Волнение. Кровь на снегу

Погонип

– Значит, – Тьер делает паузу, чтобы снять, обдуть и снова водрузить очки, поправив их положение, на нос, – два года уже у вас, у молодых людей в этой комнате есть… Силы?

– Да, мы бы их назвали способностями, – отвечаю ему, – сила прогрессирует во времени, кажется, так как ранее, я такого, кхм, что вы видели, делать не мог.

– И есть границы этим «способностям»? – он смотрит поверх очков на меня, но скорее с интересом. – Можно ли такое сотворить, скажем, со зданием.

– Я думаю, что вполне реалистично часть здания, но я не могу сказать, что это статичное утверждение, может быть это и будет когда-то здание.

– Ладно. Все внимательно слушали? – Лус осматривает всех присутствующих, молчаливые кивки служат ему ответом.

– Патриция, вы знали?.. – вопрошающим тоном обращается ранее названая комиссар Сантен к мэру.

– С самого начала, я тогда избиралась, и близко следила за Мэтью. После… Происшествия с его семьёй.

– Да, и я всё тогда рассказал, – встреваю я, – полезно иметь поддержку от мэра.

Возникает небольшая пауза: все переваривают информацию, теперь уже без моих «фокусов», спокойствие даёт возможность соседям немного поговорить. Вскоре Тьер снова берёт инициативу в разговоре:

– Хорошо, про все события, что произошли, вы рассказали, вы рассказали нам про вас, про каждого из вас, – он недобро щурится в сторону Дина, что также беспечно сидит в стуле, закинув ноги на стол. – Я предполагаю, что гражданин Вайковский особенно полезен в поиске, распознаванию и работе со «способностями» людей. Поэтому обращаюсь к вам.

– Да-да? – откликается в ответ Дин.

– Вам я дам доступ во все наши системы, вы сможете использовать ключи самого высокого уровня, любая неклассифицированная информация будет в доступе. Может, вы нам даже поможете в некоторых случаях разобраться с источниками особенно тревожащих происшествий.

– Хорошо, – друг пожимает плечами.

– А контроль? – бригадир Кляйн опять подаёт голос. – Кто будет следить за их деятельностью?

– Дрив, скажите, вы хотите законохранящее насилие, замешанное в ваши дела? – бросает в мою сторону министр.

– А, эм… Что?

– Ну, как вам такой социальный контракт по установлению власти во избежание насилия с вашей стороны? – теперь уже с небольшой улыбкой Лус глядит, следит за моей реакцией.

– Я, я бы не хотел дополнительной нагрузки ко всему прочему.

– Эх, молодёжь, – Тьер поднимается медленно со стула и, изучая людей вокруг, командует, – давайте собираться.

– А что по поводу контроля?! Не могут же они творить, что хотят… Я комиссар этого!.. – вскакивает Сантен.

– Хватит! – обрывает её слова Лус, – я нахожусь в моей позиции, чтобы ограничивать влияние мифицизированного уродства, чтобы вы не становились новой властью. И вам повезло ещё с вашей автономией.

– Но они же будут делать, что хотят! – комиссар не желает отступать.

– А вы? – Тьер возвышается над Сантен, к которой он делает шаг. – Каким законом вы опишите их деятельность? Это выше нас. Мы больше в это не можем играть.

Комиссар никнет в плечах, она правда не может придумать описание тому, что здесь происходит, ведь даже я не справляюсь с такой задачей, а я и есть её источник. Министр хлопает легко женщину по плечу, произнося «просто помогите им», и двигается в мою сторону. Подходя, он спокойно, может, с лёгкой горечью, кивком говорит мне:

– Я знал вашего отца, мои соболезнования… Он не дал этому городу стать жертвой законотворящего насилия, которое власть так любит. Да, он сам стал в своём роде властью, он стал насилием, но я верил в его праведность. Оставайся на своём пути и думай о цене своих дел. Патриция тебе поможет с… По-ли-ти-кой.

Слово выговорено по слогам. Небольшая улыбка, и, встряхнув ободряюще моё плечо, он резко разворачивается, небрежно салютует мэру, направляясь к выходу. Я пытаюсь собраться с мыслями. Нам дали санкцию на ведение нашей деятельности, даже не установив систему контроля. Всё складывается замечательно, осталось только не подвести себя, всех. Всего-то. Что тут такого тяжёлого? Эх, отдохнуть что ли сегодня? Зачем же так рано это всё устраивать?

– И да! – Патриция, собираясь вместе со всеми, обращается к гостям. – У всех нас есть супруги, друзья, коллеги, знакомые, прошу, умоляю, сохраняйте секретность, это слишком серьёзно.

– Так точно, – первыми отвечают почти в унисон знакомый бригадир и молодой человек, секретарь, который неожиданно решил повторить милитаристический тон офицера.

– Дин, Мэт, свяжитесь со мной, через меня передадите информацию и запросы, всё, что нужно, – обращается Луна на этот раз к нам. – Продуктивного дня.

– Спасибо, Патриция, – махаю ей рукой, пока все медленно уходят, – ждите вестей!

Теперь в нашем подвале тише. Но всё ещё шумно у меня в голове: я собирался отдыхать в праздничные дни, но только что было запущено самое крупное дело моей жизни. Я думаю, что у меня не осталось пространства теперь для нерасчётливого манёвра, только если я сам себе его создам. Поэтому нужно постучать во все двери, отослать письма всем, обеспечить фундамент для будущего успеха, который должен быть. И он будет моим будущим. И, может, получится…

– Так что же мы делаем? – подаёт голос молчавший до этого Син, он своей массивной фигурой тихо подпирает стенку рядом с диваном.

– Ну, у меня теперь дел будет достаточно: я начинаю доставать все силовые структуры, начиная с самых верхних, чтобы получить доступ, – Вайковский радостно раскачивает стул, опираясь локтями о стол. – Так что я буду занят полностью, ждите сигнала от меня, и мне не сигнальте.

– Мы с тобой, Мэт? – приближается ко мне Николай. – Где и во сколько?

– Я хочу сначала встретиться с отцом Дина: он первый об этих видениях узнал, а, учитывая то, что он теперь у нас специалист по изучению сил, может нам будет какая помощь, – делюсь мыслями с другом и с кивком головы в сторону Вайковского добавляю: – Что-нибудь передать?

– Нет, не стоит, – Дин уже чем-то марает бумагу, отвечая. – Хотя скажи ему, что он может у меня получать теперь нужные данные более точно. И пускай, ради всех богов, пишет мне, он знает прекрасно, как пользоваться сетью.

– Хорошо, – снова оборачиваюсь к Штефту, – тогда в шесть у дома Симона.

– Тебя подвезти? Ты же тоже домой. Нам по пути, вроде, – предлагает Ник.

– Нет, я сегодня доверюсь своим двум.

– Ну, как скажешь.

– А ты Джо? – спрашиваю друга о его планах.

– Я сегодня отдохну, потом, может, с Дином над проблемой Тио повожусь, – пожимает он плечами. – А пока нужно Пятно покормить, да и может ещё какие дела.

– Замечательно. Тогда все за дело, – утвердительно киваю головой.

В скором времени трое друзей, что ещё вчера заходили в подвал так же его втроём и покидают. Дин продолжает свою работу уже за компьютером, а также трубкой телефона, что связывает его с ещё тремя друзьями из нашей группы.

За дверью, ведущей наружу, я не слышу и намёка на ветер. Позднее утро встречает нас мертвенным молчанием домов, о существовании которых можно только представлять, ведь всех их окутал непроницаемый глазом ледяной туман. Снаружи и не так холодно, как вчера вечером, может, только минус десять минимум, но синеватая дымка серости влажной волной затопила улицы. И уже только сейчас, в девятый час суток, солнце робко ползёт вверх по небосклону, даря свет везде, где тени нет побега от него.

– Ты уверен, что хочешь ехать? – спрашиваю друга. Такой туман плотный.

– Да, я уверен в своих способностях, всё будет в порядке, – Ник выглядит так, как будто он в спешке, поэтому он направляется прямо к машине, обернувшись, чтобы только ответить.

– Ну ладно, тогда до встречи, – могу сказать только я.

– Да, пойду и я, – говорит уже Джо.

Мы расходимся, цикл моего пребывания с собой наедине начинается заново.

Я не собираюсь возвращаться домой. Я соврал Нику. У меня нет желания пока покидать и этот район тоже. В целом, меня ничего не держит до шести часов, и я думаю, что у меня есть возможность прикупить себе одежду потеплее, особенно, если снова подступят холода. В спальных районах, подобных этому в Монолитах, обычно нет ничего дельного, но я слышал от Дина, что здесь работает одно ателье, куда он часто наведывается, чтобы сшить какую-то очередную чепуху.

Позвонить им может заранее? Нет, зайду так, ради интереса. Тем более с моими финансами время имеет свойство сжиматься, когда это мне требуется.

Я начинаю своё движение сквозь явление зимы, её редкое дыхание. Иногда движение сквозь туман особенно изолирует тебя. Когда твоим глазам отказано в цветах, точности, лишь доступны тёмные силуэты, объекты неточных форм, обманывающие тебя стёртыми краями, утерянными деталями. И ты снова как ребёнок, что не понимает мир вокруг, живёт по наитию с окутанным мороком взглядом, или как старый человек, к которому подступил уже иной морок, не тот, что обещает будущее, от двери которого у тебя нет ещё ключей, а тот что закрывает за тобой дверь прошедших дней. Да, и эта дверь всегда пускает тебя только в одну сторону.

Это странное ощущение – потерянность, особенно желанная, избранная потерянность, не одиночество, может, скорее изоляция, но я бы сказал потерянность. То самое обещанное будущее, оказалось, было закрыто не зря до поры до времени.

Когда движение назад кажется проще, чем вперёд, когда прожить жизнь кажется страшнее, чем отпустить контроль, тогда и не мудрено себя потерять. Особенно, ранее держав в руках карту, что была у тебя отобрана, или ещё серьёзнее – был отобран проводник. Потерянное в пелене, укрытое ей, как одеялом, для тех, кто отпускает контроль, – блаженство.

Когда можно отпускать то, что любишь? Когда то, что любит тебя, отпустит? Зачем я иду в ателье? Мне не холодно. Точнее мне может быть не холодно. Это мой город. Я не хочу отпускать основу? Полагаться на силу, вместо старой доброй одежды?

Перемены. Потери, потери любого смысла. Иногда логика тебе не помогает, твоя философия оставляет тебя, может, правым, но в конце концов бесполезным и забытым. Твои идеи лишь строят в тебе башню, с которой проще плевать на других, но время проходит, как и все мимо башни, пока она медленно рушится. И дело даже не в том, что в будущем неверные решения могут оказаться правильными, или наоборот. Дело в том, что в твоей одинокой башне, всем плевать на тебя ещё легче.

И, может, пора двигаться? Может, вместо потерянности от этого мира в тумане, вместо вечных попыток удержать контроль за ситуацией мне пойти домой? Я там не бываю часто, так как проклятый пентхаус единственного небоскрёба города – разорённое гнездо. И точно не моё. Или я не хочу звать его моим.

Мне не так уже и холодно. Тепло даже… Туман… Туман медленно теряет плотность – пусти меня дверь.

Руина

Темнота на улице особенно густая сегодня ночью. Интересно, услышит ли меня кто-то сквозь этот мутный барьер?

Я могу заставить их молчать.

– Хей, что ты там застыл? – голос из ещё одной тьмы, на этот раз из квартиры, чьё нутро скрывает сетчатая плотная занавеска.

– Смотрю на снег, – я не собираюсь говорить правду, либо делиться мыслями.

– Он какой-то особенный что ли? – приближается голос, и тонкая рука отодвигает занавесь, давая девушке пройти ко мне.

– Почему сразу снег особенный? – я поворачиваю только голову в сторону Киеры. – Может, у меня настроение такое.

– Особенное? И в чём же тогда дело? – она подходит ближе и обхватывает обеими руками моё плечо.

– Просто бывает такое, – смотрю снова на снег. – Уверен, у тебя тоже. Какой бы неэмоциональной ты не хотела бы казаться.

– Ты так говоришь, будто я стерва какая, – она слегка трясёт, негодуя, головой, – но разве это правда?

– Эм, ну, а меня побьют за неправильный ответ?

– Ой, хватит, смотри лучше на свой снег уже и молчи, – выпалив, она, немного погодя, добавляет: – Хотя нельзя отрицать пользы твоих слов, когда ты думаешь, что говоришь.

– А тебя волнует только моя польза? – неотрывно гляжу в даль.

– Идиот! – она слегка ударяет своим локтем мне в рёбра. – Конечно, нет!

Я молчу. «Когда ты думаешь, что говоришь». Хм. А что у меня ещё осталось? Снег и контроль над тем, что я говорю, ведь уже не так важно, что я делаю, это всё про речь сейчас. И забавнейшая штука эта речь: ей владеют только люди. Эта монета для размена с теми, кто только и имеет торгашество на уме, кто любит ободрать тебя, и кто совсем не умеет обращаться с деньгами. Иной разбрасывается ими, пока их звон не станет лишь фоновым шумом, другой и на секунду не задумается, чтобы попытаться понять собеседника, разрушая обмен информацией. Но ничего, я могу заставить их замолчать. И слушать.

Пока я задумался, Киера проскользнула снова к занавеске, что слегка подрагивает, не касаясь, кажется, только чудом кожи девушки, которая стоит к ней вплотную.

– Заканчивай смотреть на снег, я буду ждать тебя внутри.

– Позови, когда будет доставка, я ещё немного здесь побуду.

– Всенепременно, – лишь эхо голоса её.

И если думать про то, что тебя не понимают, или отказываются понимать, то возникает омерзительно ощущение того, что тот, кто не способен, нет, даже способен, но настолько слаб, что не признаётся себе в неправоте, нет, тут даже суть не в правоте, или даже не в интеллектуальной честности, пускай они катятся куда подальше… Суть есть отсутствие желания кооперации, движения другому человеку навстречу, а ведь это самое простое, часто благодарное действие.

Я был бы рад, если бы мне предложили перспективу. Если бы кто-то мог.  И правильно построенный диалог – это непрерывно удерживаемое равновесие между данным извне и отданным вовне, вечное колебание чаш, взвешивающих на себе: оттуда и туда, «мне» и «я». Хотел бы кто, наоборот, получить мою перспективу… А то этот вакуум не наполнится ничем, кроме изолированно-отрешённых мыслей единого существа с обеих сторон.

Сигнал, сигнал извне, что режет сквозь шум. Может я его хоть услышу, если буду…

В дверь позвонили, и я слышу даже сквозь всю квартиру, как поворачивает ключ Киера, открывает дверь, и мужской голос говорит:

– Добрый вечер, ваша доставка.

– Сколько там с меня? – спрашивает девушка.

– Пятьдесят два, ровно.

– Хорошо, – её слова, и позже уже громче: – Сан, подойди-ка сюда.

Я иду на зов. Ступаю сам сквозь занавесь, не отодвигая рукой, а лишь проскальзывая сбоку, и иду в коридор. Там в выжидательной позе стоят двое. Киера подходит аккуратно ко мне и шепчет на ухо:

– Давай, скажи ему.

Её глаза полны ожидания и просьбы. Эх, я не хочу этого делать: у нас же есть деньги. Зачем ей постоянно скидывать на меня эти проблемы? Это достаточно сложно, чтобы не быть опрометчивым: мне нужно аккуратно формулировать. В любом случае, задумавшись на мгновения, я набираю воздуха в лёгкие и произношу:

– Я думаю, что ты хочешь оплатить этот заказ с доставкой из своего кармана. Ты забудешь всё, что произошло в этой квартире, когда выйдешь из неё, но будешь иметь ощущение, что выполнил всё, что собирался.

Мои слова заканчиваются, начинается движение доставщика, который сам отсчитывает себе нужную сумму, расписывается о получении, делает пометки в своей документации. Он стоит в шоке. Сознание его не покинуло, он не в трансе, но звучание, моя речь, конечно, извратила его разум, ведь его воля была нарушена, ей было пренебрежено.

– Уходи.

Дверь за человеком закрывается. Там, вне моего дома, он уже ничего не помнит, и как ни в чём не бывало направляется наружу.

– Вот, видишь, я раньше говорила про удобство, – она приобнимет меня рукой, свободной от пакета с едой. – Ты же не чувствуешь себя как-то «особенно»?

– Нет, не особо, – пожимаю плечами, – у меня есть сила, я ей пользуюсь. Разве я уродом могу быть из-за этого?

– С таким личиком? – её рука на моей щеке, она слегка склоняет голову, прищуривается. – Конечно, можешь. Но не внешне.

Она одаряет меня улыбкой и уходит на кухню.

– Ой, не надо мне тут играть! Как будто это не ты, кто меня так просила вмешаться! – бросаю в её направлении.

– А ты согласился, – она отвечает издалека. – И я знаю, что ты на такое готов. Терплю же тебя.

Иду тоже на кухню, мне начинает надоедать сегодняшний разбор моральных полётов. И все эти…

Призраки они такие, то обтянутые плотью, то бестелесные, преследующие тебя, и приходится выбирать: ты спишь или с одними, или с другими.

– Ты так испортишь мне всё настроение, давай просто ужинать, – говорю девушке я.

– Хорошо, – она просто говорит и поворачивается уже с вопросом и бутылкой в руке: – Ты будешь пить?

– Я? Конечно, нет. Я не могу теперь себе позволить.

– Чего так?

– Если я ляпну что-нибудь пьяным, – морщусь от мысли, – то будет жутко неудобно.

– Раньше ты не был таким сконцентрированным, – Киера приподнимает одну бровь, – на этот раз всё серьёзно?

– Угу.

– Ладно-ладно, не будем рисковать, – она отодвигает на край стола поставленную секунду назад бутылку. – Я тоже не буду, но тебе лучше найти способ меня тогда развлечь.

Я не могу заставить её замолчать. Эта зависимость, вынужденная, или свободная, избранная мной при побеге или та, о которую я споткнулся, упав в пламя, уже не важно, она меня поглощает. И не мог бы я ей сказать что-то контролирующее. Но, как далеко в высоту я могу унести эту тяжесть на спине, сложно ответить. Когда-то придётся бросить это, особенно, если это условие моего успеха. Цена невысока. Но всё это лишь только тогда, когда я стану видеть всю картину, смазывая детали, а пока я вплотную пялюсь на одну, и она кажется огромной. Может, это будет не тяжело.

В древнем саду стоит треснутый фонтан. Трава давно поглотила всё, что было навалено тяжёлой рукой человека в структуры. Но сейчас там лежит снег, скрывая всё. Над этими разбитыми руинами, где давно жила вера, темнеет небо, манит их свет звёзд. И камни, разбуженные силой, камни поднимаются уродливой, нерушимой башней-тираном. Да, кто-то ещё зовёт это позабытое место домом, но ненадолго.

Я могу заставить их слушать.

Логос

Перила «Аугусто-центра» впиваются холодом в кисть, поднимаются ступени к занятому входу, где суетятся и суетятся люди.

Здание, стройку которого начал тщеславный дед, который даже завещал назвать своим именем небоскрёб, и завершил мой отец, когда ещё был молодым человеком, служит некоторым образом символом. Символом города, влияния нашей семьи, может, не символической вершиной строительства, но физической, ведь это единственное семидесятиэтажное здание в городе. Недалеко от исторического центра. Другие вершины в городе не живут.

Также Аугусто служит нижними этажами центром торговли и иных экономических операций. Здесь также на первых нежилых пятидесяти этажах деловые люди делают дела, чувствуют, что делают дела. Многие желают занять офисы, которые «под покровительством» Дрива. Я же вижу это лишь как нахождение под Дривом, в любом смысле. Мы сами, в Оси, ведём дела в соседнем, отдельном здании, всего лишь через дорогу.

Отделка тяжелеющего двухэтажного фундамента Центра в переменчивом стиле была моим отцом плавно преображена в аккуратный модерн, сохраняя «старинный» профиль окружающих видов. Сама башня восстаёт уже всей мощью блестящего ар-деко, теперь уже нео: слегка более лёгкого исполнения, чем было запланировано. И венчает беднеющий в панно, впечатанных в плиты, к вершине пик стекла и нержавеющей стали пентхаус Дривов, что ведёт стиль дальше, утыкаясь в небо высокими рамами окон.

Здесь два этажа занимает жильё нашей семьи. Не то, что было нашим домом долгие века в районе Острова, но совсем новое для нас, обжитое лишь двумя десятками лет, не более того. Я хоть и был совсем маленьким, но до сих пор помню скрипящие коридоры того имения, где на тебя с каждой стены, кажется, пялятся портреты предков. Не хочется туда возвращаться.

Только тёплое пальто, мне нужно схватить только его, может ещё что-то накину, поменяю. Но основное – более тёплое пальто, но не слишком: что-то мне подсказывает, что я не замёрзну. Мороз крепчает, и нам обещают тот ещё холод зимой, надеюсь, что гололёда не будет: терпеть его не могу.

Всхожу по ступеням со свойственной мне поспешностью, но толку от неё нет особо: если бы я и старался, чтобы меня не узнали, то все мои попытки были бы тщетными, особенно здесь.

– Добрый день, Мэтью! – встречает меня у двери Ной – сорокалетний мужчина, что давно здесь работает.

– Добрый-добрый, Ной, – добро улыбаюсь ему, всё же заразная у него приветливость.

– Давно вас не видели, – он меня проводит по холлу, пока я здороваюсь с прохожими – гостями, жильцами и работниками здания.

– Ну, у меня же есть дела, вы знаете, – уклончиво отвечаю.

– Вы слышали про «Древо Штефтов»? – кажется, его очень интересует подтверждение сплетней прямо от меня.

– Да, мне вчера звонили, – наклоняюсь к нему поближе, – и скажу тебе по секрету: у них могут оказаться во владении некоторые цехи, но я ничего тебе не подтвержу.

– Да как же так! – видно, что он сейчас одновременно взбудоражен и удивлён. – Но, но ведь…

– Я ничего не подтверждаю, – повторяюсь я.

И уже добираюсь до лифта, пора наверх. А Ной пускай думает, что хочет, тем более, это лишь слух, что «Ось» переходит к Штефтам, но мы сможем на нём сыграть, если он разойдётся. Кстати, может, она и отойдёт к ним, со временем: у меня особых амбиций на семейное дело не имеется, а основным моим занятием теперь является совсем другое.