Горизонтальная война. Снимая маски

Глава 6

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я плохо помнила саму поездку на кладбище и все процедуры оформления. В голове смешались цифры, договоры, обязательства и прочее, и прочее. Лиза всё время была рядом, я не отпускала дочь ни на шаг. Никита помогал чем мог, и старался облегчить боль потери нам обеим.

Первая, из бесчисленного множества, стычка с мамой произошла прямо на кладбище. Когда гроб опустили в промёрзшую дыру в земле, она прошла мимо, шипя:

– С этого момента ты больше не имеешь отношения к семейным капиталам. Открытый отцом счёт на твоё имя я заблокировала. До оглашения завещания ты не будешь иметь доступа к деньгам.

– Я давно сама зарабатываю, мама, – я смотрела вперёд, не желая встречаться с ней взглядом.

Передёрнув плечом, она быстрым шагом дошла до могилы, и не глядя бросила ком земли. Лиза дёрнулась к матери, но я остановила её лёгким сжатием плеча:

– Не сейчас, девочка моя. Мы встретимся с бабушкой позже.

– Но, мам. – Синие глаза дочки потемнели от слёз. – Я хочу к бабушке.

– Лиза, давай после похорон поговорим, хорошо?

– Ладно, – буркнула недовольно дочь, складывая на груди руки.

Только бунта мне не хватало. Я содрогнулась, наблюдая за довольной ухмылкой Глеба, что стоял по другую сторону могилы. Борис молча сверлил меня тяжёлым взглядом, изредка покусывая кончик ментоловой сигареты, вонь которой чувствовалась даже здесь.

Какая наглость, прийти на похороны человека, которого сами и убили. Мама подошла к близнецам и о чём-то разговорилась. Её взгляд то и дело скользил по мне и Лизе. И если в мою сторону она смотрела с ненавистью, то на Лизу с болью.

– Мел… Мелания, твоя очередь, – шепнул Никита, вырывая меня из раздумий.

Сжав ручку Лизы, я потянула её за собой, чтобы зря не тратить время. На краю могилы дочь немного замешкалась, но всё же набрала в руки холодной земли и несколько неуклюже бросила в яму.

Когда церемония подошла к концу, я поспешила назад, в тепло машины. Никита сел за руль, а Лиза ещё долго дула губы, смотря в окно. Поминки были организованы в ресторане, в центре. Нужно только потерпеть. Совсем немного. Когда машина выруливала на проспект, нас подрезал джип Домогаровых.

– Сволочь, – прошипел Никита, которому пришлось приложить массу усилий, чтобы не улететь в кювет.

Зал ресторана был украшен очень богато. Такое ощущение, что мама не горевала, а праздновала. Мерзкое такое ощущение. Столы ломились от еды и алкоголя, звучала классическая музыка в исполнении квартета. Ампельные растения свисали с потолка зала, тянули гибкие стебли к головам гостей. От сотен маленьких цветов разного окраса тянулся лёгкий аромат, кружащий голову после стылой улицы.

Нас с дочкой усадили за один стол с мамой и Домогаровыми, Никиту отправили подальше к выходу. Когда я возмутилась подобной рассадке, мама сухо ответила:

– Здесь сидят только члены семьи.

– Позволь узнать, – сжала я пальцы, – кто в этом случае нам Домогаровы?!

– Глеб твой будущий муж. Лизонька, детка, садись поближе ко мне.

– Через мой труп.

– Не закатывай истерики, Мелания. – Она и бровью не повела. – Мы на поминках, имей уважение.

– Это поминки?! Да здесь только фанфар не хватает! Ты будто празднуешь смерть отца!

Передёрнув плечом, мама отвернулась, что-то говоря внимательно слушающей Лизе. Задохнувшись от возмущения, я, не глядя на уже пьющего Глеба и как всегда равнодушного Бориса, встала, чтобы пойти к Никите.

– Не смей уходить, – не сдержала яда мать.

– Я иду к своей семье. Лиза ты останешься здесь или пойдёшь со мной?

– Она посидит с нами, правда, Лиза? – вкрадчиво спросил Глеб, привлекая дочь к себе. – Такая красивая девочка, твой папа, наверное, очень красивый и хороший человек?..

– Мой папа умер, – просто ответила она, поворачиваясь к бабушке.

Глаза Домогарова медленно налились красным. Повернув ко мне лицо, он приподнял бровь и откинул волосы назад:

– Умер, значит?

– Умер, – сделала я ударение и усмехнулась. – Погиб, защищая родину.

– Как печально, – протянул Глеб.

– Наоборот, – осклабилась я. – Он герой. В отличие от некоторых. Прошу меня извинить.

Как во сне я дошла до стола Никиты, за которым собрались какие-то незнакомцы. Сев на пустой стул, откинула голову и вздохнула.

– Поскорей бы домой попасть. Завтра на работу, разгребать оставленные отцом проблемы.

– Проблемы? – удивился Ник, наливая мне вина. Сам же он довольствовался соком.

– Неважно. Это всё рабочие моменты, которые не касаются наших отношений. Надо как-то Лизу оттуда забрать.

Гости за нашим столом усиленно делали вид, что им наша беседа не интересна. Устав, от постоянных подглядываний, я вышла на улицу подышать воздухом.

Сквозь мутно-серое небо с трудом пробирались лучи по-весенне холодного солнца. Голые скелеты деревьев расстилали свои покорёженные морозом ветви над подтаявшими аллеями. В воскресенье город практически вымирал. Кому охота выходить на улицу в небольшой плюс, когда сосульки грозят упасть на голову, или грязно-коричневая каша готова оказаться на твоей одежде, если какой-нибудь неосторожный водитель увеличит скорость? Кутаясь в шарф, я смотрела на одиноких прохожих натянувших шапки с шарфами по самые глаза, и думала над тем, что делать с Лизой и компанией.

Во-первых, мне нужно было ограничить свидания между матерью и дочкой. Не нравилось мне поведение матери. Конечно же, вреда она Лизе не причинит, но остановится ли, если поймёт, что Лиза не будет с ней жить и что дочь она всё-таки моя?

Вздохнув, я шаркнула ногой по голой, влажной брусчатке и обняла себя руками. Я не очень хорошая мать, признаю, но это не повод брать опеку над Лизой себе, тьфу, то есть матери. С тех пор как родилась Лиза я только и делала, что вкалывала, неважно, что именно это было: учёба или работа. Спасибо отцу, который помог с началом карьеры, пустив в свою компанию, хотя мать ему плешь проела за это. Мол, я должна была начинать с низов, чуть ли не дворником, чтобы познать жизнь, а тут отец, поставил менеджером на одно из направлений. Как же, слишком щедрый старт по её мнению.

Как же я ненавижу всё это.

Холод пробирал до костей, заставляя дрожать как осиновый лист. Почти бесшумно открывшаяся позади дверь, выпустила немного теплого воздуха. На плечи легло чьё-то пальто с неуловимо знакомым запахом. Я дёрнулась в сторону, и едва не упала, зацепившись за бортик пустого вазона.

– Спокойно, – хмыкнул Борис. – Ты же не хочешь получить воспаление лёгких?

Запах ментоловых сигарет щекотал ноздри, напоминая об аллергии на одного подонка.

– Не нужно этих широких жестов, – я сняла тёплое пальто и вернула владельцу. – Хоть на поминках меня не трогайте. Или вам двоим жизненно необходимо сводить меня с ума?!

– Почему ты нас ненавидишь? – спросил он, пуская струю дыма вверх.

– А это не очевидно? – я с трудом сдержала нервный смешок.

Хотелось наговорить как можно больше гадостей, уязвить, сделать если не больно, то хотя бы неприятно. Так, чтобы у него остался горький осадок. Но Петрович прав, злить Домогаровых себе дороже. У них куда больше влияния в этом мире, чем у меня, особенно после смерти отца.

– Для меня – нет.

– Значит, и не поймёшь, – пожала я плечами, обходя его.

– Мелания, – меня остановил его намеренно расслабленный голос, в котором всё же проскользнуло напряжение.

Я застыла на месте, не смея сделать шаг. Властный голос Бориса вгонял в ступор с тех пор, как мы познакомились много лет назад. Потом он стал для меня слишком желанным, ну а после истории с Глебом – ненавистным.

От продолжения разговора спас звонок. Боря нахмурился и слишком дёргано вытащил телефон из кармана брюк.

– Да!

Помолчав, он расплылся в довольной, я бы даже сказала, счастливой улыбке и подмигнул мне.

– Бумаги? Хорошо. Как будешь на месте – позвони.

Я сделала шаг, чтобы уйти, скрыться от этого давящего чувства собственной беспомощности.

– Мелания, я не договорил.

– Нам нечего обсуждать.

– О, ты как всегда ошибаешься, – его голос проник под кожу. Волосы на руках встали дыбом. – Нам есть что обсудить, но правила приличия требуют нашего присутствия на банкете. Так что отложим этот разговор на потом.

– Мне нечего с тобой обсуждать! – Я резко развернулась и прикусила губу. Боря нависал надо мной как скала с невыносимо мёртвыми, холодными глазами.

– Ты слишком уязвима, – улыбнулся он и, быстро склонившись, прошептал: – Держись от него подальше. Я никогда вас не приму.

Ноги стали ватными, но я заставила себя сделать шаг вперёд и молча дёрнула дверь. Звуки музыки и смех только прибавили ярости. От всего происходящего меня выворачивало наизнанку.

Я влетела в зал и нашла Никиту.

– Мы уходим.

Пока мама толкала речь, о том, как была счастлива в браке с таким бесподобным человеком, как Сергей Звягинцев, я высматривала Петровича. Хотела попросить его отдать документы уже сегодня, чтобы было с чем идти на собрание. В одиночку решить судьбу целого подразделения мне было не под силу. Конечно, рассказывать акционерам об оружии никто не собирался, но поднять вопрос о целесообразности нового направления я вполне могла. Кроме того, для войны с Домогаровыми мне как воздух нужны были союзники.

– Вы знаете, – мать сделала паузу, бросив мимолётный взгляд в нашу сторону. Будто с другого конца зала она могла меня разглядеть. – Серёжа был очень добрым человеком, он стал моей соломинкой. Помог вернуться к жизни, когда я уже утратила надежду на счастье. Я бесконечно благодарна за эти спокойные, наполненные его любовью годы брака. В нашей жизни были моменты, когда нам приходилось делать выбор, и не всегда тот, который желало сердце, – её глаза снова нашли меня, стоящую в арке, – но жизнь на то и жизнь, чтобы из раза в раз делать выбор и следовать этому пути. Мне будет тебя не хватать, Серёжа, – всхлипнула она, вытирая слёзы с уголков глаз.

Сотни бокалов поднялись над головами. Сияющая как медный чайник мама, с благодарностью принимала соболезнования. Улучив момент, когда она отвернулась, я скользнула мимо столов к дочери. Слава богу, Борис всё ещё был на улице, а Глеб куда-то отошёл.

– Лизок, нам пора.

– Сейчас? – дочь держала в руках маленькую серебряную сумочку, исследуя содержимое.

– Да, сейчас. Что это? – я кивнула на аксессуар.

– Бабуля подарила.

Лиза развернула нутро, показывая мне стопки купюр.

– Бабушка сказала, что я могу потратить деньги на что угодно. Я давно хотела собаку. Мам, давай, купим собаку, а?

– Мы поговорим об этом позже, – я схватила её за руку. – Нас ждёт Никита.

– Мам, бабушка сказала, что Ник плохой. Что он будет склонять меня ко всяким гадостям. Почему мы живём с ним?

Раскрыв глаза, я даже не нашлась, что ответить. Ну мать, ну дрянь!

– Никита никогда и ничего плохого тебе не делал. Почему ты веришь бабушке, когда она его толком и не знает? Разве одного её слова достаточно, чтобы перечеркнуть всё наше общение? Ну правда, дочь, – я обняла её, сдувая тёмную прядь со лба. – Поехали домой.

– Но собаку мы купим? – прищурилась она.

– Я подумаю.

Пустив Лизу впереди себя, я протискивалась сквозь толпу и столики, смотря за тем, чтобы рядом не оказалось кого-то из знакомых или родных. Уже на улице нас догнала запыхавшаяся мать.

– Ты куда ребёнка забрала?!

– Домой, мама. Завтра Лизе в школу, а время далеко за шесть.

Поджав губы, она недовольно проследила за тем, как Лиза села в машину и дёрнула головой.

– Завтра я приеду в офис, чтобы обсудить завещание.

– Адвокат сказал, что оглашение будет только в четверг, – вяло отмахнулась я.

– Я в курсе. Мне нужно обсудить с тобой кое-что. Ничего не планируй на день.

– Посмотрим, завтра у меня будет очень много работы. – Только я двинулась к своим, как кое-что вспомнила и обернулась: – Ещё раз скажешь Лизе, что Никита будет её домогаться или что-то подобное – больше её не увидишь.

– Она неправильно меня поняла.

– Ну да, – кивнула я. – Тебе же лучше, если это окажется именно так. До свидания, мама.

– Знаешь, – вновь остановила она меня. – Я тебя никогда не хотела. Никогда. – Выплюнув последнее слово, мать круто развернулась и шурша платьем пошла обратно.

– Кто бы сомневался, – выдохнула я, сдерживая слёзы. – Кто бы сомневался.

Воскресенье, 23:28

Клуб «XY»

– Тебе как обычно? – Высокий, худощавый бармен с неизменной улыбкой плеснул виски в пузатый бокал и поставил перед Борисом. – Впрочем, неважно, я уже налил, – хохотнул мужчина, игриво облизываясь.

– Павлик, тебе бы только поржать. – Борис поболтал виски, и придержав на долю секунды бокал у губ, сделал глоток.

Пустой взгляд Домогарова шарил по небольшому числу гостей, среди которых не было ни одной женщины. Бармен украдкой вздохнул, наблюдая за отвернувшимся мужчиной. Сколько он себя помнил, этот клиент всегда приходил и брал одно и тоже. Правда, в последующих развлечениях его фантазия играла новыми красками. Ещё никто не смог его переплюнуть, а уж в извращениях, он, Павел Морозов, знал толк.

Три зала клуба отличались обстановкой и музыкой. В одном была спокойная, почти классическая, в другом – попсовая, а в этом зале, где отрабатывал вторую смену подряд Павел, играл тяжёлый рок. Завсегдатаи были под стать интерьеру, и тем сильнее отличался этот почти родной, но такой чужой в своём костюме от Армани чувак. Длинные, бледные пальцы бармена дрогнули, когда он представил в руке пряди чёрных и гладких как шёлк волос, что сейчас висели плетью вдоль спины «Господина Никто». В выборе прозвища клиент не был оригинален, и тем страннее смотрелась маска, закрывающая половину его породистого лица. Иногда, в свете ламп, Павел ловил на себе оценивающий взгляд почти чёрных глаз. Но, скорей всего, это были линзы. Этот человек точно не хотел быть узнанным.

– Ваша комната готова, сэр. – Слуга в одном переднике и тонком ошейнике вынырнул из темноты коридора слева и, почтительно склонясь, передал в руки гостя пластиковую карточку.

Павел поморщился. Ещё бы чуть-чуть задержать этого холёного самца здесь, перед ним. Чтобы запомнить сводящий до дури аромат его тела и духов.

– Спасибо.

На барную стойку веером легли пятитысячные купюры. Господин Никто никогда не зажимал денег. Его чаевые превосходили стоимость напитков в несколько раз. Бармен знал почему. Это была плата за молчание, тишину и последующую уборку.

Сделав последний глоток, Борис промокнул губы салфеткой и пошёл в недра клуба, где скрывались «сады похоти и разврата». Здесь он мог сбросить напряжение, негатив и заставить своё тело слушаться ещё одну неделю. Но с каждым днём ему становилось всё тяжелее скрывать болезненную привязанность, которая из раза в раз толкала его на омерзительные, даже по его собственным меркам, поступки.

Длинный коридор был увит свежими цветами, запах которых перебивал все остальные ароматы, присущие этому месту. Последняя комната, в самом конце, была обита железом. Здесь не было и не могло быть камер. Звуки не проникали сквозь толщу стен. Взявшись за круглую ручку, он мгновение помедлил и отворил дверь.

– Мой господин. – Голый юноша потянулся и раздвинул ноги. – Меня зовут…

– Сегодня ты – Глеб. – Борис закрыл дверь на ключ и положил карточку на столик у входа.

– Как пожелаете, господин. – Молодой человек прикрыл на миг глаза, растягивая губы в сладострастной улыбке.

Молча стянув с себя костюм, Борис включил музыку и подошёл к стойке с игрушками. Возбуждение захватывало его всё больше. Внизу живота появилось томление, член подрагивал от напряжения, а сердце билось всё чаще, разгоняя по телу адреналин. Пробежавшись по тюбикам со смазкой, Борис выбрал нейтральный и закатил глаза, представляя, что именно сделает с этим суррогатом брата.

Да.

Под пальцами зашуршала обёртка презерватива, и Домогаров склонил голову набок, изучая тело новенького. Похож комплекцией и цветом волос, но и только. Что же, раз оригинал получить невозможно, он будет получать кайф от того, что есть.

В памяти вспыхнула ухмылка брата и вопрос. Определённо, – Борис стянул с крючка плеть и наручники, – он ревнует Глеба. Иногда даже сдохнуть хочется, но каждый раз слыша его голос, он сдаётся и продолжает эту сладкую и мучительную игру.