Театральные записки (бриколаж)

Девчухи мои дорогие!

Послала вам с моим болгарским другом Борей Лукановым[9] фотографию и несколько строчек текста, писанного прямо на вокзале.

Теперь, как говорится, подробности письмом.

Это прекрасный артист из Варненского театра и прекрасный человек, в чём вы убедитесь сами. Биография нашей дружбы такова: когда-то в годы благополучия (Надо же! Было такое!), я отдыхала на Золотых песках. Боря и его очаровательная жена Мэри окружали меня такой заботой и вниманием, на которые способны только болгары. Целый месяц прошёл, как в сказке. Или я у них дома в Варне, или они у меня на Золотых песках. «Сколько было на меня ухлопано денег», – об этом я даже не говорю. С тех пор, а тому уже восемь лет, ежегодно я получаю от них вызов на приезд в Болгарию вместе с сыном, бесконечные посылки с кофточками, колготками, конфетами, открытками, поздравлениями.

Правда, один раз мне представилась возможность хоть чем-то их отблагодарить, – они приезжали в Ленинград на неделю, – всё, что могла, я сделала. Но это всё настолько мало.

Сейчас он приехал в Ленинград 28 ноября, а нашёл меня только вчера на спектакле, и сегодня уезжает в Москву лечиться.

Был на лечении в разных заграницах, – ничего не помогает. В Москве обещали не вылечить, а приостановить болезнь, чтобы сохранить правую ногу, которая ещё не отнимается! Очень вас прошу, девочки, просто оказать ему внимание.

Жить он будет у своего консула. Покажите ему Москву, всё, что вы в ней любите и знаете. Если его положат в больницу, – по возможности, навещайте.

Сколько у меня друзей болгар, и всегда я перед ними в неоплатном долгу, – так как-то складываются обстоятельства. Напишите мне обязательно о нём. Мы успели поговорить вчера в антракте, и сегодня на вокзале в присутствии его товарищей не очень друг о друге распространялись, но у меня осталось какое-то гнетущее ощущение, что он прощается с жизнью. При встрече я его даже не узнала. Может быть, это мои «Фарятьевские дела», – предчувствия и усложнения, но они тоже имеют право на существование и существуют.

О себе? Всё в порядке. Ковыляю. Играю с наслаждением.

Первый раз пришла в театр, – собралась вокруг толпа измученных, серых, постаревших лиц, смотрят на меня глазами узников и жалобно, с тихой завистью, повторяют: Господи! Какое у тебя просветлённое лицо, какие светящиеся глаза, как будто пришла к нам из другого мира!

А я, действительно, пришла из другого мира.

Когда наконец-то сняли гипс, выяснилось, что ходить я совсем не могу. Серёжа Юрский отвёз меня в свою святая святых… – институт травматологии и ортопедии, где оперировали и вколачивали железные штыри в его плечо, месяцами разрабатывали. Я теперь знаю значение этого слова «разрабатывать». Прилагаю вам 34 пункта моего разрабатывания, – и это ежедневно. Ну и этого мало, – хожу, как на работу, с одиннадцати утра до четырёх дня, – озокерит, электростимуляция, гимнастика.

Оказалось, сначала, что у меня только атрофия мышц больной ноги. От моей драгоценной (а она, действительно, оказалась для меня драгоценной – погорели три фильма, концертная поездка в Кишинев, премьера в Ленинграде фильма «Чужие письма», где нужно было просто в каждом кинотеатре перед сеансом выйти в длинном платье на сцену и сказать: Здрасьте! – и сразу же по почте – 20 рублей) – остались косточки и вокруг них, как выражались мои врачи, кисель. Это было жуткое зрелище, – одна нога, как нога, а вторая в два раза толще.

Господи, даже страшно вспоминать.

Потом показывали меня невропатологу, который установил, что это наслоение последствий после сотрясения мозга, когда у меня отнялись обе ноги.

Ну, дела!!! Наблюдать ежедневно свою ногу, тонкую, как спичка, а внизу – валенок, обтянутый буро-лиловой кожей, этот процесс не повышает настроение.

А теперь, когда всё позади, – поймите причину моего счастья и просветления. Сначала я подвязывала к ступне подошву. Потом! О Боже, какое счастье – напялила на неё спортивные тапочки без шнурков, шнурки не завязывались.

А потом!!! Оля[10] принесла мне туфлю сорокового размера, и я в неё влезла.

Нет, всё-таки никому, кроме меня, не ведомы такие вариации счастья. Дальше счастье поднималось всё выше и выше – надела свои зимние сапоги, долго не застёгивалась молния на левой ноге (мозоль от срастания косточек), потом застегнулась! Ура! Ура! Ура!

А вчера – мерила туфли из «Кошек-мышек». Налезли!

Вот в чём счастье!

А они там что-то выясняют, а выясняют опять же то же самое: кто говно артист, а кто не говно.

И вот так ночами я думаю – а, может быть, в этом моё счастье, что Бог мне успокоиться не даёт: то одна встряска, то другая. И снова, как в первый раз, выходишь на сцену, но уже о большем я знаю и о большем могу рассказать.

Ну, вот, по-моему, полный отчёт своей жизни я вам написала.

Целую вас, милые мои, не сердитесь на хромую старуху. Я ведь всё-таки пришла из другого мира.

Ваша З. М.

1976 г.*

На обратной стороне подаренной фотографии, где сняты актёры, занятые в спектакле

Дорогим моим мартышкам от всех фантазий и всех Фарятьевых!

Спасибо за Окуджаву!

Ленинградцы носятся за ним по магазинам, выполняя поручения москвичей. А у нас с вами наоборот.

Я уже играю вовсю. Хромаю, но играю. Сейчас идёт Фарятьев на выезде (в смысле сию минуту). Успех оглушительный. Кланяемся в конце по 15 раз.

Целую вас, мои милые.

Ваша З.М.

Милая Зэмэ!

Прежде всего, спасибо за «Фантазии…»!

Поручение ваше мы выполнили – с другом Вашим встретились. Он оказался очень галантным и очень «продвинутым в русском языке» человеком. Представьте себе картинку.

Два часа дня, Москва, у подъезда гостиницы «Националь».

– Здравствуйте, я Борис. Зину я знаю давно, очень давно, с 1961 года. Всегда, когда бывал в Ленинграде, старался увидеть её. – Пауза. – Зину я знаю давно.

– Очень приятно, Аня, ЗэМэ мы тоже знаем давно. Всегда бываем у неё в Ленинграде. – Пауза. – В общем, ЗэМэ мы знаем давно. – Вот так, вместо вручения верительных грамот мы отчитывались друг перед другом, кто больше-дольше знает Вас. Потом искали по всей Москве торт для сына друга, мимоходом заглянули на репетицию наших «Размышлений.»

<…>

Милая ЗэМэ!

Мы не знаем, чего в этом больше – утешения или тоски, мы ещё не знаем, чего больше даёт театр – слёз или славы, но сейчас мы начали работать над своим первым спектаклем «Размышления на 14 декабря 1825 года». Не имея за плечами никакого театрального опыта, мы сами написали сценарий, а теперь взялись за его воплощение. Если спектакль получится, то это будет – чудо, потому что весь он – какая-то грандиозная авантюра.

Один из наших героев писал: «Мы любили»!

И это не только о них, но и о Вас! Любовь и вера..

«Каков бы ни был мой образ мыслей политических и религиозных, я храню его про себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости»[11].

Мы хотим поставить спектакль о любви к Родине и высоком безумии бунта.

Зэмэшка, родная!

Мы победили. Премьера состоялась 19 декабря 1976 года.

Сценарий написали мы с Наташей, а блистательно поставила его Лена. Этот спектакль – попытка создания филологического театра (непохожего ни на какие другие). Задача эта определила структуру и содержание спектакля. Мы хотели воскресить Слово в его первозданном звучании, так, как оно произносилось в первой четверти XIX века. А ещё нам хотелось воскресить духовную ситуацию дней Александровых, столкнуть на равных различные точки зрения: Императора, декабристов, обывателей, Пушкина, Карамзина, Грибоедова. Нас интересовало бытование Слов-Мыслей, их притяжение и отталкивание. Поэтому мы ничего не писали сами, каждое слово – это документ эпохи (мемуары, указы, манифесты, протоколы допросов, эпистолярные и художественные тексты). А в самих декабристах нас больше всего привлекала та духовная высота, на которую они смогли подняться. Сценическая задача – создать в зале приподнятое удивление, оторвать зрителей от спинок кресел, заставить их вертеть головами в прямом смысле слова….

И вот 19 декабря состоялась премьера. Дата первого представления явилась самым странным сближением[12] из наших странных сближений, и посему премьера сопровождалась всеми необходимыми для успеха событиями: запрещают (за два дня до спектакля), разрешают (утром), запрещают (днём), разрешают (вечером), запрещают в час назначенного представления, разрешают через полчаса. А после спектакля – трёхчасовое обсуждение, принёсшее, пожалуй, нам больше триумфа, чем сам спектакль.

Сейчас мы ещё не можем отдышаться то ли от похвал, то ли от неожиданности похвал. Честно говоря, не ждали. Ведь помимо декабристов, духовной ситуации и всяческих других умностей нам просто хотелось проверить себя – сможем или нет мы что-то сделать сами, делатели мы или болтуны.

Вот видите, какое длинное письмо у нас получилось и всё про себя. А как Ваши-то дела? До нас доходят слухи (кроме слухов, через шестьсот вёрст ничего не долетает), что Вы болеете и ходите с «посохом». Зэмэ, берегите себя.

Москва запорошена снегом, блистает огнями и по-предновогоднему таинственна, а мы скучаем по Вам. Напишите нам хоть несколько слов, а лучше – приезжайте. Как было бы славно увидеть Вас в Москве…

<…>

А теперь о Борисе Луканове. Уже по первому письму Вы смогли догадаться, что Борис не оставил у нас никакого гнетущего чувства. В Москве он был окружён делами и друзьями. Виделись мы с ним один раз и несколько раз говорили по телефону. Он не казался нам больным, напротив, выглядел здоровым и красивым с обворожительной бородой, только глаза, может быть, сосредоточены больше обычного. Мы долго гуляли по Москве, всё пешком, он, наверное, устал, и сейчас мне немного за это неловко. Он много говорил, рассказывал о Ленинграде, о своей любви к нему, о спектаклях, которые там посмотрел, о том, как долго искал Вас, и потом – о Москве: о театральных вечерах, о своих новых знакомых, о встрече с Михаилом Ульяновым, о планах на будущее. Летом они с женой собираются в Испанию-Францию, тур по Европе после летних каникул жены, сейчас она работает где-то то ли в Африке, то ли в Латинской Америке. О своей болезни он, естественно, молчал. Сказал только раз, что остался в Москве, чтобы проконсультироваться с врачами.

Зэмэ, не грустите!

Ваш список упражнений восхитителен. Если бы у вас в театре ещё кто-нибудь, а не только Вы с Юрским подзанялся таким же тренажём, у Вас могла бы получиться неплохая цирковая труппа.

Милая Зэмэ, как хочется Вас видеть – в Вашем городе, в Вашем театре, в Вашем доме!

Если получится, то в конце января в начале февраля мы приедем на несколько дней в Ленинград. Надеемся увидеть Вас уже совсем здоровой.

Поздравляем Вас с Рождеством и с наступающим Старым Новым годом.

Продолжение на открытке.

Прошлый год начинали мы молитвами к Предвечному о продолжении прежнего нашего счастья. Нынешний начинаем надеждами и молитвами о новом, надеждами, которые уже в первых лучах своих обещают нам полдень тихий, живительный, благотворный.

Пусть нынешний год будет столь же блистателен, славен и творчески активен, как прошлый[13].

25 января 1977 г.

Здрасьте, и приехали!

Я уже смеюсь и даже улыбаюсь!

Посмейтесь же и вы со мной.

Ха-ха-ха!

Я опять в гипсе.

На этот раз перелом малой берцовой кости.

Это называется, – какая следующая? Скоро я смогу сдавать экзамены в медицинский институт. Только собиралась вам писать ответ на ваше предложение выступить в вашем клубе, даже числа были подходящие, – дней на пять – и вот, s’il vous plait! Всё было бы хорошо, но по телевизору бесконечно показывают такое убожество.

За все месяцы гипсовой жизни столько я прочла литературы, такая стала умная, что самой тошно.

Успокаивает меня приказ, вывешенный в театре, – «В связи с бедственным положением в театре, запрещаю актёрам отлучаться из города».

Лебедев болен, Лавров болен.

Что же они, бедные, там играют?

Известно ли вам, что в июне месяце мы будем на гастролях в Москве? Если я не сломаю себе башку, то везут все мои спектакли, – «Три мешка сорной пшеницы», – правда, – без моего плача, о чем я и сейчас, играя, очень страдаю, – будто душу из меня вынули.

Так я прежде готовилась к этому спектаклю, была даже предметом остроумия, – «она выходит на сцену ареста Адриана за две сцены до неё». И была предметом ЧП в театре, – когда в своей уборной «распевалась» -

А я только проверяла низы голоса и верхи, без текста.

Кое-какие идиоты думали, что у меня истерика, и даже однажды вызвали директора. Ладно, переживём и это.

Везут «Дачников». Как давно я их не играла. Бог даст, срастётся.

Все спектакли, кроме «Дачников», я уже играла. Это единственный спектакль, где нельзя хромать.

Кстати, о «Дачниках» – подарили мне настоящий цветок эдельвейс, сначала я была в такой растерянности, – «гордый, горный цветок Эдельвейс», – «одинокий, цветок Эдельвейс». Я про другой цветок говорила, – я видела перед собой какой-то фантастический цветок, – растение смесь тюльпана и орхидеи, и вдруг, – вот такой эдельвейс. А оказывается, это прекрасно! Эдельвейс одинок, – потому что он единственный цветёт в горах, в снегах. И какой бы он невзрачный ни был, он одинокий и горный.

Понимаете, как теперь я буду читать эти стихи!

В этом же вся Калерия.

Наконец везут «Кошки-мышки» и «Фантазии Фарятьева».

Большие спектакли будем играть в театре Моссовета, а маленькие, очень маленькие, в театре Станиславского.

Пишите мне, пожалуйста, очень болит нога.

Ваша Зэмэ.

февраль 1977 г.

Ленок!

У меня такая неожиданная сегодня весна в доме!

Увозят меня на съёмки в 7 утра, привозят поздно, ночью, нога болит, только бы погрузить её, собаку, в ванну, сделать массаж и скорее заснуть.

И вдруг вижу – из твоих подаренных почек распустились такие зелёные-зелёные березовые листочки.

Вот ты и опять сделала мне подарок.

Много-много надо написать вам. Так устаю! Это хорошая усталость! Много хороших новостей.

весна 1977 г.*

Ещё раз здрасьте!

Поздравляю себя и вас, – начинаю репетировать «Последний срок» Распутина и сниматься у Ролана Быкова в фильме «Нос». Прекрасный сценарий и, в общем, моя маленькая роль. Но Ролан так замечательно её придумал, что мне даже в голову не пришло, чтобы от неё отказываться. Тем не менее, за мной гонялись второй режиссёр и директор. Поймать меня действительно трудно. То я летала в Челябинск, то в Ялту, то у меня каждый день репетиции и спектакли.

Про Челябинск я напишу вам следующий раз, – тоже масса впечатлений.

Наконец, эти двое, второй режиссёр и директор, стали ловить меня дома, – день сидят на лестнице, – звонят в дверь, – естественно никого, второй день, – то же самое, на третий день, – позвонили они моим соседям, – объясняют: Она уходит рано утром и приходит поздно ночью.

– Хорошо, – сказали эти люди, – Мы напишем ей письмо. – Написали большое письмо и просунули его в щель двери. И кто-то это письмо быстро схватил.

Стоят обалдевшие люди, обращаются к моим соседям: «Так что, она, значит дома»?

На что мои соседи: даже если бы она была дома, она у нас не такая идиотка, чтобы хватать ваше письмо из рук в руки!

– Да! – догадываются эти двое, – у неё есть сын Ванечка, он пришёл, наверное, с девочкой и не открывает.

Мои соседи: «Ванечка, прежде всего, женат, и когда они приходят с Наденькой в дом мамы, они всегда открывают».

Так в полной фантасмагории все и расстались.

Прихожу я домой после спектакля поздно ночью.

Так! Интересное кино!

На моей кровати лежит письмо от группы Ролана Быкова.

Кто входил в мой дом? Кто?

А оказалось всё очень просто. Мой котёнок Кузя! Он так истомился от одиночества, что каждый признак откуда-то из-за двери воспринимал как что-то необходимое.

И ещё у Кузьки есть такое свойство – ожидание своей хозяйки. Я прихожу ночью домой, – на кровати у меня лежат мочалки, тряпки, поясочки, бинты, которыми я сохраняю свои ноги.

И, представляете, с двух сторон фантасмагория, какая-то мистика. А в сущности, одинокий котёнок.

И как мне дружочка моего оставлять на пять месяцев, мы же уезжаем на гастроли и в отпуск, а потом ещё на гастроли.

Он же отвыкнет от меня!

Вы даже не можете представить, как это маленькое трёхцветное существо встречает меня ночью после спектакля, – я же не звоню, а просто ключом открываю дверь, – мурлыкает, ласкается. Моюсь в ванной, – сидит рядом, пережидает, потом быстро ложится в ногах и засыпает.

Хорошая у меня Кика-Мика! При встрече расскажу про неё много.

Вы будете смеяться, а я в Ялте! Сижу в роскошном номере роскошного отеля, в двух шагах от роскошного стола, за которым я пишу эти строки, – роскошная ванна в чёрном кафеле с крапинкой.

Одиннадцатый этаж, – налево море, направо горы, над головой яркие южные звёзды. В двух шагах от того же стола, но в противоположном направлении, – вершина кипариса, даже не качающегося, прямо как в оперном театре.

А если серьёзно, то всё это поразительно и сказочно! Прилетела я утром из холодного, дождливого Ленинграда в 10 утра в Симферополь. Никто меня не встретил, правда, по радио объявили, что за пассажиркой Шарко, прилетевшей из Ленинграда, машина придёт в 13 часов.

Я вышла из аэропорта. И душа моя заликовала, запела славу и восторг, – Земле, Жизни, Весне. Господи! Да что же это такое?! Всё цветёт!!! Одно дерево белое, другое розовое, это сиреневое, то пунцовое, а это совсем лилово-жёлтое. А те, что без цветов, – какая новорождённая, радостная зелень! И у каждого создания своя! Даже при самом мастерском смешении известных человеку красок нарисовать это невозможно. Это нужно только видеть, хватать, пить глазами, дышать глазами, – хотела сказать плакать, – нет, запоминать.

Потом я села в троллейбус, поехала, куда глаза глядят, – а вернее, куда повезёт меня троллейбус.

Вдруг вижу – кладбище, и очень много народу.

Вышла. Оказывается, сегодня День поминовения. Прекрасный обычай, – всечеловеческий, – у русских он называется Родительский день.

Я видела этот день на польских кладбищах, на немецких и вот увидела на русских.

Ах, и русская душа!

У немцев, – серьёз, строгость, святость, свечи, цветы. У поляков – много цветов, много слёз, много свечей, у русских – много водки, много закуски, селёдки, грибов, пирогов, никаких слёз, немного цветов, только те, которые уже расцвели рядом, – сирень, яблони – много песен и много веселья, играют гармошки, балалайки.

И это прекрасно!

Это утверждение жизни! Мы помним вас, вас нет с нами, мы пришли в этот день к вам и ах! как жалко, что вы не с нами!

Вернулась в аэропорт. Машина за мной пришла не в 13, а в 16. Бедная, перепуганная девочка, – помреж – подходит ко мне с каким-то отсутствующим лицом, ничего не в состоянии выговорить, потом я уже поняла почему. Я её целую, говорю спасибо, наконец-то приехали. Она молчит. Едем в Ялту. По дороге она вдруг робко мне говорит:

– Я думала, что Вы в гневе, что заставили Вас ждать с утра.

– Девочка моя, – говорю я, – неужели ты не понимаешь, какое это счастье, что мне жизнь бесплатно преподнесла такой подарок. Ведь я могла бы сидеть эти 6 часов на Новороссийской улице и ничего кроме передачи «Служу Советскому Союзу», которая после возвращения Ванечки из армии стала для меня просто познавательной передачей – не увидеть и не узнать.

Вот почему, я молодец, что согласилась сниматься в этом плохом кино.

Как всегда, дописываю на следующий день, – всю ночь спала с перерывами, потому что очень хотелось посмотреть, – какое море и какие горы, и какие звёзды в эту минуту. И они такие разные. Я всё сплю и всё просыпаюсь, а рассвета, который нельзя пропустить, всё нет. Ещё раз и ещё раз, – всё по-разному и всё темно.

И наконец!!!

Это было настолько невероятно, что даже на что-то похоже! Есть такие американские каталоги, где в шикарных, американских домах на одной стене вешают громадную картину, изображающую какой-то пейзаж, в кресле сидит человек и смотрит на этот мёртвый пейзаж. А у меня окно во всю стену, – и за окном живые, в живой дымке горы, живое голубое, плещущееся, дышащее море, живые цветущие весенние деревья, невыносимо на разные голоса, но как один симфонический оркестр, – перезвоны, переливы, пере-аукования, нежные-нежные призывы, и ещё более нежные отклики тысяч невидимых птиц.

Примечания