Под теми же звездами

XI

Вечером, по обыкновению, Коренев отправился бродить по улицам, чтобы переждать тоскливое время сумерек. Он шел укутанный в кашне и подняв меховой воротник зимнего пальто. Снег уже перестал падать, наступила оттепель и на тротуарах образовалась скользкая жидкая грязь; Коренев шел нахмурившись, сердито смотря себе под ноги; его занимали мысли о сегодняшней истории, об этом неудачном утре, об этой ссоре с Ниной Алексеевной из-за слов Петьки.

– И зачем, в самом деле, было придавать значение этим словам? – думал Коренев, – ведь мальчуган мог солгать. Ах, как всё сложилось скверно и гадко! Нет, положительно мне не везет в последнее время, положительно не везет!

Коренев вздохнул. Вдруг он увидел перед собой на тротуаре знакомую женскую фигуру, но сразу не сообразил, кто это. Между тем, шедшая навстречу барышня остановилась, грустно улыбнулась и проговорила:

– Николай Андреевич, это вы? Я едва узнала вас из-за воротника.

Это была Елизавета Григорьевна. На ее лице, хотя и добродушном, как всегда, заметна была, однако, какая-то грусть; и не успел Коренев ответить, как она быстро заговорила сердитым тоном:

– Я не ожидала, я совсем не ожидала этого от него. Скажите, разве можно порядочному человеку так поступать и так безжалостно разбивать сердце женщины? Вы его товарищ, и я прямо вам заявляю: он нехороший, нечестный человек. Я думала, что он хочет определить мой характер, что он предполагает исследовать научным путем мои способности; а он что же? Он посмеялся надо мной, он, Бог знает для чего, употребил в дело свои приборы из этой идиотской лаборатории! Нет, я не ожидала, я прямо не ожидала!

Она шла рядом с Кореневым и раскраснелась от охватившего ее при воспоминании о Никитине негодования. Только теперь Коренев заметил, что Елизавета Григорьевна в общем очень хорошенькая, а сейчас, в своей каракулевой шапочке и в каракулевом воротнике – прямо-таки прелестна.

– Не жениться ли на ней? – подумал Коренев, искоса поглядывая на Елизавету Григорьевну, пока та что-то говорила про честность мужчин и про непрочность их чувств; – ведь с ней должно быть так тепло, так весело на душе! С ней даже было бы гораздо легче жить, чем с Ниной, которая всегда предъявляет какие-то требования, всегда чем-то недовольна и всегда к чему-то придирается. А эта такая простая, такая хорошая. Вечером, за чаем, она будет говорить, говорить, говорить, самовар будет шуметь, шуметь, шуметь, а ему останется только счастливо улыбаться, смотреть и слушать. Она такой прелестный барашек, именно барашек, но ласковый, добрый. А что, если именно здесь его судьба?

Коренев крякнул и начал расспрашивать Елизавету Григорьевну о том, какую в сущности обиду нанес ей Никитин. Та не говорила прямо, но из ее уклончивых ответов видно было, что цель опытов Никитина стала известной Елизавете Григорьевне и заставила ее прервать знакомство с этим черствым, нечестным, по ее заявлению, ученым.

– Я вполне сочувствую вам, – заметил нежным тоном Коренев, стараясь не горбиться и идти твердым уверенным шагом, – я тоже не ожидал от него подобной низости. Ах, как все люди скверны! Я тоже имел сегодня случай убедиться в этом, Елизавета Григорьевна: я поссорился и поссорился навсегда с Ниной Алексеевной.

Елизавета Григорьевна отступила в сторону и даже на мгновение остановилась.

– Что вы? Серьезно? – воскликнула она со смехом.

– Совершенно серьезно. Мы не сошлись, видно, натурами. У нее, я вам скажу откровенно, тяжелый и придирчивый характер. О, если бы она была, например, такая добрая и веселая, как вы!

Елизавета Григорьевна рассмеялась и кокетливо посмотрела на Коренева.

– Ого, комплименты, кажется? – проговорила она, вглядываясь в лицо Николая Андреевича уже с большим вниманием, чем раньше; теперь он, как человек свободный, представлял для Елизаветы Григорьевны больше интереса, и она сразу заметила, что он – мужчина симпатичный и даже почти красивый, если не считать несколько большого рта и немного широкого носа. Коренев застенчиво ответил, что никогда не говорит комплиментов, и после двух-трех незначительных фраз, вдруг заметил:

– А знаете, что, Елизавета Григорьевна? Не зайдете ли вы во мне сейчас в гости? Видите, вот как раз уже мой дом. Мы с вами оба разочарованы в людях, мы так хорошо побеседуем. А? Зайдемте!

Елизавета Григорьевна сначала слегка задумалась, но затем быстро согласилась; выговорив условие, что Коренев не будет ее задерживать, когда ей понадобится идти домой.

Они вошли в квартиру. Коренев зажег у себя лампу и попросил горничную подать самовар. Пока он распоряжался, Елизавета Григорьевна подошла к полке, где лежала диссертация, и стала просматривать испещренную различными значками рукопись.

– Что это? – со смехом спросила она Коренева, когда тот окончил хлопотать и, заварив чай, сел в кресло недалеко от нее, – это ваша рукопись?

– Да, диссертация, – с достоинством произнес Коренев, выпрямляя спину.

– Диссертация? Ха-ха-ха! Какая курьезная: я ничего в ней не понимаю. А когда вы будете ее защищать?

– Думаю весною, не позже мая.

– Как интересно. А о чем это вы здесь пишете?

– Здесь я рассматриваю строение различных туманностей. Вот посмотрите, какую сложную спираль представляет, например, эта туманность.

Коренев передал в руки Елизавете Григорьевне тот чертеж, который уже показывал Нине Алексеевне во время первого ее визита к нему. Затем он объяснил гостье значение своей диссертации и на свежую память высказал ей в популярном виде те соображения о бесконечности вселенной, которые сообщал Нине Алексеевне в памятный вечер их сближения. Елизавета Григорьевна внимательно слушала, как Коренев описывал бесконечность звездных миров, возникающих из туманностей и обращающихся опять в них, и затем, когда тот кончил, сказала:

– Ах, астрономия мне так нравится, Николай Андреевич. Я в детстве увлекалась небом: мне, знаете, казалось, что звезды – это не раскаленные тела, а таинственные глаза, которыми смотрит на нас Бог.

– У вас поэтическая натура, – нежно проговорил Коренев, пристально глядя в глаза своей собеседницы. Та легко ударила его по пальцам концом своей сумочки и, кокетливо склонив голову на бок, проговорила:

– Вы, наверно, смеетесь, гадкий? А я, правда, раньше писала стихи. Мама говорила, что они даже очень недурны были. Но теперь я бросила. Занималась музыкой, – тоже бросила. Вообще я несчастная – у меня никаких особенных талантов нет.

Она вздохнула, но сейчас же рассмеялась. Между тем, Коренев вытащил ту книгу с иллюстрациями, которую показывал Нине Алексеевне, положил ее на колени Елизавете Григорьевне, а сам стал сзади кресла, чтобы давать объяснения в тех случаях, когда иллюстрация будет почему-нибудь непонятна.

– Это что? – спросила Елизавета Григорьевна, останавливаясь на первой картине.

– Это Венера. Это вид ее поверхности, – отвечал Коренев, наклоняясь вперед и делая вид, что не разбирает издали рисунка. Локоны собеседницы, как и было нужно, слегка коснулись его лба.

– Венера? – переспросила Елизавета Григорьевна, лукаво поглядев на Коренева и не отводя от него своего манящего взгляда, – вот какая, оказывается, богиня любви! А это что, на ее поверхности? Камни?

– Где?

Коренев нарочно перегнулся далеко вперед. Елизавета Григорьевна дышала прямо на его щеку; дыхание было глубокое, горячее.

– А вот, – указала она, не отодвигаясь от Коренева, хотя ее волосы прикасались к его вискам.

– Это?.. Это… – проговорил, краснея Николай Андреевич, протягивая руку к рисунку, где Елизавета Григорьевна держала свой палец. – Это – растения, очевидно.

Он не отнимал пальца от рисунка, прикасаясь к руке Елизаветы Григорьевны.

– Какая чепуха! – произнесла она, сделавшись задумчивой, – чепуха, право.

– Что чепуха?

Они продолжительно глядели друг на друга, не отрывая взглядов.

– Да этот рисунок… Какая это растительность?

– Ну, тогда отдайте книгу, – шутливо обиделся Коренев, – я вам никогда больше не покажу ее.

– Не отдам! – кокетливо ответила она, отодвигая от его рук лежавшую на коленях книгу.

– Отдайте! Ну? Скорее!

– Не дам. Не возьмете. Попробуйте-ка!

Он нагнулся, хотел поднять книгу, встретил вместо книги – руку и сжал ее. Елизавета Григорьевна не сопротивлялась. Тогда Коренев стал смелее, схватил другую руку, больно сдавил ее в своей и проговорил, глядя в глаза Елизавете Григорьевне:

– Вот вам в наказанье, вот… Больно, небось, а?

– Нет… не больно… Нет…

Она, раскрасневшись, вырвала из его рук свои и манящим взглядом продолжала смотреть на него. Коренев сжал ее руки сильнее и затем быстро притянул их к себе. Елизавета Григорьевна дрогнула, покачнулась – и вдруг ее голова беспомощно упала к нему на плечо.

– Будьте моей женой! – проговорил нежно он, прижимая ее голову к груди и целуя ее в висок. – Хорошо? Мы будем так чудно, так уютно жить вместе. Ну, что же? Согласны? А?

– Вы этого хотите? – томно прошептала она, – хотите? Очень?

– О, я так хотел бы! – воскликнул с жаром он, – я такой одинокий! Мне так скучно… Выходите же за меня, ну, согласитесь! Я буду так счастлив, так рад… Ах!

Она прижалась к нему сильнее и прошептала:

– Хорошо… Я согласна. Только… отправим сегодня телеграмму маме, чтобы приехала…

XII

Между тем, редакционная жизнь в газете «Набат» шла обычным порядком. Кедрович уже сделался в редакции своим человеком, ни с кем особенно не сходился, но и ни с кем не был в натянутых отношениях. В беседе с Веснушкиным он часто бранил Шпилькина за его невежественные фельетоны или указывал на промахи, которые делал в составлении газетного номера Алексей Иванович Зорин; но как только Кедрович оставался вместе с коллегами по редакции, которые недолюбливали Веснушкина, он тотчас же добродушно и с неподдельным юмором, обнаруживающим в нем доброго малого, – высмеивал невежество и глупость издателя; и в таких случаях он называл Веснушкина или «нашим подрядчиком» или просто «кретином», причем в этом его пренебрежительном отношении к издателю сотрудники видели хорошую ценную черту своего нового коллеги.

Однако, в общем Кедровича мало любили; правда, он очень забавно рассказывал анекдоты, которых знал массу; он умел покровительственно-фамильярно похлопать по плечу молодого репортера, прибавляя при этом какой-нибудь эпитет в роде «мошенника» или «прохвоста», наконец он быстро и без стеснения переходил на «ты» с товарищами, не успев даже выпить с ними на брудершафт; – но, несмотря на все эти неоцененные черты, Кедровичу мало доверяли и многие сторонились его.

Однажды в середине января, часов около двух дня, заведующий иностранными известиями старичок Павел Дмитриевич был вызван к Веснушкину в кабинет вместе с Алексеем Ивановичем. Только что получились тревожные агентские телеграммы о франкогерманских переговорах относительно африканских колоний, и Веснушкин решил использовать для тиража газеты благоприятный момент.

– Копеечные газеты пишут уже, что началась война, – тревожно заметил Петр Степанович, когда и Павел Дмитриевич, и Алексей Иванович явились к нему, – это для нас подрыв, господа. Я бы тоже советовал озаглавливать теперь телеграммы, относящиеся сюда, или: «К войне между Францией и Германией», или просто «Накануне войны».

Алексей Иванович слабо запротестовал.

– Нельзя, Петр Степанович. Ведь до войны еще далеко, – проговорил он.

Веснушкин недовольно передернул плечами.

– А копеечные газеты? – спросил он, – а они почему пишут? Если они у нас тираж понизят, тогда что?

– Так ведь нельзя из-за них делать газету смешной, – продолжал мягко сопротивляться Алексей Иванович, – слава Богу, наш орган не копеечный. Все знают, что газеты-копейки бьют на сенсацию и немилосердно врут.

Веснушкин недовольно крякнул и задумался.

– Тогда, господа, вот что… – переменив тон, проговорил он, придумав новую комбинацию. – Тогда нам придется, так сказать, отправить Павла Дмитриевича в Париж и в Берлин. Пусть он пришлет сегодня оттуда несколько телеграмм от собственного корреспондента.

Веснушкин пытливо поглядел на заведующего иностранным отделом. Тот ответил на это слабой улыбкой, но сейчас же вслед за этим сделал недовольное лицо: план издателя грозил ему только лишней работой.

– Теперь с читателями нужно быть осторожными, – заговорил Алексей Иванович, – их не так легко обмануть, Петр Степанович.

Веснушкин со злостью посмотрел на Зорина и воскликнул:

– Вы всего боитесь! Вот еще трус! Ведь все газеты так делают, а мы что, дураки? Пишите, голубчик, Павел Дмитриевич! Телеграфируйте сегодня же из Берлина и из Парижа что-нибудь поэффектнее. Для начала хоть по три телеграммы. В одной сообщите какую-нибудь сенсацию, а в другой напишите, что эти слухи оказались после наведения справок ложными. И подпишитесь какой-нибудь немецкой фамилией… фон-Клопс, что ли. Нужно же, господа, поддерживать дело: без того газета падает!

– Ну, ладно, – задумчиво согласился Павел Дмитриевич, видя, что бесполезно сопротивляться Веснушкину, – я сегодня, пожалуй, стяну французские войска к немецкой границе и объявлю мобилизацию; а затем можно будет до завтра прервать дипломатические сношения между Францией и Германией. Пусть конфликт осложняется.

– Это будет отлично: пусть осложняется! – весело воскликнул на предложение Павла Дмитриевича Веснушкин, – и вы знаете что? – добавил он игриво, – я на вашем месте пустил бы на всякий случай какой-нибудь германский броненосец ко дну. Ведь теперь, кажется, в Киле смотр, вот пусть два броненосца и столкнутся. Это так нетрудно, когда у государства большой флот. А? Как вы думаете? Нет? Ну, не нужно, не нужно, если не нравится, придумывайте сами! Я вам вполне доверяю: ведь вы во время революции в Португалии целый месяц писали у нас в редакции телеграммы из Лиссабона, да и из Константинополя во время восстания албанцев присылали огромные корреспонденции. Слава Богу, у вас есть для этого достаточный опыт. Ну, садитесь, Павел Дмитриевич, садитесь сюда, за отдельный стол: здесь вам никто не будет мешать. Валяйте из Берлина сначала!

Павел Дмитриевич покорно уселся за указанный ему стол и начал было писать, как вдруг в кабинет стремительно вошел, плохо скрывая свое радостное настроение, Шпилькин.

– Господа… Читали? – взволнованно спросил он, держа в руках номер петербургской газеты, – нет? Здесь напечатаны очень неприятные слухи о Кедровиче. Вот, Петр Степанович, поглядите!

Шпилькин передал газету удивленному издателю, а сам напустил на себя грустный вид. Веснушкин отыскал отчеркнутое место и прочел:

«Как нам стало известным, попавшийся прошлой весной в присвоении благотворительных сумм Н-скаго общества репортер вечерней газеты "Звон" Михаил Кедрович, высланный по обнаружении хищения петербургским градоначальником из Петербурга, в настоящее время пишет статьи в провинциальной газете "Набат", не считая даже нужным скрыть свою фамилию под каким-нибудь псевдонимом. Вот они, обнаглелые представители желтой журналистики, задающие тон в провинции!»

Заметка произвела на Веснушкина и Алексея Ивановича сильное впечатление. Между тем, явившийся в это время в редакцию Кедрович увидел по улыбающимся лицам коллег, что случилось что-то неладное. Не оставляя своего обычного пренебрежительного тона, он спросил передовика, в чем дело, и от него узнал об обошедшей уже всю редакцию сенсационной заметке.

Прочитав выпад петербургской газеты по своему адресу, Кедрович весело рассмеялся и воскликнул:

– Ах, каналья, Вусберг! Он и здесь не хочет оставить своего конкурента без клеветы.

Вошедший в это время в редакционную комнату Веснушкин услышал это восклицание и сухо спросил Михаила Львовича о том, читал ли он заметку в «Телефоне». Кедрович, продолжая добродушно смеяться, начал объяснять издателю и товарищам подноготную инсинуации своих петербургских врагов.

– Видите ли, – говорил он, не задумываясь, – Вусберг был всегда конкурентом моей газеты. Большая часть подписчиков его «Петербургского Телефона» после появления моего органа перешла ко мне. И вот «Телефон» не может этого простить. Мало того: зная, что я скоро возвращусь в Петербург, он уже сейчас решил распустить про меня клевету, чтобы уронить мое имя среди читателей. Но нет, Петербург не провинция, где читатели поддаются на такую удочку! Вусберг останется в дураках, вы это увидите.

Кедрович, слегка покраснев, снова театрально расхохотался и весело поглядел на задумавшегося Веснушкина.

– А кто этот Вусберг? – спросил после общего молчания передовик.

– Да заведующий редакцией «Петербургского Телефона». Он же редактор газеты.

– А там подписан редактором-издателем Петрухин, – проговорил, плохо скрывая свое праздничное настроение, подсевший к Веснушкину Шпилькин.

– Да, но Петрухин подставное лицо, – резко ответил Кедрович, не глядя на Шпилькина, – ведь всякий младенец знает, что по подписи нельзя судить о фактическом редакторе.

Между тем, Веснушкин, выйдя из своей задумчивости, проговорил:

– Да, это очень и очень неприятно, Михаил Львович. Ведь вы знаете, прямое обвинение в хищении – это тяжелая вещь. Оно, так сказать, набрасывает тень на репутацию, гм… репутацию журналиста. Да, безусловно набрасывает.

Веснушкин достал платок и смущенно высморкался. Кедрович удивленно посмотрел на издателя и, делая вид, будто не понимает того, что тот хочет сказать, воскликнул:

– Набрасывает тень? Помилуйте, да ведь эти канальи с грязью готовы смешать конкурента! В особенности в Петербурге: вам только нужно знать этих прохвостов. А здесь в провинции, разве лучше?

– Да, конечно, и здесь есть мошенники… но, все-таки, знаете, обвинение в хищении денег… – начал снова Веснушкин. Однако, Кедрович живо перебил его.

– А вот вспомните Каценельсона, Петр Степанович, – заметил он весело, – ведь этот жулик обвинял вас в утайке денег при постройке здания банка? Помните?

Веснушкин густо покраснел.

– Ну, так Каценельсон известный негодяй. Его все знают в городе!

– О, представьте себе, этот Вусберг еще хуже, уверяю вас! – воспрянув духом, воскликнул Кедрович. – Это такая каналья, которому равного даже в Петербурге не найдете. Ах, мерзавец, мерзавец, ну уж я ему удружу, когда возвращусь назад, о, я его не оставлю в покое!

– А вы заметили, Михаил Львович, – с деланно грустным видом заговорил Шпилькин, – что он вас называет не заведующим редакцией, а простым репортером? Разве вы были в Петербурге репортером?

Кедрович слегка покраснел, но, подавив в себе неприятное чувство, удивленно проговорил:

– Господи, да разве для этих каналий не выгоднее назвать меня репортером? Уж если клеветать, так клеветать во всю. Это так ясно… я не понимаю даже, для чего вы меня об этом спрашиваете?

– По-моему, «Телефон» нужно сейчас же привлечь к суду за такую заметку, – сказал слегка волнуясь Шпилькин. – Тогда, по крайней мере, вся ложь этих каналий, как вы выражаетесь, выяснится.

– Да, да, это верно, – согласился Веснушкин, – именно к суду за клевету. Тогда мы будем спокойнее. А то подумайте, что про нас напишет Каценельсон? Он раздует такую историю, просто ужас! Да и для вашей репутации, Михаил Львович это будет очень невыгодно: вас так полюбили в городе, вас так уважают все читатели – и вдруг такая клевета, да еще неопровергнутая!

Кедрович молча кивнул головой н, задумавшись, ответил:

– Отчего же, я охотно согласен сделать то, что вы предлагаете, Петр Степанович. Я буду даже очень рад притянуть каналью Вусберга к суду. Только мы не будем пока ничего писать об этом в нашей газете; у меня в Петербурге есть свой юрисконсульт Кантаровский, я ему и пошлю доверенность на ведение дела.

Веснушкин с радостью согласился на такое предложение, и Кедрович отправился писать очередной фельетон.

В сквернейшем расположении духа возвратился Михаил Львович домой. Молча пообедав и даже ничего не сообщив о происшедшем сестре, он лег отдохнуть в кабинете и стал обдумывать свое положение, сильно пошатнувшееся в редакции сегодняшним событием.

Часов в пять, когда Кедрович, утомленный грустными и тяжелыми мыслями, наконец уснул, почтальон принес письмо. Проснувшись от звонка, Михаил Львович спросил, какая почта, и получив от горничной письмо с петербургским штемпелем, разорвал конверт и прочел:

«Дорогой Мишка. Ты, наверно, читал на днях сообщение о твоем сотрудничестве в "Набате". Это сообщение меня очень огорчило, так как ты знаешь, что я твой хороший друг. Как я узнал, заметку о тебе пустил Нудельман, который всегда завидовал тебе. Как я слышал, он собирается на-днях пустить более подробную заметку о твоем деле и думает сообщить не только о тех 5 тысячах, что ты прикарманил в марте месяце, но и о твоих "операциях" в С-ом банке, где ты под залог десяти тысяч думал прикрыть какую-то аферу с коносаментами. Плохо складываются для тебя обстоятельства, дорогой друг! Однако, я постараюсь помочь тебе и уговорить Нудельмана не печатать больше о тебе ни одной строчки. Думаю, что это мне вполне удастся. Кстати: не можешь ли ты мне прислать в долг двести рублей? Мне деньги нужны до зарезу, а авансы я перебрал все насколько возможно. Ну, жму твою руку и жду немедленного ответа.

Твой Саша Боксер».

Кедрович прочел письмо, швырнул его на стол и задумался. Одна неприятность за другой! Этот Сашка Боксер, очевидно, сам и поместил заметку о нем, Кедровиче, в «Петербургском Телефоне», а теперь разыгрывает роль благодетеля и думает сорвать двести рублей. Нет сомнения, что это именно Сашка пустил про него такой донос!

Кедрович присел к столу и, не откладывая возникшего в его голове плана, начал составлять ответ своему петербургскому коллеге. Он писал:

«Дорогой Саша! Письмо твое я получил, и на меня пахнуло Петербургом и добрым старым временем, когда мы вместе с тобой кутили на островах. Хорошее было время! Кстати об островах: ты помнишь каскадную артистку Взглядову, с которой ты был так дружен в позапрошлом году? Она сейчас здесь, у нас, и жаловалась мне на тебя. Скажи откровенно, чем ты ее обидел? Или, может быть, действительно не выполнил условий относительно рекламы? Нехорошо, брат. Взглядова грозит, что сообщит в наши петербургские газеты о том, что ты ее обобрал. Как быть, сообщи, не хочешь ли моей помощи за взаимную услугу? Жду ответа.

P.S. Двухсот рублей, к сожалению, у меня нет: здесь, брат, не Петербург, а в банках трудно устроиться. Кстати, о банках: встретил здесь бухгалтера А-го банка, который переведен сюда из Петербурга. Он рассказывал мне под секретом кое-что про тебя. Ах ты, паспарту! И здесь уже успел устроиться? Ну, всего хорошего, дружище, отвечай немедленно.

Твой М. Кедрович».

Написав письмо, Кедрович хитро улыбнулся, запечатал конверт и посмотрел на часы. Было уже половина девятого, а к этому времени Михаил Львович обещал быть у сотрудника «Свежих Известий» Бонич-Курташева, где собиралась сегодня компания местных литераторов, замышлявших издавать в своем городе толстый журнал.

У Бонич-Курташева уже почти все были в сборе, когда явился Кедрович. Находился здесь и литературный критик Безделушин, сотрудничавший в «Свежих Известиях» и известный своим пристрастием к модернизму; был уже и поэт Дубович, носивший прекрасные волосы, но никак не умевший до сих пор напечатать ни одного своего стихотворения в толстом журнале; сидел в углу удовлетворенный собою беллетрист Зусштейн, который был очень плодовит, но которому негде было развернуть свои авторские силы за недостатком в России необходимых изданий. Были, наконец, тут и художники, и фельетонисты, которых пригласили на совещание, если не для непосредственного участия в журнале, то для тех полезных указаний и советов, которые они во всяком случае могли дать. Когда Кедрович вошел в кабинет, среди присутствующих уже шло оживленное совещание и обсуждение программы журнала. Безделушин, мрачно поправляя пенсне, сидел около стола и безапелляционно, не смотря ни на кого, говорил:

– Да, я еще раз утверждаю, господа, что журнал нельзя делать шаблонным. Неужели же вы согласитесь вести художественную часть в духе жалкого академизма? Нет, мы должны влить в него живую струю, струю жизненного крика, тонких переживаний, чутких невидимых струн, – тогда только наше дело разрастется. Вот мое мнение.

– Верно, господа, – горячо подтвердил слова Безделушина художник импрессионист Кончиков. – Побольше невидимых струн, побольше крика в красках, – вот наш девиз! Пусть толпа не поймет, но мы должны быть выше этого соображения.

– Это хорошо, господа, – осторожно заметил Бонич-Курташев, который в качестве инициатора боялся краха возникавшего издания, – но смотреть на дело нужно также и практически. Ведь…

Он не успел договорить, так как на него напали со всех сторон.

– К черту практичность! – воскликнул патетически художник Кончиков, – мы ищем творческих переживаний, а не коммерческих расчетов!