы никто не видел, как ты держишь, — отрезал Родриго.
Эдлира осторожно вмешалась, подбирая слова, как камни вброд:
— Ей будет легче, если у неё будет опора. Я помогу ей.
— Опора должна быть под ногами, — сказал Родриго. Он произнёс это так просто, что жестокость не сразу бросилась в глаза. Сальваторе едва сдвинул плечи. Движение могло и не быть. Эдлира большим пальцем коснулась кольца. Жест, знакомый только ей, так она возвращала себе дыхание. Сальваторе всегда подмечал это, так делали многие из жён отца.
— Хрисанвидо играет в приличия, — продолжил Родриго. — Охрана при ней будет их. Маршруты их. Это всё слишком… долго. Сальваторе, встречайся с ней ровно настолько, насколько нужно. Без… — он поискал слово, будто брезговал самим понятием, — без лишних жестов.
— Лишние жесты не в моём вкусе, — сказал Сальваторе.
— Хорошо, — кивнул Родриго. — Тогда запомни другое: в этом доме любят смотреть. Ты закроешь её там, где я открою. Если она заговорит не там, где надо, заставь её молчать так, чтобы уважала тебя за это. Понимаешь?
— Да, — коротко ответил Сальваторе.
— Сын, — Родриго улыбнулся тонко и опасно, — не вздумай играть в спасителя. Спасение похоже на наркотик. Сегодня спас, завтра привык, а привыкнув, начнёшь выбирать её вместо дома. Дом этого не прощает. Ты — будущее власти.
Эдлира резко вдохнула, но промолчала. Сальваторе не отвёл взгляда.
— Я не путаю роли, — сказал он твёрдо.
— Даже не смешивай, — произнёс Родриго. — Жена — это то, что видят враги. Сын — то, что вижу я. Наследник — то, что видят братья. Если хоть одна маска приклеится, будешь идти, думая, что смотришь, а на самом деле станешь смотреть на то, что хочешь видеть.
Он сказал это учебно, в этом была его сила и его яд.
— Что она сказала тебе наедине? — спросил он спустя миг.
Сальваторе чуть повёл плечом.
— Мы договорились о простых правилах.
— Прекрасно, — удовлетворённо произнёс Родриго. — Простые правила — лучшие поводки. Помни: искренность — самая опасная из улыбок.
Эдлира решилась:
— Она не из тех, кто улыбается, чтобы выжить.
— Исправимо. И последнее, — сказал Родриго. — Никогда не извиняйся перед своими за то, что женился. Любая извиняющаяся интонация — сигнал стае, что у тебя есть, где давить.
— Я не извиняюсь, — тихо сказал Сальваторе.
— Вот и не начинай, — подытожил Родриго.
Машина свернула к особняку. В окнах уже горели ровные квадраты света, как расставленные по линейке маяки. Водитель мягко притормозил, и только теперь стало ясно, как быстро они ехали всё это время.
— Доброй ночи, — сказала Эдлира, выходя первой. В её голосе была попытка удержать тонкую человеческую нить, которая не рвётся даже в самых жёстких домах. Родриго вышел следом за ней. Охрана уже распахнула двери. Сальваторе остался на миг в полутьме салона. Провёл ладонью по подлокотнику. Короткий, незаметный жест, тихий стук костяшек. Его выводила отцовская философия, в такие моменты он казался совершенно не тем, кем был.
Он вышел вслед за родителями. Ночь накрыла двор ровной крышкой. И в голову легла странная, ненужная мысль: завтра в доме должен быть чай. Каркаде. Просто запомнил и закрыл за собой дверь.
Так закончилась ночь помолвки. Короткая, как вдох, и длинная, как тень. Наутро начнутся уроки, расписания, правила и первые маленькие шаги, которых никто не увидит, а пока дом возвращал себе тишину, в которой правду слышно лучше.
Год начался.
Глава 2. Обрученный со светом
Рассвет в доме Медрано был тише выстрела, но далеко не мягче. Стража менялась у ворот, машины чёрной линией выстраивались во дворе, повара уже расставляли на длинный стол серебро и фарфор.
Сальваторе спустился в шесть. Белая рубашка, чёрный костюм, папка с документами под рукой. Он сел на край стола, открыл её и начал читать так же, как делал каждое утро, спокойно и сосредоточенно. Через десять минут появился Доминик. Футболка, чёрные джинсы и кожанка, сигарета в зубах — его обычный вид. Он отрицал одно лишь существование официальных костюмов. Ключи полетели на стол с металлическим звоном.
— Ты даже с кофе успел испортить себе настроение?
Сальваторе перевернул страницу.
— У тебя пятнадцать минут. Сегодня встреча.
— Я всегда красив и собран, — лениво отозвался Доминик, но всё же скосил взгляд в зеркало и поправил волосы. — Хоть бы сказал: «С возвращением, мой любимый брат. Я так скучал по тебе».
— Твоё время сокращается до десяти минут.
— Так тоже сойдет.
Потом пришли близнецы. Рикардо сразу раскладывал документы рядом с Сальваторе, а Федерико щёлкнул пальцами, подозвал работника с кофе:
— Кто-нибудь, напомните брату, что жизнь — не таблица в Excel.
— А дипломатия — не цирк, — ответил Рикардо, не подняв глаз от бумаг. — Если бы ты хоть раз слушал логику, мы бы сидели в плюсе.
— Если бы ты хоть раз слушал людей, а не цифры, мы бы уже пили шампанское, — парировал Федерико, прихватив у работника булочку.
Итан спустился тихо, с ноутбуком под мышкой, устроился в углу и включил экран. В спор влезать он не стал, только хмыкнул, глядя в монитор:
— Ваш минус от того, что оба спорите громче, чем думаете.
Габриэль пришёл следом. Четырнадцать лет, а взгляд уже взрослый, с той особой тяжестью, которая в этом доме появлялась рано. Он сел рядом с Итаном и мрачно сказал, ни к кому конкретно:
— Мы всё равно однажды будем драться не словами.
Андреас и Лоренцо ввалились почти бегом, налетая друг на друга плечами. Им было тринадцать и одиннадцать лет. Всё ещё дети, но уже знали, когда надо быть взрослыми.
— Я старше, а значит, прав!
— А я умнее, значит, ты тупишь!
— Идиот!
— Очень по-взрослому… — отозвался на них Доминик.
Максимо и Эммануэль зашли и сразу сели за стол, пряча друг другу конфеты по карманам и давились смехом. Они были погодками, Эммануэль только начал ходить в школу. Следом зашёл Гораций, устроившись в самом углу с блокнотом. Ему четыре года, но он уже умел быть невидимым: в этом доме так было безопасней. Родриго-младший жевал печенье в детском стульчике, пачкая скатерть крошками, и никто особо на него не смотрел: он всегда был как фон, как часть мебели, которую давно перестали замечать. Никто даже не заметил, когда его успели привести.
Стол шумел, смеялся, спорил, настоящий живой улей, который умел существовать только в отсутствие одного человека.
Родриго вошёл без предупреждения.
Звук будто осел. Младшие перестали смеяться сами по себе, просто почувствовали, так бывает, когда меняется давление воздуха. Он сел во главе. Работник поставил чашку, и Родриго взял её, сделав глоток и оглядев стол. Начиналась его утренняя мантра о том, какой он важный и каким расходным материалом являются его сыновья.
— Каждый из вас здесь потому, что я позволил. Завтра позволю тем, кто докажет, что стоит моего имени. Остальные будут забыты. Даже если у них та же кровь.
Андреас что-то шепнул Лоренцо, но нож со звоном слетел на стол, когда он дёрнул рукой. Родриго поднял взгляд и встал. Он прошёл вдоль стола, положил ладонь на плечо Андреаса и сжал, суставы побелели, пальцы вдавились в кость.