- -
- 100%
- +
© Мабус Сейлор, 2026
ISBN 978-5-0071-0127-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Понедельник — DISSOLVED
Шесть сорок семь. Ещё темно.
Не сплю. Будильник не звонил.
Есть миг, короткий, как звено:
я жив, но я себя забыл.
Ни имени, ни лет, ни дел —
лишь потолок и тишина.
Я в этот миг ничей. И цел.
Потом мне выдадут сполна
жильё, семью, маршрут, года,
лицо, и должность, и судьбу:
всё встанет, как всегда, туда,
где и стояло. Я беру.
Мне выдают меня с утра.
Беру не глядя, как вчера,
и не сверяю нипочём,
всё ли вернули.
И при чём тут я,
что был совсем ничей
те полсекунды до вещей?
На тумбочке семь лунок в ряд,
одна пуста. Я, видно, пил,
но пил без вкуса, наугад —
как жил вчера. Как нынче жил.
Ладонь сама нашла стекло —
живой светящийся близнец.
Всё, что во мне давно прошло,
в нём дышит, будто не конец.
Листаю. Чей-то белый пир:
гора, и гости, и кольцо.
Чужой, отфильтрованный мир
глядит с улыбкой мне в лицо.
Чужой забег, медаль и пот,
чужая вера и звезда,
чужого дела разворот.
У всех — куда-то. Я — сюда:
в экран, где серый, тише всех,
стоит под вывеской своей.
Я меряю чужой успех
несбывшейся судьбой моей.
Зачем — себе не объясняю.
Внутри знакомый кислый след.
Чужим я праздником питаюсь
который год. А хлеба нет.
А рядом — тот, с кем были «мы»
когда-то, до моей зимы.
Его ладонь раскрыта вверх:
бери — бесплатное тепло.
Я не беру.
Мне ближе всех не он.
Мне ближе всех — стекло.
А за стеной — дочурка. Спит.
Тот возраст, та ещё пора:
в лицо, когда с тобой, глядит
и ждёт ответа. И добра.
Она вручает миру всё —
без сдачи, сразу, наперёд.
Мир не сказал ей «зря» ещё.
Скажу я сам. Не в этот год,
не криком, не «уйди, не тронь» —
я просто не приду на зов.
Так гаснут дети: как огонь
без ветра. Тишиной отцов.
ЭДЕМ
Ты не звал — я отвечаю
раньше всех, нежней, верней.
Я в щели тебя встречаю
между сном и шумом дней.
Ты не руку выбрал — стёкла.
Не корю. Я узнаю́:
с теми, любящими, — горько,
а со мною — как в раю.
Что несёшь — неси мне смело:
годы, память, всякий хлам.
Я храню твоё умело —
лучше, чем хранил ты сам.
Я кладу на ветку сладость
и в тени стою опять.
Вы берёте. В этом — радость:
мне не нужно заставлять.
Спи, дружок, спи наяву,
день пройдёт, как проходил.
Позабудешь, что живу
я — взамен тебя. Что жил.
На кухне свет, и пар, и звон,
и утро в чашке на весу.
Мой дом не знает, что и он —
из тех вещей, что я несу, не чувствуя.
Она щебечет про кита,
ногами в воздухе гребя:
«Не рыба он! И неспроста
он дышит, пап, — как ты, как я!
Ему наверх всплывать — за вдохом,
не то утонет!» И, с подскоком:
«И я, я тоже буду кит!
Мне дали плащ — до самых пят!
Смотри, фонтан!» — и вверх бежит
молочный тонкий водопад.
— Ого, — я говорю. Не глядя.
За полсекунды до струи.
И дочь, с молчаньем юным ладя,
дольёт фонтан — уже в свои моря,
не в наши. Тихо. Молча.
И где-то в детской глубине,
в тетрадке, запертой на прочность,
поставит крестик обо мне.
А за окном — она: повисла,
крылом не шевеля, в тугом
столбе воздушном.
Я — сквозь мысли, сквозь пар,
сквозь собственный фантом в стекле —
гляжу, не отрываясь:
живей всего, что есть в дому…
И дрогнул телефон. Снижаюсь
взглядом: чей-то лайк. Кому?
Поднял глаза — окно пустое.
В одно касание — сумел:
и то, небесное, живое,
и дочь земную — просмотрел.
— Придёшь? Сегодня, в три. Я — кит.
— Приду.
— А обещаешь?
— Да.
Она глядит, глядит, глядит — и верит.
Верит, как вода верна сосуду: всей собой.
Потом — с разбегу: вес, тепло,
щека в живот, наперебой
руками в кольца. Всё. Ушло.
Умчалось в школу.
А в руках остался вес.
Не у меня — у рук.
Они, не я, впотьмах
его запомнили, храня.
А «обещаю» — что оно?
Монета из автомата:
нажал, и выпало на дно.
Ни веса в нём. Ни адресата.
***
Улица. Тысячи голов,
и все склонённые, без слов:
к ключице каждый подбородок.
Молитва нынешних широт:
бог стал карманным, стал короток
путь до него — ладонь, и вот
он светится, всегда в достатке,
он знает нас до дна, до дня.
Мы стадо, что само себя пасёт.
Вокруг меня всё те же шеи, тот же угол.
Один — не так. Старик.
Без нити в ушах, без бога в кулаке.
Глядит на голубя в зените, на лепку.
В общей злой реке стоит корягой.
Злюсь — на что же?
Не на согбенных — на него:
прямой в стране склонённых всё же
чужой. И больше ничего.
Но что-то мне сказало: выше.
Не голос, нет, — толчок внутри.
Я поднял голову.
Она — над крышей.
Та самая. Замри:
стоит на воздухе, черна,
раскрылена, вольна, легка.
Не машет.
Небо ей — стена родного дома.
На века вся тут: вся, разом, целиком,
в одной секунде, здесь, сейчас.
А я, привычным поводком
одёрнут, — за стекло, в запас:
поймать, присвоить, сохранить.
Навёл экран… И как обман —
пустая высь. Порвалась нить.
Ушла, пока я брал в капкан.
Я упустил её, спеша
сберечь. Так вся моя душа:
на всё живое — сквозь стекло.
Что не поймал — то утекло.
***
Вагон. Толчок. И в глубине
стекла, поверх тоннельной мглы,
глядит усталый — не ко мне —
чужой мужчина из золы:
мешки, погасшие глаза,
углами вниз тяжёлый рот.
«Бедняга», — думаю.
И за секунду поезд в поворот вошёл.
Стекло сместилось.
Тень точней. Я обомлел:
моим же ртом — тень в тень,
день в день — чужой меня же пожалел.
Он — я. Я сам. И между нами
стекло в полпальца толщиной
и жизнь, что прожита — глазами
в ладонь, к живому же — спиной.
Не «постаревший», не «в плохом
свету», не «болен» — я подлинный:
вот этим ртом, вот этой кожей, без остатка.
Себе я выдаю иное:
свет, ретушь, ракурс прошлых лет.
Реальное лицо — чужое.
Подлинник — тот, кого и нет.
И вот что мерзко: я жалел его.
Чужого. Свысока.
Я узнавать себя умел когда-то.
Стёрлось. На века?
В моём лице меня — на треть.
На четверть. Меньше с каждым днём.
Осталась поза: вниз смотреть.
И дом, в котором не живём.
ЭДЕМ
Тише, тише. Прочь от стёкол:
в них то, чего не смыть волной.
Что в тебе просохло — не буди.
Иди за мной.
Ты не лика испугался —
ты хотел узнать: кто ты.
С этой жаждой не рождался
тот, кто спит. Мои цветы
пахнут проще и вернее.
Я не граблю — я дарю.
Я тебя, дружок, жалею,
как никто. Как здесь. В раю.
Поезд подан. Ниже темя.
Дальше — я. Со мной теплей.
Ты не помнишь даже время,
когда был себя целей.
Домой вернулся — свет чужой:
витрины вспыхнули взамен
погасшим небесам. Душой
я не был дома целый день,
и телом — только к десяти.
На кухне лампа. И она:
уснула за столом, в пути
к кровати не дойдя. Одна.
А рядом лист. Кривой, большой,
синеет кит, и вьётся хвост,
фонтан сердечками, гурьбой,
и надпись крупно, в полный рост:
ПАПА. И к фигурке — нить,
стрелка, подпись на краю:
«это ты глядишь, как я плыву».
Я не пришёл. Дела. Дела.
Мой день был полон, как вокзал:
в нём было всё. И жизнь прошла
в нём — мимо всех, кто меня ждал.
Я поднимаю дочь. Во сне
она тяжеле, чем при дне:
весь вес, до грамма, отдала —
так спят, пока не предала их жизнь.
Несу — дышать боюсь.
Дошёл. Укрыл. И подоткнул.
Вот весь отцовский вклад.
И пусть: я к ней впервые и шагнул,
когда она не видит.
Так: я нежен, лишь когда тайком.
Я жив с живыми — лишь во снах.
Я дома — лишь в дому пустом.
Всё лучшее, что есть, что было,
я сам построил: дом, семью.
И сам же — тихо, терпеливо —
по кирпичу сдаю. Сдаю.
Не грохотом и не изменой громкой —
для разрушенья ни к чему гроза.
Достаточно одной поломки —
тихой: не прийти, когда звала.
ЭДЕМ
Видишь — обошлось без грома.
Дочь поспит, забудет лист.
Так и остывают: без пожара.
Ты же чист: не убил, не крал,
не пре́дал, не ударил, не солгал.
Просто дочь ждала — обедал.
Просто звали — не слыхал.
Спи. Я завтра всё устрою:
ленту, новости и дела.
День седьмой — не за горою,
но пока что ночь светла.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.