Тушь сотни демонов

— ...он ушёл и не вернулся...

— ...они смеялись надо мной...

— ...я упал и не смог встать...

— ...голод, так голодно...

— ...никто не услышал мой крик...

Каждая фраза была крючком, который цеплялся за его душу и тянул к себе, пытаясь вытащить наружу его собственные, самые потаённые страхи. Он чувствовал, как его разум начинает раскалываться под напором этого хора.

И тогда он вспомнил. Вспомнил то, что пытался забыть. Не чужое, а своё.

二

Ему было семь лет. Дождь. Он прятался в чулане, прижавшись к старому сундуку. Снаружи доносились крики. Голос отца, пьяный и яростный. Голос матери, плачущий и умоляющий. Потом — удар. Глухой, тяжёлый. И тишина.

Он сидел, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Он слышал, как отец ходит по комнате, что-то бормочет. Потом шаги приблизились к чулану. Рука взялась за ручку с другой стороны. Дверь дрогнула.

Он не помнил, что было дальше. Эта память была похоронена глубоко, завалена обломками лет. Но теперь Глиняная Женщина вытащила её на свет. Шёпот подхватил этот страх, этот ужас ребёнка, и раздул его, превратил в огонь, пылавший в его груди.

— Ты боялся, — прошелестели голоса, сливаясь в один. — Ты спрятался. Ты оставил её одну. Ты мог что-то сделать. Кричать. Позвать на помощь. Но ты не сделал ничего. Ты просто сидел и дрожал.

Рин застонал, схватившись за голову. Это было правдой. Он был трусом. Он бросил свою мать. Он позволил страху парализовать себя.

— И она умерла, — настойчиво продолжал Шёпот. — Через неделю. От ран и горя. А ты выжил. Ты всегда выживаешь, пока другие гибнут. Дзэнтаро. Твоя мать. Сколько ещё?

Вина, которую он носил в себе, вина за Дзэнтаро, оказалась лишь верхним слоем. Под ней скрывалась старая, прогнившая рана — вина за мать. Вина, которую он не осознавал, но которая определяла всю его жизнь. Его желание стать очистителем, его стремление защищать — всё это была попытка искупить этот детский грех.

Шёпот разрывал его на части. Голоса звучали уже не снаружи, а изнутри. Они были его собственными мыслями, доведёнными до крайности, обнажёнными и беспощадными.

Он упал на колени. Земляной пол был холодным и влажным.

— Что ты хочешь? — выдохнул он, обращаясь к Глиняной Женщине.

Шёпот стих. Воцарилась звенящая тишина, более страшная, чем гамм голосов. Потом из гладкого овала лица женщины прозвучал один-единственный голос. Голос ребёнка. Его собственный голос, каким он был тогда, в чулане.

— Признай нас, — прошептал ребёнок. — Мы — твоя правда. Мы — твой страх. Мы — твоя вина. Мы — те, кого ты бросил. Прими нас в себя. Стань нами.

Правило четвёртое: коснись крови кайдана. Прими его память.

Но здесь не было крови. Была только глина и шёпот.

Рин поднялся. Его тело дрожало, но в глазах появилась решимость. Он понял. Чтобы пройти, он должен принять не чужую боль, а свою собственную. Ту, что он так тщательно хоронил всю жизнь.

Он подошёл к Глиняной Женщине. Она не двигалась, лишь свет из трещин пульсировал в такт его сердцу. Он протянул руку и коснулся её груди, там, где должно быть сердце.

Глина была тёплой и живой.

И мир рухнул.

三

Его не затопили видения чужих жизней. Его затопила его собственная жизнь. Но не та, что он помнил, а та, что была похоронена в глубинах его памяти.

Он снова был тем семилетним мальчиком в чулане. Он чувствовал запах пыли и старого дерева. Слышал крики за дверью. Чувствовал холодный пот на спине и дрожь в коленях. Он видел, как ручка двери поворачивается, слышал скрип петли. Дверь приоткрылась, и в щели показался глаз отца, налитый кровью. Потом дверь захлопнулась, и шаги удалились.

А потом — тишина. Долгая, давящая тишина. И осознание. Осознание того, что он ничего не сделал. Что он струсил. Что он бросил мать на произвол судьбы.

Он видел последующие дни. Мать, лежащую в постели с перевязанной головой, её потухший взгляд. Её шёпот: «Всё хорошо, Рин. Не бойся». И его собственную беспомощность. Он не мог ничего сделать. Не мог её исцелить. Не мог защитить.

Он видел день её смерти. Тихий, солнечный день. Он сидел у её кровати и держал её руку. Рука была холодной. Он видел, как жизнь уходит из её глаз. И снова — чувство вины. Острое, как нож. Если бы он был смелее, если бы он вмешался, всё могло бы быть иначе.

Воспоминания сменяли друг друга, как в карусели. Каждый его провал, каждая неудача, каждый момент слабости — всё это выплывало на поверхность, раздутое и искажённое Шёпотом. Он видел себя подростком, проигравшим поединок на тренировке. Себя юношей, не сумевшим защитить товарища от насмешек. Себя взрослым, дрожащим от страха перед ритуалом.

Всё это было правдой. Он был трусом. Он был слабым. Он был виноват.

Но в самый разгар этого кошмара, когда его разум был готов рассыпаться в прах, он вспомнил другое. Вспомнил слова Дзэнтаро, сказанные ему много лет назад.

«Страх, Рин, — это не слабость. Это инстинкт. Слабость — это позволить страху управлять тобой. Сила — это признать его и всё равно сделать то, что должно».

И он понял. Глиняная Женщина не хотела его сломать. Она хотела, чтобы он принял себя. Всего себя. И слабого, и сильного. И труса, и того, кто всё равно шёл вперёд, несмотря на свой страх.

Он открыл глаза. Он всё ещё стоял перед Глиняной Женщиной, его рука всё ещё лежала на её груди. Шёпот стих. Голоса умолкли.

— Я боюсь, — сказал Рин, и его голос был твёрдым. — Я всегда боялся. И я виню себя за многое. Но я не позволю этому остановить меня.

Глиняная Женщина медленно склонила голову. Трещины на её теле сомкнулись, и свет угас. Её фигура начала оседать, превращаясь в бесформенную груду глины. Корни-волосы засохли и осыпались.

Зал из костей начал растворяться. Черепа на потолке рассыпались в пыль, стены рушились. Рин стоял посреди этого разрушения, и в его душе впервые за долгое время наступил покой. Не потому, что боль ушла, а потому, что он перестал с ней бороться. Он принял её как часть себя.

Когда зал исчез, он снова оказался на Мосту. Туман рассеялся. Шёпот умолк.

Но что-то изменилось. Узоры на его руках теперь поднимались до плеч. И они были не просто чёрными. В них появились оттенки — тёмно-красные, как запёкшаяся кровь, и серо-голубые, как холодная глина. Они жили своей жизнью, иногда сжимаясь, иногда расширяясь, и он чувствовал их не как нечто чужеродное, а как часть своей кожи, свою новую, уродливую броню.

Он сделал шаг вперёд. Путь был чист. Но он знал, что это ненадолго. Мост готовил ему новые испытания. И он был готов их принять.

Он шёл, и его мысли были ясны. Он не был героем. Он не был спасителем. Он был просто человеком, который нёс свой груз. И этого было достаточно.

Синий свет впереди мерцал, как всегда. Но теперь Рин смотрел на него не с надеждой и не со страхом, а с холодным, почти безразличным любопытством. Что он найдёт в конце? Освобождение? Смерть? Или нечто совершенно иное?

Он не знал. И это его больше не пугало.

四

После зала Глиняной Женщины Мост снова изменился. Он стал уже, тела, его составляющие, спрессовались в плотную, почти однородную массу. Стены по бокам сомкнулись, образовав туннель. Стены эти были живыми — они дышали, и с их поверхности сочилась липкая, прозрачная слизь, пахнущая рыбой и разложением.

Свет здесь был тусклым, исходящим от самих стен — фосфоресцирующее зеленоватое свечение, отбрасывающее длинные, пляшущие тени. Воздух был спёртым, тяжёлым для дыхания.

Рин шёл по этому туннелю, и ему казалось, что он находится внутри гигантского кишечника какого-то чудовищного существа. Мысли его были спокойны, но тело напряжено. Он чувствовал, что приближается к чему-то важному. К очередной ступени.

Вскоре туннель привёл его в круглую пещеру. Свод пещеры был высоким, теряющимся в темноте. В центре стоял водоём — небольшое, круглое озерцо с абсолютно чёрной, неподвижной водой. От воды исходил холод, пробирающий до костей.

На берегу этого озера сидел кайдан.

Это был старик. Его кожа была серой и сухой, как пергамент, и плотно обтягивала кости. Он был абсолютно лысым, а его глаза — молочно-белыми, без зрачков. Он сидел, поджав ноги, и смотрел в чёрную воду. В руках он держал длинный шест, на конце которого висела верёвка с крюком. Крюк был погружён в воду.

Рин остановился на пороге пещеры. Старик не обратил на него никакого внимания. Он просто сидел и смотрел в воду.

— Что ты ловишь? — спросил Рин, нарушая тишину.

Старик медленно повернул к нему своё безжизненное лицо. Его белые глаза казались слепыми, но Рин почувствовал, что тот его видит.

— Тени, — проскрипел старик. Его голос был похож на скрип ржавых ворот. — Я ловлю тени. Свои. Чужие. Все, что уплыли и забылись.

Он снова повернулся к воде. Рин подошёл ближе и заглянул в озеро. Вода была настолько чёрной, что в ней не отражалось ничего — ни свод пещеры, ни он сам, ни старик. Она была похожа на окно в абсолютную пустоту.

— Зачем? — спросил Рин.

— Чтобы помнить, — ответил старик. — Чтобы не потерять. Каждая тень — это часть. Потеряв слишком много, ты перестаёшь быть собой. Становишься пустым местом.

Он дёрнул удочку, и из воды показался крюк. На нём не было ничего. Ни тени, ни рыбы. Просто мокрый, блестящий металл.

— Но они не ловятся, — продолжал старик. — Уплывают всё глубже. И я забываю. Забываю лица. Забываю имена. Забываю, кто я. Остаётся только это. Озеро. Удочка. И пустота внутри.

Рин почувствовал холодный укол страха. Не страха перед стариком, а страха перед тем, что тот описывал. Потерять себя. Стать пустотой. Именно этого он боялся с самого начала. Именно это обещала ему бессмысленность Каменного Существа.

— Ты тоже теряешь их, — сказал старик, не глядя на него. — Я вижу. Ты носишь на себе чужие боли, чужие памяти. Они вытесняют тебя самого. Скоро от тебя ничего не останется. Ты станешь сосудом, наполненным эхом.

Рин посмотрел на свои руки, на узоры, ползущие по коже. Старик был прав. С каждым новым кайданом его собственное «я» становилось всё призрачнее. Воспоминания детства, лицо матери, уроки Дзэнтаро — всё это отдалялось, становилось бледным и неясным. А вот боль Плачущей Вишни, бессмысленность Камня, шёпот Глиняной Женщины — всё это было ярким и осязаемым.

— Как остановить? — спросил он.

Старик покачал головой.

— Нельзя. Река течёт только в одну сторону. Можно лишь попытаться удержать что-то. Хоть что-то. — Он снова закинул удочку в воду. — Но рано или поздно всё уплывает.

Рин подошёл к самой кромке воды. Чёрная гладь была неподвижна, как зеркало из обсидиана. Он смотрел в неё, пытаясь разглядеть своё отражение, но видел лишь тьму.

Правило второе: избегай стоячих вод.

Но он не испытывал желания увидеть своё отражение. Он боялся, что увидит там не себя, а кого-то другого. Или никого.

— Что будет, если я посмотрю? — спросил он.

— Узнаешь, что ты уже потерял, — ответил старик. — И что тебе ещё предстоит потерять.

Рин замер. Он стоял на краю, и его охватывало странное чувство. Не страха, а любопытства. Что он увидит? Своего отца? Мать? Дзэнтаро? Или просто пустоту?

Он сделал шаг назад.

— Нет, — сказал он. — Я не хочу знать.

Старик ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел в воду.

Рин понял, что это и есть испытание. Не в том, чтобы заглянуть в воду, а в том, чтобы противиться этому искушению. Принять, что что-то потеряно навсегда, и продолжать идти, не зная, что ждёт впереди.

Он развернулся и пошёл к выходу из пещеры.

— Они всё равно найдут тебя, — прозвучал у него за спиной голос старика. — Тени. Рано или поздно.

Рин не обернулся. Он вышел из пещеры и снова оказался в туннеле. Холод от озера остался с ним, поселившись глубоко внутри, как предчувствие неизбежного.

Он шёл, и теперь он думал не о том, что приобрёл, а о том, что потерял. И о том, что ему ещё предстояло потерять.

А Синий Свет впереди мерцал, холодный и безразличный, как всегда.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПЛОТЬ, КОТОРАЯ ПОМНИТ

一

Туннель сужался. Слизистые стены пульсировали всё ближе, их зелёное свечение мерцало, как аритмичное сердце. Воздух стал густым и влажным, каждый вдох обжигал лёгкие сладковатым запахом разложения и миндаля. Рин шёл, почти касаясь плечами стен, и чувствовал, как его ноги вязнут в упругой, живой плоти пола. Каждый шаг отзывался глухим чавкающим звуком.

Он нёс с собой холод Озера Теней. Он был внутри него, как осколок льда в груди. Пустота, о которой говорил старик, не казалась теперь такой уж страшной. Она была почти успокаивающей. Конца не было. Было только движение. И Синий Свет.

Узоры на его коже вели себя беспокойно. Они сжимались и расползались, словно реагируя на окружающую среду. Теперь они покрывали не только руки, но и плечи, и начали наползать на грудь и спину. Они были уже не просто чёрными. В них появились новые оттенки: болотный зелёный от стен туннеля, мерцающий синий — отзвук далёкого Ао-Андона, и гнилой жёлтый — цвет страха, который он чувствовал здесь, в самой плоти Моста.

Он шёл, и его собственное тело начало меняться. Не только кожа. Кости. Они стали гибче, словно хрящи. Суставы поворачивались с тихим, влажным хрустом. Он чувствовал, как его скелет медленно перестраивается, приспосабливаясь к неестественным изгибам туннеля. Это не было больно. Это было странно. Как будто он вспоминал, как должно быть устроено его тело, и это знание приходило извне, от самого Моста.

Правило шестое: твоя плоть — глина. Изменения — благословение.

Он больше не сопротивлялся. Он наблюдал. С холодным, почти клиническим интересом. Его рука, покрытая узорами, иногда самопроизвольно сжималась в кулак, и он чувствовал, как мышцы двигаются по-новому, с большей силой, с чужой ловкостью.

Туннель внезапно закончился. Он вывел Рина в огромное пространство, которое было одновременно пещерой и мастерской.

Своды терялись в высоте, и с них свисали бледные, похожие на корни щупальца, пульсирующие слабым светом. В центре зала стояли странные сооружения — не то станки, не то скульптуры, сделанные из костей, жил и застывшей слизи. Повсюду лежали груды бесформенной плоти, костей, органов. Воздух был наполнен звуками — скрипом, хлюпаньем, тихими стонами и настойчивым, ритмичным шуршанием.

И был запах. Резкий, химический, смешанный с запахом крови и озона.

Посреди этого хаоса работал кайдан.

二

Его было трудно разглядеть. Он постоянно двигался, перетекал от одной груды к другой, его форма была непостоянной. Иногда он напоминал высокого тощего человека с неестественно длинными руками. Иногда он приседал, и его тело расплывалось, становясь похожим на огромного паука с множеством конечностей. Иногда он и вовсе сливался с окружающей плотью, и лишь его движение выдавало его присутствие.

Его кожа, если это можно было назвать кожей, была серой и блестящей, как мокрая глина. Она постоянно меняла текстуру — то становилась гладкой, то покрывалась чешуйками, то испещрялась трещинами. На его лице не было черт, только впадины и выступы, которые смещались и перестраивались, словно лицо лепили заново с каждой секундой.

Он был Скульптором.

Рин замер у входа, наблюдая. Скульптор работал над чем-то, что лежало на костяном столе. Это было бесформенное тело, похожее на человеческое, но лишённое чётких контуров. Скульптор водил по нему своими длинными, гибкими пальцами, и под его прикосновением плоть текла, как жидкость. Кости ломались и срастались заново с тихим хрустом. Мышцы переплетались в новые узлы. Иногда Скульптор отрывал кусок от одной из куч и вживлял его в тело на столе. Иногда, наоборот, отщипывал кусок и бросал в общую кучу.

Тело на столе постоянно менялось. То у него отрастали дополнительные конечности, то они втягивались обратно. То появлялся второй рот на груди, то он зарастал. Это был бесконечный, бессмысленный процесс переделки.

Скульптор не обращал на Рина никакого внимания. Он был поглощён своей работой.

Рин сделал шаг вперёд. Его нога ступила на пол, который был покрыт слоем скользкой, студенистой массы. Звук привлёк внимание Скульптора.

Тот остановился и повернул к Рину своё безликое лицо. Впадины, где должны быть глаза, казались бездонными.

— Новый материал, — проскрипел он. Его голос был похож на скрежет камня по стеклу. — Свежий. Гибкий. Полный... потенциала.

Рин почувствовал, как узоры на его коже зашевелились, словно испугавшись. Его собственная плоть отозвалась на слова Скульптора дрожью.

— Что ты делаешь? — спросил Рин.

— Совершенствую, — ответил Скульптор. — Ищу Идеальную Форму. Но она ускользает. Всё не то. Всё не так. — Он жестом указал на тело на столе. — Слишком хрупкое. Слишком статичное. Оно не может адаптироваться. Не может течь.

Он отступил от стола, и тело на нём начало медленно расплываться, превращаясь в бесформенную массу.

— А ты... — Скульптор подошёл ближе к Рину. Его длинные пальцы сцепились в беспокойном движении. — Ты уже меняешься. Чувствую. Ты принял боль. Принял страх. Принял пустоту. Но твоя плоть... она всё ещё сопротивляется. Она цепляется за старую форму. За иллюзию постоянства.

Рин стоял неподвижно. Он чувствовал на себе взгляд без глаз, ощупывающий каждый дюйм его кожи.

— Я не отдам тебе своё тело, — сказал он.

Скульптор издал звук, похожий на сухой смех.

— Ты уже отдал. Ты отдаёшь его с каждым шагом. Этот Мост лепит тебя заново. Я лишь... ускоряю процесс. Показываю тебе, что возможно.

Он внезапно протянул руку и дотронулся до предплечья Рина. Его прикосновение было холодным и влажным.

И Рин почувствовал, как его плоть под пальцами Скульптора ожила. Она потекла. Кости сжались, мышцы перестроились. На его руке, прямо над запястьем, кожа набухла и раскрылась, как бутон. Из разреза показалось что-то блестящее и влажное. Глаз. Совершенно человеческий глаз, с синей радужкой и чёрным зрачком. Он смотрел на Рина с немым ужасом.

Рин отшатнулся, с ужасом глядя на новый орган. Глаз моргнул. Он чувствовал это моргание — странное, щекочущее ощущение под кожей.

— Видишь? — проскрипел Скульптор. — Это не больно. Это... естественно. Твоё тело помнит тысячи форм. Оно хочет меняться. Ты должен просто позволить ему.

Правило шестое: плоть — глина. Сопротивляться — кощунство.

Рин сжал зубы. Он хотел вырвать этот глаз, отрезать его, но знал, что это будет нарушением. И что это бесполезно. Плоть будет меняться, нравится ему то или нет.

— Что ты хочешь? — спросил он, глядя на Скульптора.

— Хочу, чтобы ты понял, — сказал кайдан. — Понял, что твоя нынешняя форма — всего лишь временная оболочка. Хрупкая и несовершенная. Чтобы ты перестал цепляться за неё. Позволь мне показать тебе твой истинный потенциал.

Скульптор сделал шаг назад и широким жестом указал на груды плоти вокруг.

— Всё это — бывшие путники. Те, кто пытался сохранить себя. Они боролись. И проиграли. Их плоть стала сырьём. Ты же... ты можешь стать чем-то большим. Произведением искусства.

Искушение было странным и извращённым. Избавиться от этой хрупкой человеческой оболочки. Стать сильнее. Выносливее. Приспособиться к этому миру раз и навсегда. Перестать быть жертвой и стать... частью пейзажа.

Рин посмотрел на глаз на своей руке. Тот смотрел на него, и в его взгляде был немой вопрос. Что мы будем делать?

— Нет, — тихо сказал Рин. — Я не откажусь от себя.

— Ты уже не тот, кем был, — возразил Скульптор. — Ты носишь в себе десятки чужих жизней. Твоя душа — лоскутное одеяло. Почему ты цепляешься за эту старую плоть? Она — последняя иллюзия.

— Это моя иллюзия, — сказал Рин. — И я буду держаться за неё, пока могу.

Скульптор замер. Его безликая маска казалась разочарованной.

— Очень жаль. Тогда процесс займёт больше времени. И будет... болезненнее.

Он повернулся и снова подошёл к своему столу, словно потеряв к Рину интерес.

Рин понимал, что это не конец испытания. Это была его часть. Он должен был пройти через эту мастерскую, не поддавшись искушению, не позволив Скульптору переделать себя. Но и не сопротивляясь изменениям, которые уже происходили.

Он посмотрел на глаз на руке. Тот смотрел на него. И Рин понял, что должен принять и это. Это было его плотью теперь. Его новой реальностью.

Он сделал шаг вперёд, направляясь к выходу из зала.

三

Проход через мастерскую был пыткой. С каждой секундой его тело менялось без всякого участия Скульптора. Казалось, сама атмосфера этого места проникала в него и перестраивала изнутри.

Кожа на спине загрубела и покрылась мелкими, костяными пластинками. Пальцы на ногах срослись, образовав нечто вроде ласт. Второй глаз на руке не исчез, а, наоборот, стал более выразительным. Теперь Рин видел одновременно два изображения — одно перед собой, а второе — сбоку, под странным углом. Это вызывало головокружение и тошноту.

Но самое страшное происходило внутри. Он чувствовал, как его органы смещаются, меняют форму. Сердце билось неровно, иногда замирая на несколько секунд. Лёгкие сжимались, заставляя его хватать воздух короткими, прерывистыми вздохами.

И голоса... голоса в его голове, которые он принёс с собой, отозвались на эти изменения. Они стали громче, настойчивее. Они спорили друг с другом, требовали контроля над его телом.

«Позволь мне взять правую руку», — шептала боль Плачущей Вишни. «Я знаю, как заставить её двигаться изящно».

«Нет, я!» — кричал страх из чулана. «Я сделаю её сильной! Я смогу защитить!»

«Бессмысленно», — монотонно твердил голос Каменного Существа. «Всё равно всё распадётся».

Рин шёл, стиснув зубы, пытаясь сохранить хоть крупицу своего «я» в этом хаосе. Он повторял своё имя. Вспоминал лицо матери. Запах дождя в Амэ-но-куни. Всё, что ещё связывало его с человечностью.

Скульптор наблюдал за ним со своего стола. Безликая маска была повёрнута в его сторону.

— Борьба бесполезна, — донёсся его скрипучий голос. — Чем сильнее ты сопротивляешься, тем больше ломаешь себя. Прими поток. Стань потоком.

Рин не отвечал. Он сосредоточился на движении. Один шаг. Другой. Его ноги, частично перепончатые, с трудом отлипали от пола. Он чувствовал, как кости в них гнутся, приспосабливаясь к новой походке.

Он прошёл уже больше половины зала, когда его левая рука вдруг самостоятельно дёрнулась и схватила кусок плоти с ближайшей кучи. Рука поднесла его ко рту.

— Нет! — крикнул Рин, пытаясь отбросить отвратительный кусок.

Но его рука не слушалась. Она была под контролем кого-то другого. Какого-то древнего инстинкта голода, который он принёс с собой от одного из кайданов.

«Съешь,» — настойчиво шептали голоса. «Стань сильнее. Стань одним из нас».

Он с силой ударил левой рукой о костяной станок. Боль пронзила его, но контроль вернулся. Кусок плоти упал на пол. Его рука онемела.

— Интересно, — прокомментировал Скульптор. — Конфликт. Но он скоро разрешится. Одна воля должна победить. Или... слиться.

Рин дошёл до выхода из зала. Это была ещё одна арка, ведущая в тёмный туннель. Он остановился на пороге, переводя дыхание. Его тело было чужим. Он смотрел на него и не узнавал. Рука с глазом, спина с броней, ноги-ласты. Он становился монстром.

Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на мастерскую Скульптора.

Тот стоял у своего стола и лепил что-то из глины. Но теперь Рин разглядел, что это была не глина. Это была плоть. Его собственная плоть. Точная копия его тела, какой она была до входа в этот зал. Человеческая. Хрупкая.