Не отвечай мертвецам

Предупреждение

«Не отвечай мертвецам» – новелла в жанре хоррор-слэшера с элементами dark romance. История содержит сцены и темы, которые могут оказаться триггерными для некоторых читателей: посттравматическое стрессовое расстройство, смерть близких, преследование, сталкинг, жестокость и элементы сомнительного согласия. Пожалуйста, позаботьтесь о своём эмоциональном состоянии.

Но если вы готовы, добро пожаловать в Тсуговую лощину.

Нэнси

Одиннадцать лет подряд мне снится один и тот же сон.

Ночь. Хвойный лес. Машина сворачивает с шоссе на просёлок, ведущий к одинокому дому. Четыре часа назад мы выехали из Нью-Йорка, и с тех пор за окнами не осталось ничего, кроме тёмных гор, озёр и бесконечных сосен.

Я говорю сидящим спереди родителям:

– У меня разрядился телефон. Дайте мне кто-нибудь зарядку.

– Посмотри в багажнике, – отвечает мама, зевая. – Но можешь и потерпеть, мы скоро приедем.

У нас старенький «Форд Эксплорер», поэтому в багажник можно пролезть прямо из салона, если немного отодвинуть спинку заднего сиденья. Я так и делаю. Затем на ощупь отыскиваю дорожную сумку. Белый провод лежит прямо сверху. Как только мы доберёмся до летнего домика, который родители сняли на День независимости, я смогу подзарядиться. Надеюсь, там есть электричество и хотя бы одна нормальная розетка.

Когда я выныриваю из багажника, вдалеке уже виднеется белое крыльцо, освещённое подвесным фонарём. Мы подъезжаем, и дверь резко открывается. К нам выходит мужик с усами в форме подковы и машет рукой. На нём идиотская соломенная шляпа, какие обычно надевают на пугала.

– Семья Халлиуэл? Вы прямо по секундомеру. Добро пожаловать в парк «Тсуговая лощина».

Папа выходит из машины, хлопает дверцей и пожимает ему руку.

– Комаров тут у вас много?

Он пытается отогнать жужжащую над ухом тварь.

– Как и везде у воды.

– Ясно. У нас с собой есть аэрозоль от насекомых. И пара ловушек для крыс.

– Насчёт крыс не беспокойтесь. Мы их потравили ещё прошлым летом. Больше они нас не беспокоили.

– Да? Вы бы сказали, и мы бы привезли своих из Нью-Йоркского метро.

Они смеются. Громко. Будто это самая смешная шутка, какую им доводилось слышать. Мама тоже здоровается с хозяином, премило ему улыбнувшись. Затем он наклоняется ко мне и принимается идиотским писклявым голоском спрашивать: «А кто тут у нас?». Я хмурюсь. Мне давно не пять лет. И даже не восемь. Целых девять, между прочим. За свои годы я уже успела научиться нырять с бортика и умножать столбиком, отчего ребёнком себя больше не считаю.

Мы отправляемся в дом. Я наконец нахожу, где зарядить телефон. К сожалению, связь здесь ни черта не ловит, но это не так уж страшно. Мы специально приехали отдохнуть вдали от цивилизации, чтобы побыть наедине с природой. Купаться в озере, собирать чернику, гулять по лесным тропам и смотреть фейерверки с деревянного причала.

Машина хозяина коттеджа припаркована сбоку. Он не хочет нам мешать и после небольшого инструктажа, как правильно запускать запасной генератор и включать насос, подающий воду из скважины, услужливо отчаливает восвояси. Поездка выдалась утомительной, и мы втроём разбредаемся по комнатам на втором этаже, где нам уже застелили постели – очень мило со стороны этого деревенского чудака. Практически как в пятизвёздочном отеле.

А затем я просыпаюсь. Грудь сдавливает так, будто на неё сел великан. Мне совершенно нечем дышать. Прямо перед моей кроватью висит белый плакат, на котором крупными чёрными буквами написано:

Что ты видишь ?

До чего ты можешь дотронуться ?

Что ты слышишь ?

Я никогда не сплю в полной темноте, чтобы, проснувшись, сразу его увидеть. Делаю всё, как велел психолог. Называю пять вещей, которые вижу. Четыре, которых могу коснуться. Три звука, которые слышу. А затем чуть приоткрываю окно, и в затхлую комнату врывается запах дождя.

Начинает отпускать.

На часах три пятнадцать. К счастью, утром мне не придётся бежать на пары – сейчас лето. Можно попробовать чем-нибудь отвлечься. Ха. Как будто после такого я вообще способна уснуть. На первый взгляд мой сон может показаться не таким уж страшным. Обычная семейная поездка, старый дом посреди леса, ничего особенного. Наверняка большинство решило бы, что я драматизирую, – по крайней мере, именно это было написано на лице моего школьного психолога, когда я впервые рассказала ему о кошмаре. Но на свете не существует чудовища, которое пугало бы меня сильнее, чем эта чёртова дорога.

Когда-то я уже по ней ехала. Одиннадцать лет назад. Мы с родителями сняли летний домик в глуши Адирондакских гор, чтобы провести День независимости всей семьёй. Я тогда хотела остаться в Нью-Йорке, потому что в кинотеатрах шла «Головоломка», а я обещала Сью посмотреть её вместе. Мне совсем не хотелось несколько дней торчать в скрипучем доме посреди леса, наверняка полного привидений. И, как оказалось, зря родители меня не послушали.

В тот день на нашу машину рухнула сосна – старая, высохшая изнутри, с корнями, размытыми недавними ливнями. Ствол проломил крышу прямо над передними сиденьями. Тело моей матери размозжило в лепёшку. Её рука торчала из-под искореженной двери, бледная и неподвижная, как от сломанной пластмассовой куклы. Отец всё ещё мог дышать, хотя сухая ветка пробила ему живот насквозь. Крови было так много, что она стекала между сиденьями и собиралась у моих ног тёплой липкой лужей. А я осталась невредима, потому что именно в этот момент полезла в багажник за проводом от зарядки. Не знаю, кто меня спас – ангел-хранитель или сам дьявол, – но с тех пор я не была ему благодарна ни единой секунды.

В газетах происшествие прозвали «Пункт назначения в Тсуговой лощине». Пункт назначения в, мать его, Тсуговой лощине. Как будто это не трагедия, уничтожившая во мне всё живое под корень, а название какого-то низкопробного ужастика, который крутят в кинотеатрах за полцены на ночных сеансах. Я до сих пор не могу в это поверить. Ни в газетные заголовки, ни в то, что моя жизнь реальна и однажды я не проснусь от этого затянувшегося кошмара.

Завариваю себе успокаивающий чай с мелиссой и достаю ноутбук, чтобы поскролить ленту в социальных сетях и больше не думать о сне. Обычно состояние полного опустошения длится первые полчаса, а потом, когда я возвращаюсь к привычной рутине, мысли заполняются посторонними вещами и я перестаю заниматься самобичеванием.

На страницах друзей не появилось ничего нового. Печально. Значит, придётся снова зависнуть на «Дружеском плече» – сайте психологической поддержки. За семь долларов в неделю там можно в любое время связаться с одним из волонтёров-консультантов, готовых помочь человеку пережить кризис. Со мной такие кризисы случаются чуть ли не каждую ночь, поэтому подписка давно себя окупила.

Я не привыкла искать утешения в разговорах с близкими. Так повелось с самого детства. После смерти родителей я переехала из Нью-Йорка в колониальный особняк бабушки и дедушки неподалёку от Нового Орлеана, и всё оставшееся детство провела в атмосфере благополучного удушья. В их доме время словно остановилось: тяжёлые шторы не раздвигали даже днём, серебро начищали по субботам, а за ужином нельзя было класть локти на стол и упоминать ничего, что могло испортить аппетит. Мои ночные кошмары, судя по всему, относились именно к этой категории.

Закончив школу, я поняла, что больше не выдержу ни Луизиану, ни этот дом, ни заботу, которая затягивалась на шее туже с каждым годом, и вернулась в Нью-Йорк. Здесь никто не помнит о том, что произошло со мной одиннадцать лет назад. Почти никто. Но люди, которым я всё-таки решалась рассказать, почему-то вскоре исчезали из моей жизни, растворяясь в безымянной толпе мегаполиса.

Я снова захожу на «Дружеское плечо» и жду, когда система подберёт мне свободного консультанта. На экране пляшут милые зайчата, которые, скорее всего, должны меня успокоить, но вместо этого у меня, кажется, поднимается давление. Я стучу пальцами по столу и бесцельно оглядываю комнату.

Она такая маленькая, что, сидя на кровати, можно одновременно дотянуться до письменного стола, шкафа и двери. Подоконник заставлен учебниками по анатомии и коробками с добром из Луизианы – в комнате для них просто не нашлось другого места. На стенах висят старые киноплакаты, которые мне бесплатно отдали в одном кинотеатре перед закрытием. Среди комедий и мелодрам затесались фильмы ужасов: огромная муха со светящимися глазами, окровавленная хоккейная маска и черноволосая девушка, зажимающая себе рот.

Мне нравятся хорроры. В них зло почти всегда имеет форму. Маску. Лицо. Тело, в которое можно выстрелить и вонзить нож. С ним можно бороться. Иногда его даже удаётся победить. В жизни всё устроено иначе. Зло просто забирает всё, что хочет, и продолжает безраздельно властвовать.

Я снимаю комнату у милой женщины по имени Дороти, которая прямо сейчас сладко спит за стенкой. У неё никогда не было ни мужа, ни детей, ни даже кошки или собаки. После шестидесяти Дороти решила, что ей стало слишком одиноко в огромной квартире, и нашла квартирантку. За аренду я плачу сущие гроши, но в обмен должна смотреть с ней «Сахарную бойню» каждую пятницу и иногда есть домашнее печенье. «Должна» – не совсем правильное слово. Меня всё устраивает. Я бы так всю жизнь и прожила. Хотя первое время мне до одури хотелось найти парня, съехаться с ним и наконец обзавестись чем-то похожим на нормальную жизнь.

Больше не хочется.

На экране загорается имя: «Ри Пирс». Никогда раньше мне не попадался этот специалист. Фотографии в профиле нет, только стандартный серый силуэт – возможно, новенький. Или новенькая. Открывается чат, и Ри начинает классический диалог.

Ри: Что вас сегодня беспокоит?

Глубоко вздыхаю. Наверное, мне давно пора прервать подписку и найти настоящего терапевта. Поначалу мне здесь правда нравилось – платформа помогала быстро прийти в себя и не натворить глупостей. Но потом, когда советы консультантов начали повторяться, меня это стало раздражать.

Я: Много что. Даже не знаю, с чего начать.

Ри: Вы так рано проснулись или ещё не ложились?

Я: Проснулась.

Ри: Неприятный сон?

Я: Давайте не будем об этом.

Ри: Но ведь именно он побудил вас обратиться на «Дружеское плечо», не так ли?

Я: Просто я уже обсуждала это сто раз. Вы ничего нового мне не скажете.

Ри: Хорошо. Давайте поговорим о чём-нибудь другом. Выберите тему, которая кажется вам безопасной. Личная жизнь, учёба, работа, спорт?

Я: Ничего из перечисленного в моей жизни на данный момент нет. Недавно меня бросил парень, когда узнал про мои сны. Точнее, про то, что их вызывает. Он понял, что у меня есть определённая травма, и испугался. По крайней мере, я так это понимаю. Решил, что я бракованная.

Ри: Что заставляет вас так думать? Он сказал об этом напрямую?

Я: Нет, конечно. Просто так совпало, что я наконец поделилась с ним самой сокровенной тайной, а он взял и испарился. Что ещё я должна думать?

Ри: Мы не можем залезть в голову другому человеку. Чужая душа – потёмки. Иногда связь между нашими поступками и поступками других людей существует только в нашем воображении.

Я: То есть мужчины не ищут специально женщин из полных семей, без татуировок и справок от психиатра? Я слышала об этом сто раз. Но всё равно рискнула и поплатилась.

Ри: Вы действительно хотели бы связать жизнь с человеком, который принимает только удобную часть вас?

Я: Не знаю. Порой хочется, чтобы рядом был хоть кто-нибудь. Любой ценой. Но иногда мне кажется, что это невозможно из-за моего… изъяна.

Ри: Прямо сейчас у вас есть я.

На несколько секунд я замираю, глядя на эту фразу. Она выглядит какой-то чересчур интимной, хотя, возможно, Пирс рассылает её всем своим ночным собеседникам.

Я: Извините, а вы мужчина или женщина?

Ри: Как это повлияет на ваши чувства?

Я: Возможно, мне бы это помогло. Я хочу увидеть, что со мной разговаривает реальный человек, а не буквы. Пришлёте свою фотографию?

Ри: Здесь нет функции отправки фотографий.

Я: Могу дать вам свою почту.

Ри: Это противоречит правилам платформы. Давайте лучше вернёмся к тому, что вы назвали своим изъяном. Он связан с кошмаром, от которого вы сегодня проснулись?

Я: Да.

Ри: Вы по-прежнему не хотите об этом говорить?

Я: Как я уже сказала, это бесполезно. Я расскажу вам про свой сон. Вы ответите, что прошлое не может причинить мне вреда. Потом посоветуете сосредоточиться на дыхании и напомнить себе, что сейчас я нахожусь в безопасности. Наверное, всё это написано в учебнике по психологии, который вас заставляют учить наизусть.

Ответа нет почти минуту. Я уже начинаю думать, что Ри обиделся и отключился, но затем возле имени снова появляются три прыгающие точки.

Ри: Что вы видите во сне?

Я: Дорогу. И дом.

Ри: Вам известно, что это за место, или оно существует только в вашем сознании?

Я: Оно реально.

Ри: И вы никогда туда не возвращались?

Я: Нет.

Ри: Возможно, именно поэтому оно до сих пор обладает над вами такой властью.

Я: И что вы мне предлагаете?

Ри: Я не могу ничего вам предлагать, не зная всей истории. Но иногда, чтобы разорвать связь с травматичным местом, человеку необходимо снова увидеть его таким, какое оно есть сейчас. Не во сне и не в воспоминаниях. Возможно, вам нужно с ним попрощаться.

Я: А вы точно психолог?

Ри: В терапии существует множество подходов. В том числе экспозиционный.

Я: И вы разве не думаете, что мне станет только хуже?

Ри: Не исключено. Поэтому я не советую вам отправляться туда в одиночку и не стану уговаривать вас возвращаться. Но вы ведь смотрели фильм «Оно»? Или, может быть, читали книгу. Чтобы победить монстра, героям пришлось вернуться туда, где всё началось, и посмотреть своему страху в лицо.

Я: Не думаю, что вы квалифицированный психолог.

Несколько секунд я смотрю на последнее сообщение. Затем нажимаю на крестик и разъединяю чат.

На экране всплывает окошко: «Оцените беседу». Сначала мне хочется поставить Ри Пирсу единицу и пожаловаться на то, что консультант пытался свести меня с ума при помощи сомнительных терапевтических методов. Но потом я задумываюсь. Как ни странно, после разговора с этим любителем ужастиков я действительно чувствую себя лучше. Возможно, мне даже хотелось бы когда-нибудь поговорить с ним снова. Жаль только, что правила платформы запрещают консультантам переходить на сторонние сервисы, а система каждый раз соединяет тебя со случайным свободным специалистом. Закрывая ноутбук, я в последний раз смотрю на опустевшее окно чата.

Пирс

Нэнси, зачем же ты так? Я ведь искренне хотел помочь. Знала бы ты, чего мне стоило попасть именно в твой чат.

На «Дружеском плече» проверяют квалификацию всех консультантов: требуют дипломы, лицензии и рекомендации. Похвальная предусмотрительность. К счастью, один мой приятель – будем называть его так, чтобы не вдаваться в подробности нашего знакомства, – недавно свернул себе шею, занимаясь альпинизмом в Гималаях. Каждый год там погибают сотни человек, но даже самые счастливые представители человечества, которым, казалось бы, есть что терять, всё равно карабкаются наверх, будто на уровне океана не осталось занятий им по душе. Не стану их осуждать. Мне это только на руку.

Впрочем, вернёмся к моему приятелю. Его заслуги можно перечислять бесконечно: докторская степень Колумбийского университета, лицензия клинического психолога штата Нью-Йорк, сертификат специалиста по работе с посттравматическими расстройствами и двенадцать лет безупречной практики. Уважаемый человек. Надёжный. Исключительно полезный – особенно после смерти. Единственное, чего у него не было, так это семьи, поэтому никто до сих пор не заметил его исчезновения.

После схода лавины в базовом лагере творится сущий ад: спасатели ищут выживших, тела лежат под несколькими футами снега, связь работает через раз. Пока его найдут, опознают и доберутся до ноутбука, у меня будет достаточно времени. Возможно, даже несколько недель. Надеюсь, ты всё-таки напишешь мне снова. Я, честное слово, очень старался.

Нэнси, Нэнси, Нэнси. На тебя трудно злиться после всего, что ты пережила. Пожалуй, это я допустил ошибку. Не стоило так настойчиво подталкивать тебя к возвращению в Тсуговую лощину. Люди не любят, когда незнакомцы без разрешения трогают их самые болезненные воспоминания.

Хотя готов поспорить, что какая-то часть тебя осталась довольна.

Таким, как я, несвойственно зацикливаться на девочках-студентках, страдающих от ПТСР. Мне вообще не следует ни на ком зацикливаться, а уж тем более привязываться. Привязанность порождает сомнения, сомнения замедляют реакцию, а промедление в моём роде деятельности чревато крайне неприятными последствиями.

Как вы, вероятно, уже поняли, никакой я не психолог. Человеческие чувства всегда были мне чужды. Как, впрочем, и мои собственные – до тех пор, пока не появилась она.

Нэнси.

Раньше красота заключалась для меня в доведении дела до конца. В мире вообще очень мало по-настоящему совершенных вещей. Конец – одна из них. Но теперь красота заключена в её имени. Нэнси. Порой мне кажется, что я полюбил всех девушек, которых так зовут, лишь потому, что каждая из них несёт в себе крошечную часть той самой – Нэнси Халлиуэл. Им достаточно иметь с ней один процент сходства, чтобы вызвать у меня симпатию. Причинять им боль стало почти неприятно. Не настолько, чтобы отказаться от этого совсем, разумеется, но достаточно, чтобы впоследствии испытывать нечто похожее на сожаление.

Вообще, только благодаря Нэнси я начал различать собственные эмоции. Раньше «злость», «радость», «грусть» и «нежность» были для меня не более чем сочетаниями букв – примерно как слово «тахифилаксия» для вас (если вы, конечно, не фармаколог). Но да ладно. Вернёмся к моим чувствам. Пусть я и не заплатил вам триста долларов за сеанс, вам всё равно придётся меня выслушать.

Когда я начал наблюдать за Нэнси по работе – так я предпочитаю называть тот период, когда собирался её убить, – это неожиданно доставило мне удовольствие. Впервые я увидел её ещё ребёнком. Её имя оказалось в моём списке и оставалось там долго. Непозволительно долго. За это время Нэнси успела вырасти, закончить школу, покинуть дом бабушки с дедушкой и вернуться в Нью-Йорк. Обычно мои обязательства не требуют подобного терпения. Однако с ней всё с самого начала пошло не так.

К восемнадцати годам Нэнси заметно отличалась от большинства своих ровесниц. Подруг у неё было достаточно – что неудивительно, ведь Нэнси очень мила – и все они думали преимущественно о развлечениях: парнях, шмотках, новых телефонах и о том, сколько просмотров наберет их липсинг в «ТикТоке». Нэнси тоже ходила на вечеринки, но её веселье всегда было представлением. Она шла в потную толпу подвыпивших студентов не потому, что любила шум, а потому, что в шуме становилось труднее слышать собственные мысли. Среди музыки, криков и тел, прижимавшихся друг к другу, она пыталась забыть о смерти. Не думать о ней хотя бы несколько часов.

Но я всё равно видел смерть в её глазах.

Они у неё, кстати, серо-зелёные, с тонким янтарным кольцом вокруг зрачка. При тусклом свете кажутся почти бесцветными, а на солнце приобретают оттенок морской воды перед грозой. Я прожил на земле достаточно долго и видел бесчисленное множество глаз, но такого красивого цвета прежде не встречал. Я, разумеется, не художник, однако, по моему скромному мнению, он превосходно сочетается с её клубнично-рыжими волосами. Этот оттенок Нэнси покупает в ближайшем супермаркете примерно раз в месяц, когда у пробора появляется светлая полоса отросших корней.

В общем, мне было приятно следить за этой задумчивой девушкой и её размеренной жизнью, пропитанной глубоким отчаянием, которое со стороны легко было принять за спокойствие.

А теперь мне неприятно, Нэнси. Очень неприятно.

Начало августа, но Нью-Йорк встречает ночь холодным дождём. Вода барабанит по жестяному карнизу, стекает мутными ручьями по окнам и собирается в лужах, где дрожат отражения вывесок. Кажется, будто на улицах снимают очередной ремейк «Ворона» или, что ещё хуже, рекламу Найк. В такую погоду совершенно не хочется работать. Однако придётся.

У меня нет сменщиков. Нет помощников, секретаря или понимающего начальника, которому можно позвонить и сослаться на внезапную мигрень. Я всегда работаю один и позволяю себе отдых лишь в тех редких случаях, когда кто-нибудь, подобный мне, успевает забрать заказ раньше.

Скотт Галлахер. Сто восемьдесят семь, Вандербильт-авеню. Совсем недалеко.

Он живёт на четвёртом этаже старого кирпичного дома, зажатого между прачечной самообслуживания и круглосуточной аптекой. С торца висит проржавевшая пожарная лестница, водосточная труба отходит от стены, а каменный карниз крошится так давно, что скоро наверное совсем отвалится.

В обычную ночь я бы ограничился чем-нибудь простым вроде упавшего на голову кирпича. Несчастный случай не должен выглядеть изобретательно – напротив, чем он скучнее, тем охотнее люди в него верят. Приезжает полиция, парамедики, страховая компания. Все носятся с бумажками, и никому не приходит в голову задавать лишние вопросы.

Но сегодня мне не хочется простоты.

Сегодня мне хочется, чтобы Скотт успел пострадать.

Он возвращается домой около половины четвёртого, сутулясь под прозрачным зонтом – Скотт работает ночным портье. Пиджак промок на плечах, один шнурок развязался, а из бумажного пакета, который он прижимает к груди, выглядывает апельсиновый сок и замороженная пицца. Он даже и не подозревает, что это был его последний поход в круглосуточный магазин.

Скотт немного задерживается, чтобы найти ключи. Над ним дрожит старая пожарная лестница. Сегодня ветер сильнее обычного, металл мокрый, крепления давно разъедены ржавчиной. Мне почти ничего не приходится делать. Лишь слегка надавить на единственное звено. Раздаётся короткий треск.

Скотт поднимает голову.

Лестница срывается не целиком. Сначала вниз обрушивается нижняя секция и прижимает Скотта к каменным ступеням. Бумажный пакет лопается, пицца скользит в лужу, апельсиновый сок растекается вокруг его головы.

Скотт пытается выбраться, но не может. Его тело изгибается под железом, а пальцы скребут мокрый камень. В окнах загорается свет. Я мог бы закончить всё сейчас, но позволяю верхней площадке лестницы продержаться ещё немного. Ровно столько, чтобы Скотт понял: первый удар был не самым страшным. Он слышит новый скрежет и поворачивает голову.

Вторая секция обрушивается с грохотом.

Крик обрывается, но Скотт остаётся жив. К несчастью для него, человеческое тело способно выдержать удивительно многое. Он корчится под грудой металла, издавая короткие влажные звуки, уже не похожие на слова. Пытается позвать на помощь, однако изо рта выходит лишь хрип. На белой рубашке расползается тёмное пятно, дождь разбавляет кровь и уносит её по ступеням к водостоку.