Не отвечай мертвецам

Нэнси

После обеда мы встречаемся с девочками, чтобы совершить нашу еженедельную вылазку на скалодром. Нас трое: я, Брукс и Молли. И все мы самые настоящие слабачки. Но любимая фитнес-блогерша Брукс однажды заявила, что за час скалолазания можно сжечь больше калорий, чем за семь миль бега. Проверять я, разумеется, не собираюсь. Я бы не осилила семь миль, даже если бы за мной по пятам бежал Пеннивайз.

При мысли о нем я снова вспоминаю доктора Пирса, с которым разговаривала этой ночью. Не понимаю, почему он никак не выходит у меня из головы.

Он?

Я ведь так и не выяснила, кто сидел по ту сторону экрана. Возможно, Ри Пирс – женщина лет шестидесяти, наподобие моей Дороти. Или даже сама Дороти. Хотя нет. Я прекрасно слышала её храп сквозь шум ночного дождя.

Кстати, именно Брукс рассказала мне о том сайте. Она призналась, что сама обращалась туда после того, как жених бросил её всего через месяц после помолвки. В семье Брукс все были ярыми католиками и считали, что девственность нужно хранить до свадьбы. Предложение руки и сердца она восприняла как гарантию того, что они действительно поженятся, и впервые переспала с женихом. Они ещё даже не успели толком начать подготовку к торжеству, когда он, как последний трус, прислал ей эсэмэску: «Извини, ничего не получится. Кольцо можешь оставить себе». Потом оказалось, что он решил её кинуть из-за того, что она отказалась делать ему минет. Поначалу парень и правда хотел жениться, но затем осознал, что любви до гроба без минета не существует. Я ей сразу говорила, что выходить замуж, учась в колледже, – это полная лажа. Но она меня, конечно, не послушала.

Итак, я направляюсь в парк.

Днём, когда солнечный свет просачивается сквозь зелёную парковую листву и рассыпается по дорожкам подвижными пятнами, всё воспринимается совершенно иначе. Это трудно объяснить, но я могу попробовать.

Я прекрасно помню, кто я такая. Помню каждую ночь, когда просыпалась в холодном поту, не сразу понимая, где нахожусь. Помню залитый кровью салон «Форда», треснувшее стекло и торчащую из-под смятого металла кукольную руку моей матери. Помню всё до последней мелочи – даже запах железа и хвои.

Но днём эти воспоминания заперты глубоко внутри. А снаружи – аккуратный макияж, чистая отглаженная футболка и волосы, уложенные на «Дайсон», который подарила мне бабушка. Я не позволяю никому разглядеть ту развалюху, которой являюсь на самом деле. Даже себе. Поэтому перед каждой встречей натягиваю улыбку, расправляю плечи и первой бросаюсь обниматься.

– Привет, детка! – щебечет Брукс, едва завидев меня.

Сегодня на ней белая теннисная юбка-шорты и крошечный розовый спортивный топ. Ума не приложу, как набожная мамаша выпустила её из дома в таком виде. Возможно, Брукс надела сверху монашескую рясу и сбросила её в ближайшем переулке.

– Готова покорять вершины?

Она сжимает меня в объятиях, пахнущих ванильным спреем и кокосовым солнцезащитным кремом.

– Я бы сейчас предпочла покорить вершину поострее.

С тех пор как Брукс лишилась девственности со своим бывшим, её юмор заметно испортился.

Мы ждём Молли возле фонтана. Брукс разминает плечи и рассказывает, какие мерзкие парни попались ей накануне в приложении для знакомств. Солнце нещадно бьёт в глаза. Я опускаю голову и замечаю, что у меня развязался шнурок. Нагибаюсь, чтобы его завязать, пока подруга продолжает вещать о непрошеных дикпиках и моральном разложении мужчин нашего поколения.

Из-за спины раздаётся громкий свист.

– Классная задница!

Группа подростков взрывается хохотом. Несколько прохожих оборачиваются. Желудок моментально стягивается в тугой узел. Я выпрямляюсь слишком резко и едва не теряю равновесие.

– Не обращай внимания, – говорит Брукс. – Малолетки. Что с них взять?

Она показывает одному из них средний палец, а затем, словно ничего не произошло, продолжает разминку, поворачивая корпус вправо и влево.

– Нам пора найти место, где собираются мужчины постарше. Желательно богатые, одинокие и с уже полностью сформированной лобной долей.

Кончики моих ушей начинают гореть, потому что я опять думаю о докторе Пирсе.

Чёрт. Как же надоело.

Что я вообще успела себе навоображать за наш двадцатиминутный разговор? Я далеко не впервые обращалась на «Дружеское плечо», но раньше со мной ничего подобного не происходило. Возможно, дело в том, что у остальных консультантов в профилях были фотографии. Обычно мне попадались улыбчивые пенсионеры или студенты-психологи, старательно повторяющие одни и те же выученные фразы.

Насколько я знаю, некоторые университеты засчитывают волонтёрские консультации на платформе как практику. Опыт, наверное, действительно полезный. Чаще всего людям достаточно, чтобы их просто выслушали. Уверена, там хранится столько историй, что можно написать не одну книгу.

– Простите меня, пожалуйста! – раздаётся запыхавшийся голос.

К нам бежит Молли, прижимая одной рукой к боку большую спортивную сумку. Её светлые волосы выбились из хвоста и прилипли ко лбу.

– Там опять какая-то стройка, половину Флэтбуш-авеню перекрыли. Я двадцать минут простояла на одном месте.

– Мы с Нэнси ездим на метро, – замечает Брукс. – Нам пробки не помеха.

Молли останавливается перед нами и несколько секунд пытается отдышаться.

От фонтана мы идём через парк к скалодрому. После ночного дождя воздух чистый и прохладный, с запахом мокрой земли и нагретой солнцем травы. На листьях ещё держатся крупные капли, и всякий раз, когда ветер шевелит ветви, они срываются вниз. Дорожки почти высохли, но в углублениях асфальта остались лужи, отражающие белые облака и зелёные кроны.

Скалодром находится в дальней части парка, за теннисными кортами. Высокая искусственная стена поднимается над деревьями неровной серой громадиной. После дождя здесь особенно много людей, как грибов на лесной поляне. У самых простых трасс толпятся семьи с детьми, на скамейках ждут своей очереди студенты, а на верхних участках медленно перемещаются фигуры в ярких шлемах.

В небольшом павильоне возле входа мы оформляем прокат. Нам выдают тесные скальные туфли, страховочные системы и шлемы, пахнущие пластиком и потом. Мы относим снаряжение к свободной трассе и раскладываем вещи на ещё влажной скамейке.

– Я всегда думаю о том, что будет, если верёвка порвётся, – говорит Молли, затягивая пояс.

– Нечего думать. Ты просто сдохнешь.

Молли выпучивает глаза.

– А если зацепиться за стену и проползти вниз?

– Не слушай её, – встреваю я. – На скалодромах регистрируют около одной серьёзной травмы на пятьдесят тысяч часов занятий. Гораздо проще умереть от удара током неисправным китайским вибратором.

Девочки оборачиваются на меня, как по команде.

– Не смотрите на меня так, я просто читала одну ветку на «Реддите».

Последние одиннадцать лет я постоянно слежу за новостями о нелепых смертях, чтобы убедить себя в том, что не только моим родителям так не повезло.

– Давай ты первая, – говорит Молли.

Я пожимаю плечами и подхожу к стене. Инструктор ещё раз проверяет узел на моей страховочной системе, дёргает верёвку и отступает назад.

– Можешь начинать.

Я выбрала желтую трассу – вторую по легкости после зеленой, по которой обычно лезут дети. Первые зацепы расположены почти у самой земли. Я ставлю носок скальника на жёлтый выступ, подтягиваюсь и нащупываю следующий. Главное – не смотреть вниз. Мои пальцы ищут очередной зацеп. Левая рука, правая нога. Перенести вес. Выпрямиться. Снова дотянуться.

– Давай, Нэнси! – кричит снизу Брукс. – Ещё немного!

На середине трассы пальцы начинают ныть. Я прижимаюсь к стене, ищу глазами следующий жёлтый зацеп и обнаруживаю его чуть выше, чем хотелось бы. Чтобы достать, приходится оттолкнуться ногой и на секунду повиснуть на одной руке. Внутри всё обрывается, но ладонь находит выступ. Я подтягиваюсь, дотрагиваюсь до верхней отметки и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Меня спускают вниз.

– Я следующая, – уверенно говорит Брукс.

Она лезет гораздо быстрее меня, точно как какая-нибудь ящерица. Её розовый топ мелькает между серыми выступами, пока она уверенно переставляет ноги. На самом верху Брукс одной рукой касается последнего зацепа, а второй машет нам.

– Твоя очередь, – говорит она Молли, летя вниз на тросе.

– Может, я ещё немного посмотрю?

Брукс подходит к ней и поправляет перекрутившийся ремень страховочной системы.

– Если продолжишь смотреть, станет только страшнее.

Молли несколько раз глубоко вдыхает, затем всё-таки кладёт руки на стену.

– Я полезу по всем цветам.

Первые несколько футов она преодолевает медленно, но без остановок.

– Правую ногу выше, – подсказывает инструктор. – Желтая зацепка.

Молли находит её и подтягивается. Она поднимается до середины стены, где трасса немного уходит в сторону, и замирает.

– Куда теперь?

– Возьми зацепку слева, – кричит Брукс. – Нет, другой. Чуть выше!

Молли тянется, но не достаёт. Возвращает руку обратно и прижимается грудью к стене.

– Я не могу.

– Можешь, – говорю я. – Перенеси вес на левую ногу.

Она пробует. В этот момент верёвка над её плечом дёргается и застревает на краю выступа. Раздаётся короткий сухой скрежет. Молли резко оборачивается.

– Что это было?

– Ничего, – отвечает инструктор. Он натягивает верёвку, но та не поддаётся. – Стой спокойно.

– Почему она не двигается?

– Просто зацепилась. Сейчас поправим.

Молли судорожно хватается обеими руками за ближайший выступ.

– Спустите меня.

– Сначала нужно освободить верёвку.

– Нет. Спустите меня сейчас.

– Молли, всё нормально, – говорю я. – Ты на страховке.

Она опускает голову. Я вижу момент, когда её взгляд достигает земли. Этого делать не следовало.

– Боже мой, – выдыхает она. – Я слишком высоко.

– Не смотри вниз, – быстро говорю я.

Она пытается поставить ногу на прежний зацеп, промахивается и соскальзывает. Верёвка удерживает её сразу, но от резкого рывка Молли ударяется бедром о стену.

Несколько человек возле соседних трасс оборачиваются. Инструктор снова тянет верёвку, пытаясь снять её с выступа.

– Молли, не хватайся за неё! Держи руки на стене!

Но она уже отпустила зацеп и вцепилась в верёвку над карабином. Её ноги беспорядочно скользят по стене, не находя опоры.

– Я не могу здесь висеть! Пожалуйста! Пожалуйста, снимите меня!

Брукс перестаёт улыбаться. Она подходит ближе к стене и запрокидывает голову.

– Молли, послушай меня. Не двигайся. Просто закрой глаза.

– Не могу!

– Тогда смотри на стену.

Молли мотает головой. По её лицу текут слёзы. Она пытается вдохнуть, но вместо этого издаёт короткий сдавленный звук.

– Я не чувствую рук. Нэнси, Брукс, я не чувствую рук.

Инструктор резко дёргает верёвку в сторону. Она соскальзывает с края выступа и свободно проходит через верхний блок. Молли не сразу понимает, что начала двигаться вниз. Она продолжает цепляться за верёвку, подтягивая колени к животу, и повторяет одно и то же:

– Быстрее. Пожалуйста, быстрее.

Как только ноги Молли касаются земли, они подкашиваются. Мы с Брукс успеваем подхватить её под руки и отводим от стены. Молли опускается прямо на влажное покрытие, не обращая внимания на грязь, и пытается расстегнуть страховочную систему дрожащими пальцами.

– Сними её, – просит она. – Пожалуйста, сними с меня это.

Я опускаюсь перед ней на колени и помогаю открыть пряжку. Брукс придерживает Молли за плечо, пока та всё ещё смотрит вверх, на неподвижно висящую верёвку.

– Она же правда застряла, – шепчет Молли. – Я не придумала.

– Правда, – отвечаю я. – Но она не порвалась.

Молли переводит взгляд на меня.

– А могла?

Я хочу сказать, что нет. Что такое невозможно. Что оборудование проверяют каждый день, а серьёзные несчастные случаи случаются крайне редко. Но перед глазами возникает темная дорога, залитый кровью салон и дерево, которое тоже не должно было упасть.

– Нет, – говорю я после короткой паузы. – Не могла.

После неудачной попытки полазать на скалодроме, Молли ни в какую не хочет здесь оставаться. Она уговаривает нас пойти в новую кафешку недалеко от парка, где подают какие-то сногсшибательные невероятные тако. Конечно, Молли сейчас нам что только не прорекламирует лишь бы не оказаться вновь на этой скале смерти. Брукс надувает щеки, матерится, но всё же соглашается с подругой, несмотря на то, что до конца проката у нас остается целый час.

Через пятнадцать минут мы уже сидим за столиком на веранде. И автоматические пульверизаторы брызгают капли на наши плечи.

– Такие же тако продает у нас индус на заправке. В десять раз дешевле, – говорит Брукс, сделав малюсенький укус.

Увидев раздосадованную Молли, я говорю:

– Зато здесь красиво.

Кафе внутри выполнено в стиле современной мексиканской асьенды: на стенах – светлый известняк, на полу – терракотовая плитка ручной работы. Отсюда и такие цены.

– Простите меня, девочки, если правда так не нравится, я могу оплатить. А заодно и верну вам деньги за прокат снаряжения.

– Брось, – Брукс машет рукой. – Я всё равно хотела с вами кое-что обсудить, поэтому хорошо, что мы здесь.

Она игриво выгибает бровь. И у меня от её загадочного взгляда сосет под ложечкой.

– Я передумала праздновать день рождения в «Черном кролике». И вообще, в Сити.

Молли давится матчей-тоником, который чуть не выливается у неё из носа.

– Что? Ты нас бросаешь?

– Нет, конечно! Я хочу, чтобы мы с вами отправились загород все вместе. Сняли дом…

Спина покрывается ледяным потом. Мне кажется, что моё тело поместили в прозрачный аквариум, налили воды, а Брукс и Молли остались снаружи. Я их не слышу, будто между нами тонна стекла. Я не хочу, чтобы всё повторилось. Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу.

– Нэнси, а-у-у, – Брукс щелкает пальцами перед моими глазами. – Ты не рада?

Встряхиваю головой, чтобы собраться с мыслями.

– Прости, я ничего не понимаю. Мы собирались праздновать через неделю. Почему… почему не «Черный кролик»? Ты разве не забронировала столик?

– Уже отменила. Я подумала, что просто не переживу, если случайно встречу там Коннора. Это испортит мне день. Мой день.

Если скажу Брукс о том, что вероятность в городе на почти девять миллионов человек встретить придурка-бывшего ничтожна мала, она кинет в меня тако. Коннор и правда периодически зависает в «Черном кролике» со своими приятелями. Так она и узнала об этом месте.

– Но как ты собираешься искать дом за неделю? Сейчас лето. Наверняка что-то приличное люди бронируют за год.

– Друзья родителей Джейка уехали на лето в Европу. У них теперь пустует дом на Файер-Айленде. Они вообще не собирались сдавать его в аренду, но ради Джейка сделали исключение. Не зря мы с ним подружились на первом курсе. Конечно, в таком случае придется его позвать. И друга, как его там?

– Майло, – подсказывает Полли.

Я упираюсь в неё ошарашенным взглядом.

– И ты собралась звать на свой день рождения человека, чье имя не помнишь? Ещё и ночевать с ним под одной крышей в какой-то глуши.

– Я просто забыла, – Брукс стонет, как раненый тюлень. – Почему ты так сопротивляешься?

Слова застревают в горле. Мы знакомы с Полли и Брукс по колледжу, и никогда особо не делились друг с другом глубокими личными переживаниями. Сейчас не время посвящать их в то, что произошло со мной.

– Не знаю. Я… – судорожно подбираю слова, – боюсь диких животных.

– Дикие животные на Файер-Айленде? Ты совсем сдурела? Это, может, у вас в Луизиане на каждом шагу можно встретить крокодила, здесь их нет.

Тут зато на каждом шагу водятся мерзкие бывшие.

– Нэнси, посмотри фотки, если хочешь, – Молли пожимает плечами. – Там правда классно. Есть много баров.

Я достаю телефон, вбиваю «Файер-Айленд» и первым делом мне открывается зеленый заповедник, полный деревьев. Наверное, по моему лицу подруги понимают, что я не в восторге.

– Лучше посмотри, какой там пляж. Ты давно ездила на пляж? – Молли поворачивается к Брукс. – На чем мы, кстати, поедем? Там же вроде запрещены машины.

От этой новости напряжение меня внезапно отпускает.

– Ты без машины, наверное, даже мусор не выносишь. Поедем на пароме.

– Паром? – с улыбкой спрашиваю я. – Паром – это круто. Что же вы раньше не сказали?

– Будто бы у тебя был выбор, идти или не идти на мой день рождения!

– Прости, просто у меня были некоторые сомнения насчет этой идеи… но да ладно, мне пора бежать. Я обещала Дороти успеть к «Сахарной бойне».

Брукс церемонно закатывает глаза.

– Скинь мне, кстати, номер Сью, твоей подружки. Я хотела добавить её в наш общий чат.

Я киваю. Хотя мне не совсем нравится, что Брукс и Сью подружились. Я зачем-то наврала моим друзьям по колледжу, что прежде никогда не жила в Нью-Йорке. Заодно я соврала им и о нашем знакомстве со Сью. Просто вырвалось. Теперь из-за этого будет столько сложностей. Сьюзанн не любит лгать. А кто любит? Только разве психи вроде меня, да и то я сама этому не рада.

Пирс

Квартира доктора психологических наук находится в Бруклине. Совсем недалеко от жилища Нэнси и от места моего следующего убийства.

Я никогда не выбираю сам, кого убивать. Выбирает начальство, а я лишь исполняю его приказы. Почитает ли система правосудия Соединённых Штатов меня невиновным? Вряд ли. Хотя до сей поры у них никогда не было ко мне претензий. Даже родственники жертв напрямую меня не бранили, они всегда находили ответственных: правительство, профсоюзы, наплыв беженцев. Это их право. Человеку проще что-то принять, когда он видит четкие взаимосвязи между действиями и последствиями. Несколько сотен бездомных умерли от жары? Дело в капитализме. Школьник покончил с собой? Причина в новой реформе образования. Если обрезать эти ниточки, человечество сойдет с ума.

Кого, интересно, будут винить в смерти Али Юсуфзая?

На Флэтбуш-авеню демонтируют знаменитый кинотеатр «Коронет». Точнее знаменитый для тех, чья молодость пришлась на девяностые и кто застал плёночные проекторы. Для всех остальных – это просто несуразное нечто посреди улицы. После закрытия кинотеатра в вестибюле какое-то время работал магазин дешёвой мебели, а бывший зрительный зал использовали как склад. Когда внутри обнаружили асбест, здание признали аварийным. Теперь на его месте застройщик собирается возвести восьмиэтажный жилой дом.

Пять минут до станции «Черч-авеню», улыбчивый консьерж, личное место на парковке – всё как по инструкции. Денег срубят немерено. Когда-нибудь. Но а сейчас здесь просто пыль и строительный мусор, мешающий на проезжей части.

Я прибываю заранее, чтобы тщательно всё осмотреть. Сегодня мне стоит быть особенно осторожным, потому что время играет важную роль. Если не успеть, то от этого парня не будет толка даже после смерти.

Фасад кинотеатра уже почти исчез за строительными лесами и защитной сеткой. Вертикальная вывеска, на которой когда-то светились буквы, снята наполовину. Верхние секции лежат во дворе среди погнутых металлических рам, а нижняя часть по-прежнему держится на стене, оставляя на выцветшем кирпиче длинный ржавый след. Она прикрыта фанерными щитами, образующими над тротуаром узкий проход.

Рабочие разбирают фасад сверху вниз.

Али работает на среднем ярусе, примерно на высоте четвёртого этажа. Вместе с напарником он демонтирует наружную часть козырька и прилегающие к ней декоративные панели.

На нём каска, защитные очки и страховочная привязь. От спины тянется страховочная линия, соединённая с временной системой креплений, установленной вдоль стены. Когда Али перемещается по настилу, карабин скользит вместе с ним.

Я наблюдаю за работой из-за ограждения, пока Али заканчивает очередной участок. Он дважды проверяет трос на панели, поднимает руку и подаёт знак рабочему внизу. Металл медленно отходит от стены и повисает в воздухе.

Али говорит что-то напарнику, указывает на часы и начинает спускаться. Обеденный перерыв.

Я жду, пока последний рабочий покинет леса.

Шум не прекращается полностью. На другой стороне здания продолжает работать погрузчик. По Флэтбуш-авеню идут автобусы. Защитная сетка шелестит, ударяясь о стойки. Но на среднем ярусе никого не остаётся.

Я прохожу вдоль ограждения и нахожу служебный вход.

Рабочее место Али легко узнать. Рядом лежат его перчатки, мел и бутылка воды. На кирпичной стене белой краской отмечена следующая секция, которую предстоит снять. Страховочная линия закреплена чуть выше.

Я осматриваю её, не касаясь сразу. В системе несколько соединений, и каждое рассчитано на то, чтобы выдержать резкую нагрузку. При падении она должна остановить человека раньше, чем тот достигнет края настила.

Я выбираю элемент, который не привлекает внимания. Снаружи он останется прежним. Проверка перед началом работы не покажет ничего необычного. Али пристегнётся, потянет линию на себя и почувствует привычное сопротивление.

Но в момент настоящей нагрузки система поведёт себя иначе.

Закончив, я возвращаю всё на прежнее место. Через несколько минут Али вернётся и продолжит демонтаж.

Он обедает с приятелем возле небольшого фургона с едой, припаркованного за углом. Они сидят на бетонном ограждении, поставив между собой бумажные пакеты. Али держит в руках кебаб, завёрнутый в фольгу. Из разорванного края выступают мясо, капуста и белый соус.

Они говорят на урду. Я на нем тоже немного говорю, если понадобится, и прекрасно их понимаю. Разговор ведется про недавно родившую жену. Приятель хлопает Али по плечу, и тот показывает что-то на экране телефона. Вероятно, фотографию.

Они заканчивают одновременно. Поднимаются и относят упаковки с фольгой к урне. Али задерживается на секунду, чтобы вытереть жирные пальцы салфеткой. Она тоже оказывается в мусорке. Но порыв ветра тут же подхватывает её, выносит обратно и гонит по тротуару.

Нэнси

Спускаясь в подземку, я достаю телефон и отправляю сообщение Брукс: «Ты всё-таки уверена, что хочешь позвать Сью? Вы с ней виделись всего пару раз».

Попытка не пытка. Последний раз, когда Сьюзан оказалась на одной тусовке с моими новыми друзьями, я весь вечер не находила себе места. Я люблю Сью, но она – моё прошлое, а они – настоящее. И в настоящем я о многом недоговариваю.

Мне неловко оттого, что подруга молча наблюдает за этим цирком. Я видела её лицо в толпе, и каждый раз оно напоминало мне о том, как много я вру. Как всеми силами пытаюсь быть той самой девушкой, чьи родители не умерли, когда ей было девять. Они дружно отпраздновали День независимости и вернулись в Нью-Йорк. Целые и невредимые.

Я сполна наелась правды, пока жила в Луизиане. Стоило людям узнать, что я сирота, как их отношение ко мне менялось. На праздниках мне доставался кусок торта побольше, в школе мои странные выходки быстро прощали: её можно понять, она такое пережила.

В хорошую сторону отношение менялось только у взрослых, но не у моих сверстников. Они начинали меня сторониться, будто сиротство заразно. Их раздражало, что одной мне давали поблажки. А однажды, прячась в школьном туалете, я даже услышала, как меня называют психичкой, у которой на глазах сплюснуло родителей.