Театральные записки (бриколаж)

В те годы З. М. Шарко писала письма-дневники, письма-фантазии, адресованные нам, писала и часто не отправляла их. Мы долго не верили в существование этих писем. Но однажды Зэмэ разрешила нам их прочитать и забрать с собой в Москву. Мы возвращались в Москву в плацкартном вагоне, бесценный груз везли в пакете, для сохранности положив его под голову.

Письма публикуются с сохранением авторской пунктуации и орфографии. Пунктуация – отражает интонацию, а нарочитые орфографические ошибки – это ведь тоже стиль автора: умение играть и наслаждаться звучанием слова.

Зэмэ: «Вот ты говоришь, писать. А я всё время пишу – это мои фантазии».

А.С.: «Так вы их записывайте, чтобы все об этом знали».

Зэмэ: «А я пишу, это письма мои неотправленные. Ты их читала?»

Здрассьте!

Лучше бы приехали и разобрали этот ворох написанных вам писем и из Челябинска, и из Ялты, и из Ленинграда, написанных, недописанных, – ворох впечатлений, написанных вам.

События, съёмки, встречи, полёты, перегрузки настолько навалились на меня, что я только перед коротким сном что-то пишу, – и на каком-то важном литературном обороте, – а мне очень важно, когда я пишу вам, чтобы были там литературные обороты, – я устаю, просто не могу вывернуться из деепричастных и сложносочинённых, а у меня они всегда особо сложносочинённые. Короче говоря…

Дорогая ЗэМэ!

Несмотря на длинный и, как нам казалось, нескончаемый путь, мы уже в Москве, и даже дома, и уже прошли сутки, как мы с Вами расстались и остались наедине с Вашими письмами и своими мыслями.

Зэмэ, письма Ваши – удивительны, в них схвачено ощущение мгновения, настроение, то, что так трудно передать на бумаге. В них хорошо всё: и их фрагментарность, и дневниковая незаконченность, и естественность, и простота слога. А главное, в этих письмах есть Вы, Ваша сила и вера в себя и в искусство.

Для нас Ваши письма – это редкие мгновения общения с Вами. Зэмэшенька, не разбрасывайте Ваши письма и давайте нам их иногда читать.

18.02.1975 г.

Мяу! Мяу! И ещё раз, Мяу! Вы будете смеяться, но я уже соскучилась без вас, девчухи мои.

Сегодня после репетиции ехала домой на такси, – поскольку получила зарплату, – смотрела на свой город в удивительном освещении, – солнца, вроде бы и нет, а отсветы его делают Неву розовой, каким-то странным розовым цветом сверкают шпиль, и стены Петропавловской крепости. Дома голубые, розовые, песочно-светящиеся.

Смотрела и жалела, что вижу всё это одна, без вас.

Уж если я, старожилка, была потрясена, – что было бы с вами!?

Купила у какой-то старухи ветки берёзы с почками, – много, много, – и теперь на берёзовом пне сверху в глиняном горшке свисают вниз эти почки. Очень красиво!

Купила на базаре ещё овса и душистого горошка, – завтра посажу. Будем ждать новых ботанических радостей.

Начали репетировать новую пьесу, – интересно. Директору театра позвонили из обкома – вызывают меня и Басю[1] 15-го числа на Ленфильм, ещё раз будет просмотр «Дня приёма…»[2], – хочут, наверное, услышать голоса виновников «торжества». Даже репетиции ради этого мероприятия заканчивают на час раньше. Поедем! Фраки наденем!

И выскажем!

Это явное продолжение известной вам компании. Ваша замечательная ручка не пишет на этом глянце. Целую вас, мои девчухи, держите за меня и за Басю 15-го в 15 часов кулаки, фиги, скрещенные пальцы. Что угодно! Потом напишу, ваша беспартийная большевичка.

Троекратное дружное – Мяу! Восторженное и счастливое!

Мы рады и нам опять хорошо: мы получили Ваше письмо. Оно было такое Ленинградское! Мы читаем его с начала до конца и с конца до начала, с середины до конца и с конца до середины, слева направо и справа налево, смотрим на свет и опять читаем, ещё немножко, и мы будем держать ваше письмо над свечой – авось какие-нибудь новые буковки появятся.

А 15-го именно в 15 часов мы, конечно, держали фиги за Вас с Басей. Хотя письмо было отправлено восемнадцатого, сработала интуиция (мы почувствовали, что сегодня держать фиги – совсем не лишнее). И теперь мы очень «хочем» знать, чем же закончился Ваш визит в столь «достопочтимое» собрание и помогли ли вам «фраки и фиги в карманах»?

В Москве сейчас много и шумно говорят о Ваших «Мешках»[3]…

Вы знаете, ЗэМэ, каждый раз, когда мы возвращаемся из Ленинграда, нам невыносимо тяжко втягиваться в нашу обыденную университетскую жизнь – мы перерастаем нашу Alma Mater. Происходит переоценка ценностей. Всё, что мы делали до Питера, нам кажется таким детским и никчёмным! Появляется иная мера, иные ценности.

Ленинград рождает чувство ответственности, и нам стыдно – стыдно писать никому не нужные курсовые работы, заниматься жанрами, хронотопами и журналистикой XIX века перед вашим «кровью деланным» Искусством, большим настоящим Искусством… Тут не может быть полумер, тут говорят «во весь голос», на пределе и иначе не могут.

Как заставить себя заниматься «изящной словесностью», когда понятно главное, что за всё надо не только платить (истина с бородой), но и бороться, бороться не за жизнь, а жизнью, до конца… кровью, без компромиссов…

ЗэМэ, ваше письмо, такое светлое, с берёзовыми почками, с вашей борьбой за то, что Вы делаете, для нас радость и опора!

Зэмэша, давно, давно мы Вам писали, что Вы – большая Актриса. И в этом ваше счастье, и ваша трагедия.

Скоро весна, пронзительная, с ветром и таяньем снега, потом лето. Летом Аня и Наташа уедут на целый год за Океан[4], Лена одна останется в Москве…

Но пока мы вместе.

Зэмэшенька, вот Вы пишете, что мы будем смеяться, – какое там! Мы кланяемся Вам и вашему Великому городу вместе с нашей сумасшедшей Москвой.

Спасибо Вам за силу и за смелость.

Зэмэша, а вот Вы смеяться будете точно: сказать Вам честно, что мы хотели выразить в этом лирико-эпическом письме? – Мы просто хотели поздравить Вас с весной, с 8-м Марта, с грядущим. И пожелать Вам быть такой, какой Вы хотите быть.

Мы принимаем Вас любой!

25.05.1975 г.

Зэмэшенька, если бы Вы были сейчас в Москве, мы поздравили бы Вас с первым весенним дождём, бурным и радостным; мы бы бродили с Вами в тополином снегу по московским бульварам с удивительными названиями, а на Цветном бульваре мы подарили бы Вам все цветы, что преподнесли мне и Наташе на защите. Да-да, мы защитили дипломы и спешим похвастаться.

Сейчас на душе радостно и немножко пусто, как бывает, когда уходит человек. или сделано дело, долгое время занимавшее всё внимание и отбирающее все силы.

Пять лет в университете прошли невыносимо быстро и скоро превратятся в воспоминание. Впереди у нас далеко не метафорический океан, дальние берега, неизвестность и прощанье с близкими.

Мы уезжаем на Кубу где-то в конце августа или в начале сентября (если не случится ничего неожиданного). А перед отъездом нам очень хотелось бы увидеть Вас. И не только для того, чтобы просто попрощаться. Хотя и для этого тоже: мало ли что может случиться за год в океане – тут можно ненароком оказаться в брюхе акулы или в пасти крокодила…

Лена даже сочинила об этом весёлую песенку, и всё время распевает её нам на дорожку:

Лена остаётся в Москве одна (уезжают всё-таки двое), и ей, конечно, тяжелее всех. Наверное, поэтому и сбивается весёлая мелодия на грустные ноты.

Но страх перед гориллами и крокодилами и боязнь Вас больше никогда не увидеть – это всё, конечно, прощальные шутки. А главное, ЗэМэ, – это то, что общение с Вами для нас – это всегда проверка нашей собственной искренности и правдивости, это нравственный заряд для будущих дел и свершений; после общения с Вами стыдно жить не так, как Вы, не в полную силу, накапливая и не отдавая.

Но на расстоянии ниточка нашего диалога становится еле заметной и превращается в наш нескончаемый монолог. И порой нам даже страшно представить, насколько невпопад, незачем и ни к чему оказываются для Вас наши письма. Вы не пишете, и мы даже не знаем, здоровы ли Вы сейчас, как дела в театре, здоров ли Ваня[5] и как он служит.

ЗэМэ, напишите нам, пожалуйста, где Вы будете летом, будут ли у Вас гастроли, съёмки, когда и где? Будете ли Вы в Москве?

В июне и в августе мы и Москва к Вашим услугам. А в июле мы собираемся на Север в экспедицию, а в первых числах августа – в Прибалтику.

Может быть, где-нибудь наши с Вами пути и пересекутся.

Зэмэшенька, совсем неожиданно нам удалось достать пластинку Meister Singer. В этой музыке есть что-то неуловимое от Вашей Эржи.[6] И мы будем рады, если эта пластинка доставит Вам хоть немного радости.

P.S. Помните, что Таруса ждёт Вас.

17.06.1975 г.

Здравствуйте, родные мои девчухи!

Хоть две из вас и дипломированные, но все трое очень глупые.

«Невпопад, незачем, и ни к чему» ваши письма! Дурёхи, набитые разнообразными и всесторонними знаниями. Да знали бы вы, сколько радости и желания снова жить и работать так, чтобы хотя бы, оправдать всё то, что вы обо мне думаете, приносят мне ваши письма. <…>

У меня всё в порядке.

За Эржи получила премию «За лучшую роль года».

Ваня прислал ко дню рождения поздравительную телеграмму: «Поздравляю Лучшую артистку года. Народная не за горами».

Сын юморист, как же и не мама!

Театр уехал на гастроли. Не взяли только двух актрис – меня и Наташу Тенякову. Хохлам такие не нужны. Ну, у них же там, в Киеве, своё государство и свои потребности. «Кошки-мышки» им оказались не нужны, «Три мешка» – тем более, а «Мольер» – Какой Мольер? – Булгаковский? – нет, не надо. А что надо? – «Беспокойная старость». Ну, и глядите свою «Беспокойную старость». Мы недолго вместе огорчались, – Наташа поехала с дочкой на дачу, а меня выручил кинематограф. Снимаюсь в трёх фильмах, осенью начну четвёртый.

Очень интересно. Полна энергии, настроение прекрасное, что означает, рабочее. А что нашему брату актёру ещё нужно для полного счастья, – больше ничего.

Такой лист бумаги оказался единственным, дописываю на другом, боясь начать переписывать и вообще не отправить письмо, так что, извините.

(продолжение на листочке из школьной тетради в линеечку)

О фильме Авербаха «Чужие письма» я вам рассказывала. Сценарий жутковатый, – так всё на всё похоже. Все на каждом шагу своей жизни «читают чужие письма», лезут в душу, не дают жить рядом живущим, сохраняя при том полное сознание своей правоты, доброты и справедливости. Часть фильма уже снята, Авербах сказал мне, что фильм получается ещё страшнее, чем сценарий. Где-то в июле поедем в экспедицию в Калугу.

Приезжала в Ленинград Кира Муратова. Слава Богу, пробила свой сценарий по «Княжне Мэри», начала снимать, так что в августе я поеду к ней в Кисловодск на съёмки.

На балконе у меня красотища неописуемая. Кроме разных любимых вьющихся дураков, расцвели, представьте себе, помидоры. И, правда, четыре куста, скоро буду собирать собственный урожай.

Относительно вашего отъезда, – не грустите. Ведь это же здорово интересно! Будете писать мне и Лене письма. Уж туда я буду отвечать вам часто. А Лене – тоже, в связи с тем, что она остаётся здесь кустарём-одиночкой.

А сколько новых впечатлений вас ждёт! Я вам даже завидую. Вернётесь, соберёмся все вместе, вот тогда уж вы, действительно, не дадите мне сказать ни слова, а я вас буду тихо слушать, как маленькая.

Похоже на то, что у меня с 20 июня по 5 июля перерыв в съёмках. Думаю, поеду в Одессу, – немножко поплескаться в море, – а то, похоже, просижу всё лето в наших дождях.

За игру, Карлсона и Мицкевича спасибо! Игру, правда, у меня конфисковал мой племенник Мишаня, который приезжал из Чебоксар с моим братом, ну не могла устоять перед молчаливыми, умоляющими глазами пацана.

Пластинка замечательная, часто слушаю её, вспоминая вас. Правда, похоже на Эржи.

Сегодня получила письмо из Чебоксар от своей старой учительницы, – сообщает, что «День приёма…» дублируют на чувашский язык. Вот смеху-то! Ещё пишет, что смотрела недавно «Золотого телёнка» на чувашском языке, где Юрский говорит: «Ку Рио-де-жанейро мар», что означает – «Это вам не Рио-де-Жанейро». И ещё говорит: «Дапла, дапла» – что означает – «Так, так.» Представляю, какие перлы буду выдавать по-чувашски я.

Ну, вот, мои дорогие, наконец, написала вам большое, весёлое письмо.

Теперь буду спокойно спать. Завтра в 9 утра съёмка, надо хорошо выглёндать.

Целую вас, мои милые, и люблю, – вы это знаете.

Ваша Зэмэ.

сентябрь 1975 г.

Здравствуйте, мои девчухи

Сезон мы открыли очень смешно. Явились мы все утром десятого сентября, а перед театром стоит толпа людей, составляющих список на очередь за билетами на «Дачники». Ещё распределение ролей не вывесили! А они уже в очереди! И ведь ходят по ночам отмечаться! Гога[7] нам сказал на открытии сезона, что мы заняли в каком-то соцсоревновании второе место. На что, естественно, мы все завопили: А кто же первое?! Оказалось – МХАТ, театр Вахтангова и Московский ТЮЗ.

Тогда наш Гога, в присутствии каких-то больших ответственных шишек сказал нам:

– Что касается второго места, я вспоминаю приезд в нашу страну великого американского музыканта Стерна. Ему задали вопрос: – Как вы относитесь к нашему скрипачу Ойстраху?

– О! – сказал американец, – Ойстрах – это вторая скрипка мира!

– А кто первая?

– Да первых-то много!

Конечно, были бурные аплодисменты.

Сейчас Он репетирует «Холстомера». Ребята, это гениальные репетиции! Я два раза заглянула в зал, и у меня родилось только возмущение, – почему его репетиции не снимают на киноплёнку?

Этого же никто никогда не увидит!

Он вдохновенен, как ребёнок, непосредственный, заводной, остроумный, сам играет, стоя в зале, всех лошадей подряд, – и так смешно и трогательно, – просто до слёз. Когда я смотрю на него на всех репетициях, – какое счастье мне выпало в жизни, – работать с таким гением в чистом виде.

Кто-то про него сказал: Он патологически гениален. И это правда, если патология – отклонение от нормы.

В июле мы будем на гастролях в Москве. Почему-то высокий начальник сказал нам – на отчётных гастролях.

Повезут даже «Три мешка». Тоже очень смешная история. Нас не включили в фестиваль, посвящённый Дню победы. Но всё-таки жюри видело этот спектакль. То ли совесть их заела, – но они дали дипломы Юре Демичу, Олегу Борисову и композитору Гаврилину…

1976 г.[8]

Здравствуйте, дорогие мои девчухи!

Как всегда, долго не писала вам.

Но это тот случай, когда вы не должны на меня обижаться, а можете только порадоваться. Столько работы, работы, работы!!! Репетирую одновременно две роли в театре! Такого уж давно не было! Наверное, вашими молитвами. Роль докторши в «Дачниках» и роль на моей неизменно-любимой Малой сцене в пьесе нового, удивительно талантливого автора Аллы Соколовой, актрисы Ленкома, в постановке Серёжи Юрского. Пьеса замечательная, как и сам автор, с которой я ещё не знакома, – она нас боится, поэтому отказывается приходить на репетиции. Пьеса называется «Фантазии Фарятьева». Очень она вам понравится. Она, естественно, вдали от «генеральной линии», как и все её персонажи, а их всего пять. И что самое замечательное, – один мужчина, т. е. Фарятьев. И четыре! женщины. Все персонажи прекрасно чокнутые люди, «как же и не мы».

Когда мы прочли пьесу по ролям, все обратили внимание, что ни разу не упоминается слово «деньги», чего за последние 20 лет в нашей драматургии не наблюдалось.

Это уже третья пьеса, написанная автором, но ни одна ещё нигде не ставилась.

Теперь, когда мы уже репетируем её, – просит Олег Ефремов, Галя Волчек, – очухался главреж Ленкома Опорков, – как же так! – где-то идёт, а не в своём театре! – А ведь читал и ничего не понял. Она всем отвечает, – сначала будет спектакль в БДТ, а потом, – пожалуйста. Товстоногов Г. А. утверждает, что лет через пять она будет первым драматургом в стране. Чтобы вы поняли, какая это пьеса, и какой автор, расскажу вам про один звонок ей из «верхов», прочитавших пьесу.

– Поздравляем, вас! Пьеса очень понравилась. Поздравляем ещё и с тем, что её ставят в БДТ! Ну, теперь за Вами подарок съезду!

– Ой! Подарок?! Ой! А у меня и денег нет!

Вот и вся пьеса такая.

Это, в общем, володинская интонация, его направление, но уже в продолжение, и в ни на кого непохожем.

Обе роли я получила хором с Заинькой, – Эммочкой Поповой…

28.12.1976 г.