49 оттенков индигово-сиреневенького

Дата интервью: 14.2.2012, 22-ой год Ангельской Империи,

Юридический Статус Среды: 40-ые сутки «код-оранжевый» по Российской Империи и союзникам (полная боевая готовность к объёмному фронту).

Всем привет.

Ну, наверное, правда – всем. Не только моему бедному фан-сообществу, неоднократно рваному на обожателей и ненавистников разными информационными бомбами. Включая всех, кто ощутился чудовищно преданным той информационной супербомбой, и часть ненависти досталась и достаётся мне.

Сегодня я собираюсь в… почти в прямом эфире задрать подол по подбородок. И наверное, вы тоже это радостно послушаете.

И, наверное, это интервью-исповедь попадёт даже в ортодоксальный культурный мейнстрим Империи. Потому что в нём будет – зачем вообще было разделение культур.

Вы, надеюсь, это читаете, а не слушаете. Хотя я – в студии, идёт запись.

Видео не будет, чтобы не грузить каналы. Ну и – хер вам, а не выражения моего лица в процессе рассказа.

Кому интересно – я в студии эфира. Сижу с банкой пайкового мультицитруса, водичкой и пачкой сигарет.

Учитывая, что я собираюсь высказать, мне разрешили курить в студии.

Э-э-э… предчувствуя непонятку – кто разрешил? Кто мне что-то может разрешать?

Я, само собой, могу добыть эшелон микрофонов и прочей техники. Но не люблю на ровном месте засирать классную аппаратуру. Но сегодня я поговорила с микрофоном, объяснила ситуацию, и он мне разрешил дымить недалеко от него. И даже прямо в него. Только вытяжку включить.

Ага. Это я, самый общительный человек страны. Договариваюсь с ками микрофона и всё такое.

Ну и в полном соответствии с уложением о табаке – собираюсь пообщаться с духами. Историю призвать и всё такое. Хотя у нас – оранжевый код, и История, наверное, тоже где-то в окопе с пулемётом и ножиком.

Меня тут развели на интервью про неизвестную часть моей жизни. То есть – ответить на вопрос, как всё началось.

Про детство дед рассказал – всё что схотел нужным.

Про большую часть жизни – есть почти всё в официальных источниках, не считая слухов в фан-сообществах. А вот между ними – пятно в полгода. Про которое ничего толком не известно – и которое набито фантазиями и слухами до критической массы. Вплоть до требования проверки ДНК регулярно, а не один раз при вступлении в наследство.

Ну, я долго отбрыкивалась тем, что это не моя тайна. И я не буду об этом рассказывать, пока младшая не получит Гражданскую дееспособность.

И как-то надеялась, что вопрос зависнет до 2012-го, а там, может быть, станет не до того.

Но. Младшая получила Гражданство поперёд полозрелости.

А интервьюер докопался, чья это может быть тайна и выбил разрешение рассказать, как есть, только не тыкая пальцем. Хотя все и так догадаются.

А тот, чья тайна, навесил пендель. Цитирую: «Ри-и-ин, там, поди куча народу не готова умирать в бою, пока не узнают. Ты их просто убиваешь молчанием».

В общем, я всё понимаю, но чувствую, что меня – подзажало. И, извините, но – выдавило. Надеюсь, на бумажку, а не прямо в уши.

А, да.

Про картинку.

Мне из-за стекла из-за пульта записи суфлирует и направляет… не Маха. Сегодня я в паре с бабой Люкой.

Это – потому, что у неё я не смогу отнять и отредактировать запись. И потому пытаюсь записать в один дубль, типа прямой эфир.

Ну, мы, в целом, собирались было в эфир. Но решили, что половина плюс аудитории всё равно будет слушать в записи. Или вовсе в тексте. Так что лучше – сразу записывать.

Заодно, если что, баба Люка меня не сразу пристрелит, если я начну не те тайны выдавать, что разрешили в этом интервью.

А я её – не смогу, хоть она старенькая уже.

Потому что я – в обычной тактике и с одним пистолем. А она забаррикадировала нас в студии, натянув полный оборонительный экзоскелет и прихватив, помимо штатного пулемёта, пару револьверных гранатомётов, – тех, что для комнатной перестрелки с танками.

Сказала, что не исключено, с моей-то кармой, что первый портал может открыться мне на голову. А не в коридор, где…

Короче, ладно. Вы сами сейчас, наверное, как-то так же сидите. Оранжевая боевая готовность по стране. И вообще по цивилизации, потому что перевалочную станцию вторжения уже видно в телескопы любому избирателю.

Это – про картинку.

Теперь про интервью.

Настоятельно рекомендую – рекомендовать читать.

Потому что, несмотря сдвиг культурного кода от времён тех событий, они всё ещё – история безумия, полная нешуток в фантике шутки, историй психических заболеваний, включая сексологические, извращений всех сортов, нервов и истерик. А так же, фоном, пяток государственных тайн особой важности. Про которые все, кто может, уже всё равно догадываются и мне разрешили их раскрыть.

Не знаю, как это интервью озаглавят. Не исключено, что сорок девять оттенков рыжего. Или сорок девять оттенков сиреневенького. Или – индиго. Хотя тут подойдёт сорок девять оттенков сиреневенько-индиговой рыжины.

Надеюсь, в названии не будет намёков на наркоту. Типа «трип». Потому что та неделька была почти на трезвую голову и точно без наркоты. Хотя очень похоже на многодневный наркоприход. Но на самом деле – наоборот. С чудовищно быстрыми ломками и похмельями. И «чудовищно» тут – не междометие, а инженерный термин.

Ну и ещё я стеснялась всё это рассказать, потому что это грёбаная сказка про бомжиху и принца, которая выглядит полной пропагандой. И я не хотела рассказывать правду и нарываться на вопли хейтеров, что я вру рекламу. Но, блин, было всё именно так, как ниже.

И, раз уж вы хотите исповедь – я вернусь в то времесто. В то, какая была там. И расскажу всё, как было, включая тогдашние мысли и эмоции.

Хотя – внимание, внимание! – это сейчас я такая набитая учебниками и опытом, и потому у меня хватает слов и образов описать словами тогдашние мысли и эмоции. И я постараюсь вернуться туда и описывать так, как думала тогда. Но местами наверняка буду умничать. И не подумайте, что я тогда была такая умная. Ни хрена. Дура. Эталонная идиотка в самом эпицентре смысла «не желающая думать про»

Как обычно, сложно точно сказать, когда всё это началось. Там есть момент, когда всё закончилось. И после этого момента, в диалогах, было сказано почти всё про то, что до этого момента. Так что начну я с этого момента.

Момент был очень простой: я поняла, что умру. Что моей кармы не хватило, и моих сил не хватило, чтобы выжить, и потому – я умру. И у меня – выбор: или пару дней биться в агонии, или шагнуть под машину.

Я не паясничаю и не преувеличиваю. Объяснение – ниже.

В конце того самого 9-91 я стояла почти на остановке возле тогда ещё не совсем главного офиса Арт Корп и прощалась.

Мозг работал плохо. Сил на эмоции почти не было. Оставалась только боль, которую уже сложно было терпеть. Так что я тихонечко стыдилась деда, что воспитал такую дуру. Ну и молча плакала под дождём, что мне очень не везёт, а переступить себя – не могу. А тело, кстати, тряслось от холода и температуры.

И да… для понимания, как это – со стороны в глаз.

Фотки из первого номера «Экзисты» все видели. Так вот, «узкожопая сушёная доска невнятного пола и ориентации», цитируя хейтеров, – это я уже отъелась по сравнению с тем моментом у остановки. И одета я была в антикварные ручной работы, мягко говоря, кофту с юбкой и те самые ботинки, которые единственное, что осталось от той жизни и которые все знают.

И, начиная открывать страшные тайны. Вот тогда у меня родной цвет волос был вообще скорей серый с рыжиной. И немытый месяц. И – обхерачка волос. Стрижкой и тем более причёской такое – нельзя… короче, по порядку и в диалогах.

В свете недавно прогремевших мимо меня речей Ангела про беглых подростков-психов и про членодевок, я не понимала, чё это от меня шарахались. А тогда у меня – ни телевизора, ни радио, ни газет. А пересказы от тётки слушала в треть-уха, потому что мысли были про работу найти и пожрать.

Вот такое вот задрипаное тощее мелкое рыжее лопоухое хрен знает что – стояло.

Я – стояла. Плакала. И грустила. А потом, выцепив взглядом грузовик, под который шагну, громко сдумала миру «извините, прощайте». А в ответ, мгновенно, прилетело невнятное, но мягкое «погодь ещё минутку, пожалуйста». Мягкое – это не про выбор, делать или нет.

Так что грузовик всё-таки проехал мимо. А я начала было из тихого грустного плача – в рёв презрения к себе, что я – слабачка. Даже убиться не могу. Но тут меня внезапно спереди завернули в кожаный плащ, а спиной прижали к груди, обняв руками живот.

Я – дернулась вырваться.

На меня мягко рявкнули шёпотом:

«Не! Ты – попалась, зверуха дикая лесная. Так что сиди за пазухой и грейся. Нефиг было орать жалобно на всю улицу».

И вот это «зверуха дикая лесная» – приморозило. Потому что очень точно попало. И дошло до мозгов. И прострелило чувством, что – да, так я и есть. Ну, рысь, которая мечется по городу и не может спастись от него. Или белка заблудившаяся. Или лиса, покусанная больными собаками.

Эмоции, в целом, не поменялись. Просто ушло желание вырваться.

А ещё со спины шло тепло. Которое…

Есть тепло от лампочки. От чугунины отопления. От костра. От каменной печки. От собаки. И от человека. И меня от этого человеческого тепла – разжало, как разжимает мышцы с мороза. Я – расслабилась, и почти потеряла сознание. Но – вздёрнулась.

А он сказал:

«Так, барышня. У вас… лёгкие – воспалены, работают процентов на двадцать, почки – воспалены, забиты соплями, еле работают, организм истощён голодом, и высушен, ибо пИсать очень больно, ну и печень говорит, что ещё пару-тройку часиков и она отказывается в таких условиях работать и поддерживать температуру под сорок. Так что вам – в больницу. Вот вообще срочно бегом прям счас».

Я – постояла, собирая мысли в кучу и сосредотачиваясь. Потом отодвинула плащ и изобразила руками, пытаясь отупевшим мозгом довнести громко думая… короче, я промаячила, что я – убила мента и меня ищут. Ну, мне, в общем, было уже пофиг. Я – уже ушла в следующую жизнь. А тело работало на привычках. На программах. На программе общения с дедом и учительницей.

Он – призадумался. Я – опять начала уплывать, но очнулась. От того, что меня повернули и в меня заглянули два красных – угольных! – глаза из-под чёрного капюшона.

Ну, диагноз выше – вы слышали, и состояние мозга можете представить. Так что мозг как-то машинально отметил, что, судя по идеальности лица, это – чёрт. И, наверное, ад есть и за мной пришли. А может, я вообще уже там, и поясница и вообще всё внизу живота – это от сковородки.

Так что когда чёрт в легком «ничоси» задрал бровь, я вообще не отреагировала.

А когда он спросил:

«Поженимся что ль?»

Я ответила «конечно», и – отрубилась.

Само собой, пару лет спустя я всё это в сомедитации извлекала из бессознательного в обычный опыт. Но в рамках интервью, следующие три дня, которые без диалогов – кратенько.

В общем, меня завернули в плащ, подняли и понесли. Взглядом отшугнув юношу в костюме с галстуком под зонтом.

Занесли в падик почти следующего дома по улице, подняли на третий из трёх этажей. Занесли в квартиру, в ванную и сложили на пол.

Ванная была… ну, сейчас это типовая гермокамера-бассейн с регуляцией вытяжки и расщепителем воды с регулировкой кислорода в воздухе и водорода в воде. Только это был 91-ый год, и я была в прототипе «куска подлодки».

В ванной закрыли дверь, врубили парообразование, налив воды и насыщение воздуха кислородом.

Потом в ванной появился надувной матрас. Меня переложили на него. И начали раздевать.

Тут я чуть-чуть приподнялась в сознание. Ровно настолько, чтобы перестать сдерживать в себе свой кошмар и задергаться с воплями «да, нет, не надо».

Мне… ну, прилетел успокоенчик. Некая пронзительная – до глубин, несмотря на потерю сознания, – мысля, что всё норм. Просто в одежде в ванной – неправильно. И коли мне охота прикалываться с потерей сознания – то с меня снимут. Ну или можно очнуться и – самой.

Я – не пришла. Ибо ещё не решила, выживу ли. Или ну его. Ну и почки ломило уже очень. И терпеть это уже сил не было.

Так что меня – раздели, выкинули одежду за дверь. Уложили почки в воду, а голову – на матрас.

И оставили на минутку.

Выживать дальше мне вообще не хотелось. Ну, потому что даже если я поправлюсь, то – снова всё то же самое. Безработица. Голод. И я опять там же. Только – под Новый Год замерзаю в сугробе. Ну, или всё-таки сорвалась и покатилась по панели, и, наверное, лежу в сугробе, как-нибудь взаимоубившись об какого-нибудь клиента или даже банду.

Опять я забегаю… В общем – коротко:

Он вернулся. Попытался влить через трубочку из бутылки. Но у меня зубы были стиснуты и не залилось.

На меня – посмотрели. На меня. Я тупо злобно подумала, что нахрен всё и сдохну.

Он вышел, вернулся с пятком двадцатикубовых шприцов. И нахерачил подкожными уколами. От чего тело разогрелось и призадумалось, что, может быть, выживет.

Потом он слил ванну, положил меня на матрас и побрил внизу. Забрав, а не слив волосы.

И у меня возникло, чуть-чуть, ощущение, что у меня тело немножко отобрали. Ну, то есть оно – моё, но в совместной собственности с ним. И меня от такого начало подбешивать.

Ну а потом он сделал мне клизму выбить запор. И я сдохла от стыда. От стыда за что – ниже.

Сдохла – это я заорала, сердце встало, а я вывалилась из тела, и собралась было сбежать и спрятаться.

Но меня не пустили. Мягко удерживая, как нассавшего в углу котёнка за шкирку. А потом на меня рявкнули:

«А ну марш в тело и жить!»

И я – в тело и жить.

Вздохнула, сердце застучало.

А меня накрыло бессильным бешенством.

Решила, что – хрен с ним. В коме поваляюсь, пялясь на разные картинки.

Ну и денька три – валялась. Пялясь в разные картинки. Сначала – очень страшные и мрачные. Пока не выдернуло из картинок первый раз. Вообще выдёргивало три раза.

Первый – в ванной. Мы лежим в воде, я – на нём. Он – в штанах, майке. И от него – хлынула настырная заливка энергии через нижнюю чакру. И тело… ладно, я целиком, не выходя из комы, стону и ору в оргазме. Без единого его движения, просто на потоке энергии и мыслеформе.

Я это даже тогда смутно запомнила.

Второй – когда исчезло ощущение его рядом. А появилось – какой-то тётки. Я заплакала от одиночества. Прилетело, что меня не бросили, а просто отошли. И – успокоилась

Третий – когда из ванной переложили на кровать. Смыв всё, что из меня выдавило и высосало клизмами в паро-барокамере с препаратами в воздухе и солями и водородом в воде.

Точней, чуть очнулась, не когда переложили. А когда захотелось поссать, а – кровать. И или – приходить в себя и идти, или – ссать в кровать. После ванной было привычно не приходить в себя. И вот когда я обоссалась, а подо мной за полминуты поменяли простынь и обмыли… ну, в общем, от обмыва выглянула из картинок посмотреть, что там.

А потом рядом с телом появилось ощущение, что ко мне вернулась часть меня, которую я отдала на растерзание в пропасть с голодными гнилодухими уродцами, и которая со всей силы тянула меня за собой. А я была готова умереть, лишь бы не свалиться. И все силы и воля – на то, чтобы не свалиться. На остальное – не хватало. А теперь – всё. Не тянет. И, наверное, я смогу жить дальше.

Повалялась без сознания ещё немножко, проверяя, не показалось ли. И – пришла в себя пописать.

Это я сейчас помню, что было. А тогда в памяти осталось – я бегу за автобусом, а он меня не дожидается. И я понимаю, что силы – всё. И сейчас меня добьёт боль и холодный дождь. И иду под грузовик, чтобы быстро и наконец, стало не больно. Потом вроде было что-то ещё.

А потом – щёлк, и я – лежу на кровати под одеялом. Голая. Бритая. Без температуры. Почти без боли. Только слабость – лютая. И очень хочется писать.

И первое чувство – стыд. Что меня, само собой, рассмотрели и всё увидели.

А потом у меня наступил шок. Потому как на одеяле под рукой лежал парик. Из моей косы. Которую я продала и проедала месяц. Но от которой не смогла отцепиться, от чего начала болеть.

И поверх всего налило эмоций. Стыда с непониманием, что происходит. Безумной ярости, что – не отдам. Паники, что я не знаю, что я буду должна за возврат моих волос и не проще ли будет сдохнуть.

Но я всё это – через нимагу убрала под мрачное каменное лицо. Встала, замоталась в простыню и пошла писать. В процессе найдя под простынёй клеёнку и добавив себе повода стыдиться. И, кстати, встать и замотаться – это было сложней управления в хлам пьяным телом. Оно ну очень не хотело шевелиться.

Выползла в коридор. Услышала за закрытой дверью на кухню клацанье клавиатуры. Именно клацанье. Ну, первое поколение клавиатур. Тогда – даже не поняла, что это за звук. Напугалась. Рванула в туалет.

Пописала.

И накатило лютым голодом. Просто неудержимым. Ну просто очень хотелось ворваться на кухню и жрать. Поубивав всех, кто между мной и холодильником. Ну, или отдавшись им во все дыры, если поубивать не прокатит.

Так что я сцепила зубы и решила, что надо отсюда бежать как можно быстрее. Зафиксировала лицо, чтобы эмоции не пробивались, и пошла на прорыв.

Ну, в смысле, решила, что сопру одеяло, найду что-нибудь на ноги и уйду, не отвлекая хозяев.

В комнате ждал сюрприз.

Пока я сидела в туалете, клеёнка с кровати исчезла, а на кровати лежали пушистые носки, трусы, футболка, белые хакама и толстая белая толстовка. С принтом. Иероглифами. «Ассоциация боевых искусств Эдо». Которые с минимальными изменениями читались «Объединение путей проложит путь через Эдо». Ну и надо знать, что старая столица Японии – монастыри и культурный центр.

Ну и ещё – понимание, что у меня точно нигде не написано, что я внезапно знаю японский. И – полная невера, что вот тут, если я ещё в России, могла взяться толстовка с этим принтом.

Только вот тут у меня из памяти выскочило лицо. Идеальное лицо чёрта, который поймал меня в прыжке под грузовик.

И мне стало жутко, что я – в кошмаре. В глюке, В его сновидении.

Я – ущипнулась. Было больно. Но не помогло. Глаза подавила – тоже не помогло. Не менялась картинка. И надпись оставалась на месте.

Повисела в мысли поломать шаблон и сбежать без одежды. Или вообще не бежать, потому что – бесполезно бегать от демонов.

Но… мелькнула мысль, что маловероятно, но – может быть, что кто-то ездил в Японию на соревнования или ещё как. И – вот. И возможно, я всё-таки в реальности.

Так что я аккуратно, чтобы не упасть, оделась. И пошла на выход. Сунув парик в карман толстовки.

В прихожей, помимо другой обуви, стояли мои ботинки. Высушенные и начищенные. С новыми шнурками.

Не могу сказать, что они спасли мне мозг. Но он точно в них вцепился, как в якорь за реальность. То есть – меня перестало колбасить от ужаса, что я – в глюке и вообще ничем не управляю. Когда я обулась и ощутила, что да, это – они, мои неубиваемые ботинки, пришло ощущение, что я – могу идти. Во всех смыслах.

И я, подрагивая, удерживаясь от срыва в торопливую панику, открыла дверь.

Вышла.

Закрыла.

И прислонилась к ней спиной, чтобы протрястись от паники и освоиться с мыслью, что – ушла.

Через минутку освоилась и накатила апатия. Спячка. От голода.

Поняла, что счас усну прямо тут и надо идти.

Промелькнуло, со стыдом, что я – дура. Где-то там осталась сумка с документами и последней мелочью на проезд, если не получиться зайцем. И надо бы вернуться. Но – поняла, что если вернусь, уже не выйду.

Так что – отлипла от двери и пошла вниз. На выход.

На первом пролёте снизу дохнуло сырым холодом, от которого мерзко пробрало. На последнем, повернув на площадке, увидела за дверью на улицу снег.

Мозг опять шатнулся – не в глюке ли я. Потому что там была осень, а тут – снег.

Но мозг придавило чувствами. Лютой паникой тела, что – надо идти на мороз. И снова – боль в почках, и нехватка воздуха мозгу с хрипами и соплями везде. Скулением, что очень хочется жрать и под одеяло. Стыдом, что я ничего не заработала, и ничего этого не заслуживаю. И добавило свежим страхом, что непонятно, как отдавать долг. И какой он вообще. И что вообще со мной сделают, если вернусь.

В общем, ноги подкосились и я села на ступеньку. Тупить. И тихонько плакать от собственной невезучести и дури. И со стыда, что мне – жизнь спасли, а я не знаю, как отдать и потому – бегу. И…

В общем, не знаю, сколько. Наверное, пару минут тихонько ревела. Или пяток. Потом вверху распахнулась дверь. Раздались шаги.

Я торопливо смахнула слёзы и замерла. Натянув маску, что просто сижу и планирую, куда идти, а не собиралась красть одежду, за которую оставила в залог документы. И вообще просто вышла погулять свежим воздухом.

Я вот это – в маски, умела уже тогда. Дед научил. Когда учил держать лицо вопреки вынужденным действиям. У него в том были и образование, и очень богатая практика.

Мне на плечи опустилось одеяло. А в руки – подпопник, который кусок туристического коврика.

А потом мне сказали, очень спокойно, вообще без скрытых смыслов и левых эмоций:

«Если хочешь посидеть тут – можно с комфортом».

Я всё это время сидела, оцепенев. В первую очередь – со всей дури сдерживалась, чтобы не сорваться в одном из направлений.

То есть с одной стороны, очень хотелось повернуть голову, чтобы посмотреть на идеальное лицо демона. И на глаза цвета угля. Или – чая, опалённого, просущенного и сваренного на этих углях.

А с другой – очень хотелось вскочить и бежать без оглядки, чтобы не посмотреть. И не попасть под его власть.

Это – не считая того, что битва между «хочу в кровать» и «надо сцепить зубы и идти дальше» никуда не делась. И лютый стыд незнания своего долга – тоже не утих.

Он присел рядом.

Я чудовищным усилием – не покосилась.

Потом подумала, и решила, что с сидушкой в руках, которую дали попользоваться сами, без просьбы и какой-либо задолженности, выгляжу глупо. Может быть, как человек, который тут не просто сидит, а у которого ноги отказали, и он встать не может. Но – держит лицо.

Так что я – привстала, подложила, закуталась в одеяло, села обратно. Почти не вздрогнув пару раз, когда давила в себе импульс рвануть к двери. И уже привычно изо всех сил не глядя влево.

А влево в поле зрения появились руки. Я – чуть покосилась. Руки устроили представление, переговоры с озвучкой:

Левая:

«Ну чё, как жизнь?»

Правая:

«Отлично!»

Левая:

«Свистишь.»

Правая:

«Ну, может быть, чуть-чуть. Но отвали нах.»

Левая:

«Слушай, я, конечно, отвалю. Но у меня тут пара килограмм помощи завалялось, и срок годности истекает, скоро испортится и выкидывать придётся. Может, хоть глянешь?»

Правая, очень точно показывая мой страх разводки на долги:

«Чё, бесплатно?!»

Левая:

«Не-не, ты чё! Какое там бесплатно. Просто – по себестоимости. Ну, буквально за потраченное время по минутам и по чекам. Со всеми документами».

Правая, очень подозрительно:

«Точно?»

Левая:

«Чё, нотариуса с судьей звать для оценки стоимости? Или, может, просто договоримся?»

Правая, неуверенно:

«Ну… не знаю… чё-то тут не то».

Левая:

«Ну тут такое… короче, эти два кило помощи – они в упаковке. То есть вскрыл попробовать – доедай. Ну, или мне пипец обидно будет, что выкидывать придётся».

Правая:

«Ах от оно чё…»

Левая, жёстко:

«Ну да. Вот именно так».

Руки – опали. Оставив меня с пониманием, что меня – понимают. То есть – со стыдом и страхом, что маска ни хрена не работает, потому что ношу криво и под ней всё видно. И только во вторую очередь – с облегчением, что – по себестоимости. И – с судьёй и нотариусом. И – договориться. Но облегчение – так, мелькнуло.

Я – потупила, собираясь с мыслями после вот этого удара, который разбил маску. Очень опустошительного удара. Ну, того опустошения, когда у тебя отбирают кусок жизни. Там, внезапно увольняют, и ты теряешь маску работника. Или – маску жены. Или – ребёнка.

В общем, я кое-как собралась с мыслями, вытянула руки и промаячила, громко думая, вопрос: «сколько времени мне – тут?»