Ельник: невеста солнца

1. Куда уходят нефилимы

Мара стояла перед прочно закрытым деревянными ставнями окном, как будто глядела на улицу, не видя перед собой ничего кроме полумрака комнаты. Там наверняка уже вовсю трещал сумеречный лес, ночной ветер омывал колыхающиеся травы. Замок, повешенный на ставни, насмешливо глядел на нее скважиной. Такая же скважина, черная, пустая, находилась в двери. На самой двери виднелись свежие тоненькие борозды, толстые вверху и сужающиеся к низу. Из-под ногтей Мара выковыривала занозы, до крови впивающиеся в нежную кожу пальцев. Боли она не ощущала, вернее, уж точно не телесную, но в горле свербило от постоянного крика, а ком поперек глотки мешал ей дышать.

Черная комната. Не оставили ни свечи, ни подсвечника. Из нижней щели дверного проема поблескивал вздрагивающий теплый свет. Внизу едва слышно потчевали диковинных гостей: Миркула, Хатифу, прислугу и, конечно же, Алую стражу, которая ни в каких угощениях не нуждалась. И хоть они находились внизу и весьма скромно ужинали, Мара могла отчетливо представить эту картину. Как недавно улыбчивый и услужливый советник Хар Шалая мрачно ест ненавистную северную еду, как Хатифа, жена южного князя, прячет глаза, устремляя взгляд в миску; как их стол обступила Алая стража, и как смиренно им прислуживает хозяин постоялого двора.

Она нащупала свое отекшее, мокрое лицо, захотела разрыдаться, но не нашла ни слезинки, как будто в ее теле закончилась вода. Перед глазами неизменно плыл образ Дауда, вернее, его истерзанное тело, голова и замерший взгляд, устремленный на нее. На боках, плечах, бедрах, руках, шее горели отвратительными ожогами касания рук Миркула, который тащил ее до повозки. Голова словно наполнена чем-то мягким и болезненным: то странный отвар, который ей вливали в глотку, пока везли сюда. Горьковатый, черный, пахучий, он заставил ее сознание растаять, как ледышку, прогретую весенним солнцем. Путь длиной в двенадцать часов она едва ощутила. Помнила лишь редкие вспышки истеричного крика. Запястья болели, видимо, она сопротивлялась и пыталась вырваться. На костяшках правой руки Мара нащупала свежие коросточки. Неужели дралась?

– Побудь пока тут. Я поднимусь к тебе скоро, принесу поесть и попить. И давай без твоих чудес, ладно?

Так сказал ей Миркул, когда Алая стража протащила ее на второй этаж этого дома. Мара закрыла глаза, припоминая лица людей: всех гостей разом вывели, а наверх ее провожал скорбный взгляд рыжего с проседью крепкого старика. За ним ютилась черноволосая девчонка с длинной косичкой, с любопытством и опаской глядящая на гостью-пленницу.

Мара открыла глаза. Все та же беспроглядная темнота, к которой зрение отчего-то никак не могло привыкнуть. Быть может, все еще последствия того дерьмового отвара? Она нащупала замок на ставнях, он звучно брякнул в петле. Кончиками израненных пальцев она прощупала узкий подоконник, наткнулась на глиняный горшок, в котором стояли уже давно высохшие цветы. Прошлогодние жарки тут же осыпались от ее легкого касания, тоненькие лепестки с шуршанием упали на подоконник.

Мара продолжила двигаться наощупь, снова оказалась у двери. Села на корточки, припала к полу щекой, заглянула в светящуюся щель, но она оказалась слишком узкой, чтобы увидеть что-нибудь кроме кусочка дощатых половиц.

Неприятно кольнуло лоб. Не поднимаясь с пола, Мара пощупала его, к удивлению обнаружив уже затянувшуюся небольшую ссадину. Пробороздив ладонями дверь и выпрямившись, Мара нашла полосы, оставленные ее ногтями и тут же припомнила, как она загнанной в ящик птицей билась всем телом и головой и истошно вопила громче и страшнее, чем лыхонь посреди безлунной ночи.

Зачем же они убили его, ну зачем?

На четвереньках она подползла к силуэту кровати и села на пол рядом с ней, упираясь лопатками в ее деревянную высокую ножку. Уткнувшись лицом в руки и поджав колени, Мара снова разрыдалась, но на этот раз не кричаще, а тихо, как будто эти слезы были ее тайной.

– Дауд, Дауд, Дауд, – бормотали ее губы. – Оживи. Забери меня домой, Дауд. Я хочу домой.

Тоска, охватившая ее в это мгновенье, сделала ее тельце маленьким; мельче, чем муравьишка, меньше, чем пылинка в молодом маковом цветке. Ей хотелось к Дауду и к маме, к уставшей, но старательной в своей ласковости и назидательности; хотелось в свой дворец, в свой сад, в свой ельник. Все в этой комнате пахло иначе, звучало иначе, жило иначе. И она здесь была иная, чужая, одинокая, беспомощная.

Беспомощность и жалкость терзали ее глотку и тяжелыми медленными всхлипами вырывались наружу. Насыщаясь страданием, Мара не услышала шагов, бодро взбирающихся по лестнице, но зато услышала, как в замочную скважину входит ключ.

Задолго до того, как дверь успела распахнуться и на пороге показался Миркул, Мара уже была там. Он предстал перед ней в уже другом, более легком темно-желтом кафтане, в руках держал поднос с миской похлебки, краюшкой теплого черного хлеба и молока, пахнущего медом. Все это мелькнуло перед взором Мары лишь на секунду, потому как с собачьим рыком и оголтелым отчаянием она бросилась на его грудь.

Миркул выронил поднос, разбилась миска и кружка, на хлеб он случайно наступил узорчатым башмаком. Она сжала пальцы на его шее, воображая, как под их натиском сломается то, что находится в его горле, сломается и заставит его упасть замертво. Из ее перекошенного рта вырывались дикие слова, значения которым она не знала. Они лились бесконечным резким потоком, подобным пляске теней в ельнике, освещенном факелом.

– Я убью тебя! – сквозь этот словесный ливень раздался ее хриплый гортанный рык. – Я устрою тебе такую смерть, от которой содрогнется сама Азорка! Я… я…

Он взял ее за глотку, как котенка и одной рукой отодвинул от себя. Мара забрыкалась, задергалась, захрипела, попыталась протянуть к нему ладони с неестественно изогнутыми пальцами, напоминающими тонкие березовые ветки, голые и осенние. Миркул стократно сильнее ее. У него достаточно мощи, чтобы оторвать ее от пола и держать на весу за горло, как охотник добычу, но Маре повезло оказаться достаточно рослой, чтобы не болтаться в его хватке, а стоять на носочках. Но даже это беспомощное и жалкое положение не убавило ярости, охватившей все ее существо: она смотрела в его черные глаза с ненавистью, презрением, отвращением, а хрип из ее рта продолжал вырываться проклятиями:

– Ты убил моего Дауда… убил…

– Да, – совершенно спокойно и как будто по-издевательски весело ответил Миркул, словно речь шла о случайно разбитом кувшине, а не о ее возлюбленном, – он мертв. Тебе нужно принять это.

То, что внутри нее давно треснуло, наконец-то разбилось, осыпалось осколками и изранило плоть незаживающими кровоточащими порезами. Обессиленные пустые руки упали, ноги подкосились, и она бы повисла в хватке Миркула, если бы он не отпустил ее горло и аккуратно не подхватил ее резко ослабевшее тело. Наконец Мара заметила, что все это время за его спиной стояло два Алых стражника, безоружных, но напряженных.

Милостивая Всежива, да был ли у нее хоть один шанс исполнить хотя бы крошку из всех проклятий, какими она осыпала советника?

Он усадил ее на постель, твердую, холодную, безупречно ровно заправленную серым шерстяным покрывалом. Оно укололо ей ладони. Сам Миркул присел на край постели, достаточно отдаленно, чтобы не касаться Мары даже коленями, даже краешком кафтана. Она уставилась на свои ноги, тускло освещенные лампадами, которые держала Алая стража в дверном проеме. Толку-то от этих ног, если она не может на них сбежать.

– Он мертв, – повторил Миркул все так же спокойно. – Он не придет за тобой, никто вообще за тобой не придет. Да, ты у нас пленница, но ты сама выбрала себе такую роль. Постарайся привыкнуть к этой жизни, и ты быстрее ощутишь ее красоту. Я не собираюсь, не дай Розд, как-то вредить тебе. Никто не будет тебя бить или принуждать к чему-то, ты остаешься на роли княгини, на почетном месте любимой жены. И чем быстрее ты прекратишь свое сопротивление, тем скорее почувствуешь блага Крайнего Юга.

– Я хочу домой.

– Твой дом – Хрисош. Не Еловая крепость. И мы едем домой. Наконец-то у тебя возможность насладиться пейзажами пустыни и посмотреть разные крепости. Мы будем много где останавливаться. Не этого ли ты хотела всю жизнь?

– Нет.

– Разве? А как же все эти книжки в твоей комнате? Сказки Крайнего Юга. Твои рисунки причудливых животных, каких ты видела только на страницах. В Хрисош ты увидишь попугаев, павлинов, крокодилов, а ездовых ящеров – уже через пару дней.

– Это были просто фантазии. Я никогда не хотела навсегда покидать ельник. Мой дом… – она проглотила последние слова вместе со слезами.

– Нет, он не дом. Подумай, ты всегда стремилась вырваться за стены крепости. Не от того ли ты назвала своего стража в честь героя старой южной сказки? Дауд – разбойник, убивший злую царевну.

Дауд и был ее домом – это Мара поняла отчетливо и окончательно. Миркул неторопливо подошел к двери и подобрал с пола оброненный ключ, мокрый от пролитого молока и похлебки.

– Приберитесь тут и занесите девушке такую же еду, – Миркул говорил с кем-то, кто стоял там, за стеной комнаты. – Солдаты проконтролируют, чтобы она не буянила на этот раз. И, Мара, – Миркул обернулся напоследок, – тебе лучше поесть. Понимаю, кусок в горло не лезет, но если ты начнешь голодать, нам придется снова опоить тебя пустынником и насильно накормить. Я этого не хочу, а ты уж точно.

Она убьет его, непременно убьет. Не сегодня, не завтра, но точно сделает это, обязательно напомнив, как по его приказу истерзали Дауда; она сделает с ним то, что сделал с ней он, но постарается совершить это стократно больнее.

Так думала Мара, глядя, как худощавая девушка, согнувшись, вытирала половицы черной от времени тряпкой. Ее неаккуратные растрепанные косы явно сплетены наспех, потому как в столь позднее время она уже должна спать. Локоны касались пола, и она нервными быстрыми движениями убирала их себе за спину раз за разом. Девушке на вид было около четырнадцати, но хмурый взгляд исподлобья и огрубевшие от работы кисти рук свидетельствовали о тяжелой взрослой доле, какой она жила.

– А вы правда княжна?

Ее шепот почти неразличим в тишине. Мара встрепенулась, подняла на нее уставшие покрасневшие глаза. Девушка не глядела на нее, а терла уже чистый пол, как будто на нем были какие-то неотмываемые пятна.

– Да.

– Куда же вы… куда же вас…

Не найдя ответа, Мара бессильно пожала плечами. Конечно же, девчонка не видела этого жеста, но слышала шелест ее платья.

– И как же мы без вас? – наконец она подняла голову, положила мокрые и грязные руки себе на колени. – На севере всегда должна оставаться правительница ельника. Иначе быть беде. Лес иссякнет.

Вон оно что. Суеверные простые люди верили, что каждая правительница Еловой крепости поддерживает на севере лес. Как и верили, что князь Руяна велит рыбе плыть к берегам, Подземный – растит металлы и драгоценные камни, а Горный – просит богов на своих вершинах быть добрее в новый сезон. Только Мара знала юного Кира, который во всем полагается на советников; видела доброго и простого Илая, избранного и несостоявшегося жениха; слишком близко знакома с Вагором, который уж точно никогда не прикасался к божествам.

– Не бойся. С лесом не станется ничего.

– А с вами?

Шустрая девчонка подслушала каждый звук, сказанный Миркулом на неровно сказанном северном диалекте.

– Живой мне будет хуже, чем мертвой, – Мара произнесла это, и ее тут же осенило. – Тот мужчина велел тебе принести мне еды. Не найдется ли для меня толстого ломтя говядины пожестче?

– Найдется. Отчего же вам похлебка не понравилась, вы же ее даже не пробовали?

– Мы ехали больше двенадцати часов, долгий путь. Я проголодалась.

– Хорошо. Передам маменьке, печь у нас разогретая, запечем и подадим с капусткой и свеклой.

– Да. И главное побольше кусок, посочнее.

Девушка прибрала тряпку в ведро и вышла наружу. Алые стражники заперли за ней дверь на ключ, хрустко повернув его в замочной скважине.

Мара упала на бок, чувствуя щекой колкость покрывала. В сундуке напротив лежали какие-то платья, которые ей любезно подарила Хатифа. В одно из них, цветастое, теплое, расшитое серебром, ее одели прямо в повозке. Высокий белый ворот этого платья доходил до самой челюсти и впивался в кожу. Пуговицы узко стягивали ей грудную клетку, поэтому Мара, лежа на боку, нехотя расстегнула несколько из них. Легче дышать не стало, но ей этого и не хотелось. Плотно сжав глаза до болезненного ощущения, она обняла себя за плечи и невольно стала раскачиваться взад-вперед.

Далеко-далеко была ее мама, а еще дальше был Дауд. Где же он теперь? Куда уходят нефилимы, когда умирают?

– Отведи меня домой, Дауд, – бормотала она, продолжая раскачиваться. – Не хочу я ни на какой юг. Не хочу быть ничьей женой. Смерть лучше, чем такая жизнь.

Постепенно до нее дополз запах тушеной говядины. И хоть желудок Мары пуст, она не испытала голода от этого аромата, напротив, ком тошноты продвинулся еще выше по горлу. Скоро она услышала, как легкие ножки поднимаются по ступенькам, и как в замочной скважине снова поворачивается ключ.

– Мясо готово, госпожа.

– Поставь на стол. Спасибо.

Мара не открывала глаз. В черноте перед собой она видела Дауда, живого и целого. Он стоял в своем камзоле, заведя руки за спину, привычно равнодушно глядел на нее, молчаливый, ледяной и такой близкий. И лишь когда служанка покинула комнату, а Алая стража снова заперла дверь по ту сторону стен, Мара распахнула веки и подскочила с кровати к столу.

Мясо в тарелке ее не интересовало нисколько. С нетерпением и ужасающим трепетом княжна ощупала поднос, найдя ложку. Нет, нет, они не могли положить ей одну только ложку! Такое мясо естся руками, и… Ее ладони тряслись, покрываясь ледяным потом. Деревянная шершавая ручка оказалась в смертельной хватке ее крючковатых пальцев. Нож. Да, они положили нож, конечно же, иначе как она бы ела это жесткое мясо.

Схватив его и поднеся к лицу, Мара кончиком пальца ощупала лезвие. Ребристое и туповатое, но лучше, чем ничего. Не будь тут ножа, пришлось бы воспользоваться ложкой (боги будут смеяться) или, того хуже, нашуметь и разбить глиняный горшок до острого осколка. Все, о чем только могла мечтать Мара, теперь было в ее руках. Трепет, поселившийся в ее груди, колол изнутри неожиданным страхом или, вернее, даже ужасом.

Мара расстегнула еще несколько пуговиц и торопливо сняла с себя платье. Оказывается, комната плохо отапливалась, и ее бледная кожа тут же покрылась мурашками. Дрожа и дергаясь от страха и холода, обнаженная Мара села на постель и до скрежета в костяшках сжала нож.

Теперь она узнает, куда уходят нефилимы, потому что отправится следом за ним. Это согревало. Княжна резко замахнулась, не оставляя себе ни единого шанса на раздумья.

2. Плата

Мара ехала бок о бок с Миркулом. Если ранее он не смел даже случайно касаться ее одежды, то теперь он все время был рядом. Спал, ел, сидел в близости, к которой Мара скоро привыкла. Бесконечная усталость делала ее равнодушной к любым проявлениям советника.

Это он нашел ее на кровати обескровленную и окоченевшую. В панике схватил ее за лицо, приоткрыл веки и с ужасом, подтверждающим очевидное, отшатнулся. Шерстяное колючее покрывало мокрое и холодное. Рука Мары когда-то была вспорота глубоко, решительно, от запястья и до самой подмышки, но сейчас на месте раны оставался только глубокий красноватый шрам, уже плотно затянувшийся. Нож лежал на дощатом полу, в его тупых зубьях, если ковырнуть, можно найти остатки кожи.

Тогда Миркул сел на постель рядом, не боясь испачкать дорожную одежду и трясущимися руками выдрал себе клок волос из головы, а потом из бороды. Не найдя себе места, он снова проверил Мару, приложив пальцы к ее шее.

– Он убьет меня, – раздался его голос. – Показательно казнит.

Тут же он обернулся на дверь, которую, благо, он додумался прикрыть за собой, едва-едва различив в полумраке ее лежащий силуэт. Приложив палец к губам он, наверное, испугался, что Алые стражники его услышат. Приказ у них однозначен, и если Миркул не доставит Мару живой и здоровой в Хрисош, то они могут расквитаться с ним на месте.

– Зачем же ты так поступила, девочка, – его голос задрожал еще сильнее. Он сел на колени рядом с кроватью и провел рукой по ее бледной щеке.

Жар от его касания обжег кожу.

Мара очутилась в черной пустоте, ужасающе ледяной, гулкой, но при этом беззвучной. Она поискала глазами Дауда, но вокруг не было ничего. Тогда она поднесла к лицу руки, чтобы посмотреть на свои ладони. Они полупрозрачные, текучие, как ручьи. Попыталась ощупать себя, но тело мягко проваливалось от ее касаний, ощущаясь, как холодная вода подо льдом. На этом моменте ей положено было испугаться своего состояния, но Мара испытала лишь огорчение от того, что здесь не было его, мертвого любимого стража.

И тогда она испытала окутывающий разум голод. Она снова обвела пустое пространство взглядом, но вокруг по-прежнему ничего. Пребывая здесь в совершенном одиночестве, мучимая жаждой пищи, она опять поднесла руки к лицу, но все ближе, ближе и ближе, пока указательный палец не оказался у нее во рту. Мара сдавила челюсть. Палец хрустнул. Не ощущая ни боли, ни вкуса, Мара стала пожирать свою ладонь.

Так пришло насыщение. И только тогда, когда ее руки не было по локоть, Мара расслышала омерзительный южный диалект и без усилий опознала голос Миркула, все более отчетливо рычащий в пустоте.

Миркула обдало ледяным ужасом, от которого он мгновенно откинулся на спину и попятился назад, пока не уперся спиной в сундук с одеждой. Мара, только что мертвая, холодная, неподвижная, распахнула глаза и уставилась на него пронзительным серым взглядом.

– Розд милостивый… Розд спаси…

Он трясся, не в силах оторвать глаз от ее бледного лица. Мара перевалилась с бока на спину и хрипло вдохнула в себя воздух. Положила руку себе на грудь, обнаружив, что кожа у нее голая и ледяная, неожиданно остро торчат худые ребра. Второй рукой она провела по ним, пытаясь осознать свое тело. Слишком худой впалый живот, даже торчат тазобедренные кости, прямо как у сестры. Ямки у ключиц глубокие, можно залить туда воды и запустить рыбок. Подняв вверх руки, она посмотрела на тонкие крючковатые пальцы, бледные ногти, узкие запястья, окончательно поняв, что тело истощено. На руке ярко-огненной полосой проходила борозда шрама, еще болезненного, но прочно зажившего.

– М… Марена? – Миркул встал над ней, тут же стянул с себя верхний халат и укрыл ее тело. Она, даже не смутившись наготы, хмуро смотрела на его испуганное, нависающее над ней лицо. Он говорил на северном, видимо, боялся, что Мара может его не понять, будучи такой ослабленной и неожиданно живой. – Ты… ты… ты была мертва?

Она приподнялась на локтях, затем медленно села. Халат сполз с нее, и Миркул опять накинул его на нее, прикрывая грудь и нарочито отводя голову. Мара ощупала свою шею и челюсть, окончательно удостоверившись в двух вещах: во-первых, она жива; во-вторых, ее тело и впрямь истощилось.

– Сколько прошло времени? Сколько я тут?

– Сейчас утро. Ночь… прошла ночь.

Миркул, кажется, начал понемногу приходить в себя, потому что в его взгляд вернулась привычная смешливая невозмутимость и уверенность умудренного мужчины. Хорош, советник. Нечеловечески хорош – не зря заслужил себе место при князе.

Мара размяла плечи непослушными пальцами. Тело затекло, и любые касания к нему ощущались непривычно. Неосторожный взгляд ее скользнул по ножу, лежащему на половицах. Миркул понял ее, и, резко согнувшись, поднял его, прежде, чем девушка успеет сделать это первой. Мара дернулась от его быстрых движений и разочарованно выругалась про себя. Возможность приобрести сколько-нибудь веское оружие безвозвратно упущена.

– И часто ты проделываешь подобное? – Миркул отошел к двери, держа нож за спиной. – Умираешь, а потом воскресаешь?

Она поджала и без того узкие, бледные губы, задумавшись. Какой ответ дать Миркулу?

– Это дар Всеживы для меня.

– Врешь, – он, приоткрыв дверь, просунул в проем руку с ножом, передавая его Алому стражнику, а потом так же поспешно закрыл ее за собой. – Ты плохо врешь. Я уже вижу, что ты удивлена этому не меньше, чем я.

“Козел драный”, – мысленно выругалась Мара. Наконец она почувствовала сползающий с плеч халат и поежилась, придерживая его на себе. В этот же момент в дверь звонко постучали, и не успел Миркул открыть дверь, как постучали опять. Когда же он приоткрыл ее, на него посыпался поток шустрой южной речи; говорил мальчишка, один из прислужников Миркула. Слова беглые, резкие, даже гавкающие, но Мара попыталась сосредоточиться, чтобы уловить хоть какой-нибудь смысл.

– Засекли-погоня-уходить-скоро, – тараторил юноша, – сейчас-вернут-враждебно.

Мара подскочила, ей очень захотелось схватить этого парня за плечи, отчаянно тряхнуть его так, чтобы слова начали вываливаться более понятным образом, но Миркул полностью загородил собой дверной проем.

– Собирайся, уезжаем, – проговорил он на северном, а затем обратился уже на южном обратно к парню, – Хатифу сюда.

– Что он сказал? – Мара бросила слова ему в лицо, и Миркул попытался аккуратно отодвинуть ее от себя. Но она, держа его халат у себя на плечах, настойчиво рвалась к двери, – говори, или я… или я…

– Хатифа поможет тебе одеться. Мы уезжаем немедленно.

Ясно. Мама, княгиня Рагнеда отправила солдат на ее поиски, и они точно скоро будут тут. Мара обвела комнату беглым взглядом, чтобы понять, как она может задержать сборы, но Миркул, сильно схватив ее за предплечья, развернул на себя.

– Мне больно! – она попыталась освободиться от хватки, но не смогла. Советник вцепился в нее, как паук, и в это же мгновение в комнату ввалилась Хатифа и еще одна служанка. Они выругались на южном о чем-то, что касалось ее неподобающего вида, и Миркул так же коротко ответил им что-то, что утверждало его непричастность к внешнему виду Мары.

– Не пытайся даже думать о том, чтобы как-то помешать нашим планам, – процедил он сквозь зубы. – Ты достаточно показала свой нрав, но я не показал тебе весь свой, и он тебе не понравится.

Как бы он не угрожал, Миркул не способен напугать ее.

– Иша ра! – вскрикнула Хатифа, указывая на пропитанное кровью одеяло, а она как раз хотела бросить темно-синее с серебряным бисером платье на кровать. Миркул снова ответил что-то вроде “нет времени, быстрей”, а затем покинул комнату. Мара было посчитала, что это отличный момент начать сопротивляться сборам, но вместо Миркула в комнату вошло два Алых стража.

Хатифа скинула с Мары халат и попыталась приподнять ее руки, чтобы продеть их в широкие рукава, но Мара отпрянула и звонким шлепком ударила Хатифу по ладони. Женщина нахмурилась.

– Я не поеду.

– Цык, – странный звук, похожий на недовольство и на властный приказ одновременно, сорвался с губ Хатифы. Алые стражники обхватили ее болезненно тонкие запястья и подняли так, что теперь женщина могла одеть княжну. Мара вскрикнула и попыталась укусить ее за руку, когда та стала застегивать пуговицы на груди, но Хатифа не только увернулась от ее движения, но еще и смешливо поддела пальцем ее подбородок.

– Сука, – зарычала Мара.

– Юным девушкам не пристало так выражаться, – раздался голос Миркула из-за двери, но громко, так, словно он вовсе был в помещении.

– Не тявкай! – крикнула она еще громче.

Хатифа сообщила Миркулу, что Мара одета. Он вернулся в комнату уже в перчатках и высоких кожаных рыжих сапогах по ноге, на поясе его прочно крепилась небольшая сума. Оглядев Мару, он удовлетворенно кивнул, но Алые стражники все еще держали ее за запястья.

– Связать-руки-ноги, – южный диалект опять спутал ее сознание, и она даже напряглась всем телом, чтобы понимать значение сказанного. – Отдельно-я-с-ней.

Ее тут же согнули вниз головой, и она вскрикнула. Один Алый стражник держал ее руки, а затем и ноги, пока второй связывал их. В конце Миркул взял ее за челюсть и больно надавил, отчего у нее даже свело мышцы и она открыла рот. Туда ей запихали шмоток ткани, а затем плотно перевязали рот обрывком веревки.

В таком состоянии Миркул, без усилий закинув Мару на плечо, спустил ее вниз. Все, что она могла делать – это смотреть по сторонам, но советник предусмотрительно расчистил путь, и ни на втором, ни на первом этаже, и даже во дворе не было лиц, с которыми она не была бы несчастливо знакома. Все, кто ее окружал, были гребаными южанами, сопровождающими ее похищение. Видимо, владельца постоялого двора и прочих слуг заблаговременно попросили удалиться в их комнаты, пока гости не покинут дом.

Он закинул ее на седло, а сам сел рядом. Мара поняла: ехать они вдвоем будут отдельно и явно не по основной дороге, а повозка, в которой она провела предыдущие двенадцать часов, станет приманкой для солдат из Еловой крепости. Но ни закричать, ни сбежать она не могла: бессильным мешком Мара болталась в седле, которое, к тому же, болезненно передавливало ей живот. Ее подвязали веревками, какими обычно привязывают спереди к седлу плащи от дождя, и при движении они впивались ей в поясницу.