- -
- 100%
- +
В салоне «Майбаха» пахло кожей, моим страхом и его дорогим парфюмом, от которого меня тошнило уже второй год. Горман сидел рядом, вальяжно откинувшись на сиденье. Хозяин жизни. Дьявол в сшитом на заказ костюме от «Brioni».
Он не смотрел на меня, но его тяжелая ладонь лежала на моем колене. Не гладила. Держала. Так мясник держит кусок вырезки, оценивая, куда вонзить нож. Пальцы сжимались всё сильнее, проминая ткань вечернего платья, оставляя синяки, которые завтра расцветут уродливыми бутонами. Но завтра будет завтра. А сегодня я должна улыбаться.
— Надеюсь, ты запомнила инструкции, Сеня? — Его голос был низким, с той самой хрипотцой, от которой у половины женщин Москвы подкашивались ноги. У меня от этого голоса по спине полз липкий холод.
— Да, Горман.
— Повтори.
Я сглотнула вязкую слюну, глядя в тонированное окно, за которым проплывали огни ночного города. Дождь хлестал по стеклу, размывая реальность.
— Улыбаться. Держать тебя за руку. Не отходить ни на шаг. Изображать счастливую идиотку, которой повезло выйти замуж за самого завидного мужчину столицы.
Его пальцы сжались еще сильнее, причиняя боль. Я не дернулась. Я привыкла.
— Не идиотку, Есения. А любящую жену. Хотя для тебя это, видимо, одно и то же. — Он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего веселого. — И убери это выражение лица. Ты выглядишь так, будто я везу тебя на расстрел, а не на юбилей собственного клуба.
— А есть разница? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.
Горман резко повернул голову. В полумраке салона его черные глаза блеснули злым, хищным огнем. Он перехватил мою челюсть свободной рукой, больно сдавливая щеки, заставляя повернуться к нему.
— Язвить будешь дома, когда я разрешу, — прорычал он мне в губы. — А там, за дверями, ты — витрина. Моя идеальная, дорогая витрина. Если хоть одна журнашлюха заметит, что в «раю» проблемы, я устрою тебе такой ад, что жизнь в коммуналке с твоей больной мамашей покажется тебе сказкой Диснея. Ты меня поняла?
— Поняла, — прошептала я, чувствуя, как его большой палец грубо оглаживает мою нижнюю губу.
— Умница.
Машина мягко затормозила. Водитель выскочил под дождь, чтобы открыть дверь, но Горман задержал меня еще на секунду. Он наклонился и поцеловал меня. Жестко, властно, кусая губы, проталкивая язык в рот, словно метил территорию. Это не был поцелуй любви. Это была печать собственности.
— Пошла, — скомандовал он, отстраняясь.
Мы вышли на красную дорожку.
Вспышки камер ослепили мгновенно. Десятки объективов нацелились на нас, как дула автоматов. Клуб «Одержимость» сиял неоном, возвышаясь над мокрым асфальтом, как храм порока. Толпа гудела.
Горман преобразился мгновенно. Из деспота, который только что чуть не свернул мне челюсть, он превратился в галантного джентльмена. Ослепительная улыбка, уверенная походка. Он обвил мою талию рукой, притягивая к себе. Для фотографов это выглядело как объятие. Я же чувствовала, как его ногти впиваются мне в ребра сквозь тонкий шелк изумрудного платья.
— Горман! Горман Андреевич! Пару слов для «Светской хроники»!
— Есения, вы выглядите потрясающе! В чем секрет вашего брака?
— Секрет прост, — Горман остановился перед группой журналистов, глядя на них как на грязь под ногами, которой он великодушно разрешил существовать. — Моя жена знает свое место. И она безупречна. Правда, милая?
Он посмотрел на меня с такой фальшивой нежностью, что меня замутило.
— Да, дорогой, — выдавила я, растягивая губы в резиновой улыбке.
— Мы счастливы, — резюмировал он и потащил меня ко входу, отсекая любые дальнейшие вопросы.
Внутри клуба царила преисподняя класса «люкс». Тяжелые басы били прямо в грудную клетку, заставляя сердце сбиваться с ритма. Воздух был густым, пропитанным ароматами дорогого алкоголя, кальянов и возбуждения. Здесь пахло деньгами и сексом.
Полуголые танцовщицы извивались в золотых клетках, подвешенных под потолком. Официанты скользили между столами с подносами, уставленными кристаллами и «Вдовой Клико». Публика — сливки общества и пена, всплывшая с самого дна. Бандиты в костюмах депутатов, депутаты с повадками бандитов, эскортницы с лицами ангелов и глазами акул.
Горман шел сквозь толпу, как ледокол. Его приветствовали, ему жали руку, перед ним заискивали. Я была просто аксессуаром. Красивой куклой с бриллиантами в ушах, стоимость которых могла бы покрыть годовой бюджет небольшой больницы.
К нам подкатил один из постоянных партнеров Гормана — лысоватый, потный мужик с бегающими глазками. Аркадий, кажется. Или Анатолий. Я никогда их не запоминала, они все были на одно лицо — лицо жадности.
— О-о-о, Зотов! — взревел он, перекрикивая музыку. — Ну ты даешь! Такую вечерину закатил! А это кто у нас? Супруга?
Его сальный взгляд прошелся по мне, задерживаясь на декольте. Я инстинктивно выпрямилась, пытаясь закрыться холодом.
— Есения, — сухо представилась я.
— Красавица, — цокнул языком мужик, подмигивая Горману. — Но какая-то смурная. Ты что, Горман, не кормишь ее? Или в постели загонял так, что сил нет улыбаться?
Я ждала, что муж осадит хама. Сделает замечание. Хоть раз поступит как мужчина, защищающий честь своей женщины. Какая же я была дура.
Горман рассмеялся. Громко, лающе.
— Да она у меня просто холодная, Толян. Снежная королева, мать ее. В постели как бревно, зато красивая. Для интерьера подходит, правда?
Они заржали вдвоем. Меня словно ударили под дых. Кровь прилила к щекам, но не от смущения, а от унижения, которое жгло напалмом.
— Мне нужно в дамскую комнату, — процедила я, пытаясь высвободиться из его хватки.
Рука Гормана на моей талии стала стальной.
— Стоять, — шепнул он мне на ухо, продолжая улыбаться партнеру. — Никаких туалетов. Мы идем в VIP-ложу. У меня там деловая встреча, и ты будешь сидеть рядом и молчать.
— У меня болит голова, Горман. Отпусти меня домой. Пожалуйста.
Это была ошибка. Просить его о чем-то — значит показать слабость. А слабость он презирал.
Глаза мужа потемнели. Он наклонился к моему лицу, почти касаясь носом моей щеки. Со стороны казалось — шепчет нежности.
— Домой? — вкрадчиво спросил он. — Ты думаешь, я позволю тебе свалить в разгар вечера? Нет, моя дорогая. Веселье только начинается. Ты пойдешь со мной. Тебе полезно посмотреть, как развлекаются нормальные люди, у которых в венах кровь, а не дистиллированная вода.
Он поволок меня к лестнице, ведущей на второй уровень, в закрытую зону. Охрана расступалась перед ним, как воды Красного моря.
VIP-ложа представляла собой просторную комнату со стеклянной стеной, выходящей на танцпол. Отсюда весь клуб был как на ладони, но нас снизу никто не видел. Звукоизоляция отсекала грохот музыки, оставляя лишь мягкую вибрацию пола.
Здесь было темно и прохладно. На низком столике стояло ведерко со льдом, бутылка виски и фрукты. Но не это привлекло мое внимание.
На кожаном диване сидела женщина.
Я узнала ее сразу. Карина. Та самая «помощница», чьи трусики я находила в бардачке машины Гормана полгода назад. Вульгарная, яркая, хищная. На ней было красное платье, которое больше напоминало вторую кожу, и чулки в крупную сетку.
Увидев нас, она не смутилась. Наоборот, ее губы, накрашенные кроваво-красной помадой, растянулись в торжествующей улыбке. Она подняла бокал с шампанским, салютуя мне.
— Привет, Горман. И... Есения, кажется? — Ее голос был тягучим, приторным, как дешевый ликер.
Я застыла на пороге.
— Что это значит? — мой голос дрогнул.
Горман толкнул меня в спину, заставляя войти, и захлопнул тяжелую дверь, отрезая путь к отступлению. Щелканье замка прозвучало как выстрел.
— Садись, — приказал он, указывая на кресло в углу.
— Горман, что за цирк? Зачем мы здесь?
— Я сказал: сядь! — рявкнул он так, что я невольно вздрогнула и опустилась в кресло. Ноги не держали.
Он снял пиджак, небрежно бросив его на спинку дивана, ослабил узел галстука. В его движениях была пугающая, животная грация. Он подошел к Карине, но смотрел на меня. Прямо мне в глаза.
— Ты все время ноешь, Сеня. Скучная. Правильная. Вечно у тебя «мигрень», вечно ты «устала». Я устал трахать труп, — он выплюнул эти слова с ненавистью. — Посмотри, как ведут себя настоящие женщины, которые ценят своего мужчину.
— Горман, не надо... — прошептала я, понимая, к чему все идет. Паника ледяными когтями сжала горло.
— Надо, Сеня. Надо. Учись.
Он сел на диван, широко расставив ноги. Властно, по-хозяйски. Карина, хихикнув, отставила бокал. Она соскользнула с дивана на пол, двигаясь плавно, как змея. Ее руки легли на его бедра.
Я хотела закрыть глаза. Окликнуть. Закричать. Выбежать. Но мое тело словно парализовало. Я сидела, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что побелели костяшки, и смотрела. Смотрела, как рушится остаток моего мира.
Горман не сводил с меня взгляда. В его черных глазах не было ни капли смущения или вины. Только вызов. Только желание раздавить меня, смешать с грязью, доказать свою абсолютную власть.
Карина расстегнула ремень на его брюках. Звук расстегиваемой молнии в тишине комнаты показался мне оглушительным разрывом ткани мироздания.
— Смотри, сука, — прорычал он, когда голова Карины опустилась к его паху.
Меня замутило. Желудок скрутило спазмом. Я видела, как двигаются ее плечи, слышала влажные, чавкающие звуки, слышала тихие стоны Карины, которая старалась изо всех сил.
Но страшнее всего был он.
Он не закрывал глаза от удовольствия. Он сидел, откинувшись назад, его рука зарылась в волосы любовницы, задавая ритм, но его взгляд был прикован ко мне. Он упивался моим шоком. Он питался моей болью.
— Да... вот так... — хрипел он, не прерывая зрительного контакта. — Глотай, девочка. Глубже. Видишь, Сеня? Видишь, как это делается? Не надо строить из себя святошу. Мужику нужно мясо, а не твоя постная рожа.
Внутри меня что-то оборвалось. Словно перегорел главный предохранитель.
Сначала исчез страх. Потом исчезла боль. Осталась только звенящая, ледяная пустота. Я смотрела на человека, которого когда-то, возможно, любила. Ради которого бросила карьеру архитектора. Ради которого терпела его пьянки, его срывы, его холодность, оправдывая это «сложным бизнесом».
Я смотрела и видела не мужа. Я видела кусок дерьма в дорогой обертке. Животное, которое возомнило себя богом только потому, что у него много денег.
— Ты шлюха, Есения, — прохрипел он, наращивая темп. Карина давилась, но продолжала. — Такая же, как все. Только они честно продают тело, а ты продала душу за мои бабки. Сидишь и смотришь. Тебе ведь нравится, а? Нравится?!
Я медленно разжала пальцы, вцепившиеся в кресло.
Дыхание выровнялось. Пульс, который секунду назад бился в горле птицей, стал ровным и спокойным. Мертвым.
Я встала.
Горман на секунду потерял бдительность, откинув голову назад в предвкушении финала. Его лицо исказилось гримасой похоти.
Я подошла к столику. Мои движения были плавными, почти механическими. Я взяла серебряное ведерко. Лед в нем уже начал подтаивать, превращаясь в ледяную кашу вперемешку с водой. Вытащила бутылку шампанского и отставила ее в сторону.
Тяжесть ведерка приятно оттягивала руку.
Я сделала два шага.
Карина, почувствовав мое приближение, на миг оторвалась и испуганно округлила накрашенные глаза. Но было поздно.
— Кончай, милый, — тихо сказала я.
И с размаху выплеснула содержимое ведерка прямо ему в пах. На его напряженный член, на лицо Карины, на дорогие брюки.
Ледяная вода и куски льда ударили с эффектом разорвавшейся бомбы.
— А-а-а-а! Бл*дь!!! — рев Гормана, наверное, пробил звукоизоляцию.
Он подскочил, как ошпаренный, судорожно пытаясь прикрыться, стряхивая лед. Член мгновенно опал, скукожившись от шока. Карина взвизгнула и отползла в сторону, размазывая тушь по щекам.
Горман стоял передо мной — мокрый, жалкий, со спущенными штанами, трясущийся от холода и ярости. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты... Ты что натворила, сука?! — заорал он, делая шаг ко мне. — Ты совсем охерела?! Я тебя урою! Я тебя в порошок сотру!
Я не отступила. Я стояла прямо, глядя на него сверху вниз, хотя он был выше меня на голову. Сейчас я чувствовала себя Гулливером перед лилипутом.
— Остынь, Зотов, — мой голос звучал пугающе спокойно даже для меня самой. — Тебе полезно.
Я швырнула пустое ведерко на диван. Оно глухо ударилось о кожу.
— Вон пошла! — брызгал слюной он, пытаясь застегнуть мокрые брюки, путаясь в ткани. — Убирайся! Чтобы духу твоего не было! Я заблокирую твои карты! Ты сдохнешь под забором!
— Надеюсь, ты сдохнешь от сифилиса раньше, чем я дойду до выхода, — бросила я.
Я развернулась на каблуках. Медленно. С достоинством.
— Стоять! — ревел он мне в спину. — Я с тобой не закончил! Вернись, мразь! Ты на коленях приползешь!
Я подошла к двери. Остановилась на секунду. Руки сами потянулись к ушам. Я расстегнула замки тяжелых бриллиантовых серег — его подарка на прошлую годовщину.
— Подавись, — я кинула серьги через плечо, не глядя.
Они звякнули об пол где-то рядом с его ногами.
Я толкнула дверь и вышла в коридор.
Грохот музыки снова ударил по ушам, но теперь он казался мне музыкой свободы. Я шла сквозь толпу, не видя лиц. Слезы не текли. Внутри было сухо и пусто, как в выжженной пустыне.
Я знала одно: я только что собственноручно убила свою прошлую жизнь. И Есению Зотову тоже убила.
Осталась только я. И я понятия не имела, что мне делать завтра.
Но сегодня я впервые за два года дышала.
Глава 1
Утро пахло пахло стерильностью, озоном и моим собственным крахом.
Я открыла глаза, уставившись в безупречно белый потолок гостиной. Спина ныла. Диван от итальянского бренда «Minotti» стоил как почка, но спать на нем было все равно что на мраморной плите. Я не пошла в спальню. Вчера, когда водитель привез меня из клуба — опустошенную, дрожащую, с одной сережкой в ухе, — я просто свернулась калачиком здесь, набросив на себя плед.
Тишина в пентхаусе была абсолютной. Мертвой.
Ни звука шагов, ни звона посуды, ни гула города. Тройные стеклопакеты на пятьдесят пятом этаже башни «Федерация» надежно отрезали нас от внешнего мира. Мы жили в аквариуме. В дорогом, чертовом аквариуме, где вместо рыбок плавали акулы.
Я села, сбрасывая плед. Изумрудное платье — то самое, в котором я вчера вылила шампанское на брюки мужа — валялось на полу смятой зеленой тряпкой. Я пнула его ногой, отшвыривая подальше. Видеть его не могла.
Нужно было встать. Нужно было двигаться. Если я остановлюсь и начну думать, я сойду с ума. Или, что еще хуже, начну жалеть себя.
Я босиком прошла по холодному паркету к хозяйской спальне. Дверь была приоткрыта.
— Горман? — позвала я, хотя знала ответ.
Пусто.
Огромная кровать «King Size» была идеально заправлена. Горничная — безликая тень, приходящая по утрам — еще не появлялась, значит, постель никто не трогал со вчерашнего дня. Он не ночевал дома.
Конечно. Зачем ему возвращаться к жене, которая посмела показать зубы? Он наверняка остался в клубе. Или поехал к ней. К этой... Карине. В памяти всплыла картинка: красные губы, пошлые чулки, ее голова у него между ног.
К горлу подкатил ком желчи. Меня замутило так сильно, что пришлось схватиться за косяк двери.
— Тварь, — выдохнула я в пустоту.
Это слово относилось и к нему, и к ней, и ко мне самой. Ко мне — в первую очередь. За то, что терпела. За то, что два года жила в этом золотом гетто, убеждая себя, что «так у всех», что «он просто сложный человек».
Он не сложный. Он просто мудак с безлимитной картой.
Я зашла в спальню, чувствуя себя воровкой в собственном доме. На прикроватной тумбочке лежали его часы — «Patek Philippe». Он забыл их вчера, когда собирался на юбилей. Рядом валялись золотые запонки.
Я взяла часы в руки. Тяжелые. Холодный металл обжег ладонь. Четыре миллиона рублей. Цена свободы для кого-то. Я могла бы забрать их. Сдать в ломбард. Уехать на острова.
Рука дрогнула. Я сжала часы так, что браслет впился в кожу.
— Нет, — сказала я своему отражению в зеркальной стене напротив.
Если я возьму хоть копейку его денег, я подтвержу его слова. Стану той самой шлюхой, о которой он говорил. «Ты продала душу за мои бабки».
Я аккуратно, с маниакальной точностью положила часы обратно. Циферблатом вверх. Рядом с запонками. Пусть видит, что я ничего не украла. Пусть бесится от того, что меня нельзя купить.
Ноги сами принесли меня в ванную.
Это было мое любимое место в доме. Огромное пространство, отделанное белым мрамором и ониксом. Джакузи у окна с видом на просыпающуюся Москву. Раньше я любила лежать здесь часами, глядя на город, который лежал у наших ног. Теперь этот вид вызывал только головокружение.
Я включила душ. Выкрутила кран на максимум, игнорируя термостат. Мне нужен был кипяток.
Скинув белье, я шагнула под упругие струи. Вода обожгла плечи, но я не отстранилась. Я схватила жесткую мочалку, намылила ее гелем с запахом сандала (его любимым, черт бы его побрал) и начала тереть.
Я терла кожу с остервенением. Грудь, живот, бедра. Я хотела содрать с себя этот слой эпидермиса, которого касались его руки. Смыть его запах, его слюну, его метки. Кожа покраснела, начала гореть, но мне было мало.
— Грязная, — шептала я, глотая воду, смешанную со слезами. — Какая же я грязная...
Я вспомнила нашу первую ночь. Он был другим. Или притворялся? Он был настойчивым, но нежным. Он шептал, что я — его сокровище. Его «чистый ангел». Когда именно ангел превратился в «бревно» и «мебель»? Когда я перестала спорить? Когда бросила работу в бюро, потому что «жене Зотова не пристало горбатиться на дядю»?
Я сама отдала ему свою жизнь. Сама надела ошейник. Он просто затянул поводок.
Выключив воду, я вышла из душа, завернувшись в полотенце. Пар заполнил ванную, превращая ее в турецкий хаммам. Я подошла к зеркалу и протерла запотевшее стекло ладонью.
Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка. Мокрые волосы прилипли к черепу, под глазами залегли темные тени, губы были искусаны в кровь. Но в глазах... В глазах больше не было того испуганного зверька, который жил там последние месяцы. Там была пустота. Выжженная земля.
Я опустила взгляд на свою левую руку.
На безымянном пальце сверкало кольцо. Платина, огромный бриллиант огранки «принцесса», россыпь мелких камней по ободку. Горман надел мне его два года назад в ресторане на крыше этого же здания.
«Теперь ты моя, Есения. Навсегда».
Кольцо сидело плотно. Я дернула его. Не идет. Намылила палец жидким мылом. Оно скользнуло через фалангу, оставляя после себя бледную полоску незагорелой кожи. След от кандалов.
Я держала его двумя пальцами, поднеся к свету. Камень играл гранями, рассыпая радужные искры. Красивое. Безумно красивое и мертвое.
— Пять карат, — вслух произнесла я. — Квартира в центре. Машина. Год безбедной жизни. Лечение для мамы.
Искушение было великим. Голос разума вопил: «Забери! Ты заслужила компенсацию за два года ада! Это твой моральный ущерб!»
Но я знала Гормана. Если я заберу кольцо, он заявит в полицию. Обвинит меня в краже. Натравит своих псов. Он превратит мою жизнь в преследование.
А еще... Я хотела уйти чистой.
Я подошла к унитазу. Подняла крышку. Вода внизу была прозрачной и спокойной.
Я разжала пальцы.
Кольцо звякнуло о фаянс, ударилось о воду и пошло ко дну, сверкнув напоследок, как утонувшая звезда.
Я нажала на кнопку слива.
Шум воды показался мне самым прекрасным звуком на свете. Водоворот подхватил бриллиант, закрутил и унес в канализацию. Вместе с дерьмом. Туда ему и дорога.
— Прощай, — сказала я унитазу.
Меня накрыл истерический смешок. Я стояла в ванной за три миллиона, голая, мокрая, и смеялась, глядя, как исчезает символ моего брака. Это было безумие. Но это была свобода.
***
Гардеробная занимала площадь хорошей «двушки». Ряды вешалок, полки с обувью, шкафы с сумками. Здесь пахло лавандой и кожей.
Я прошла мимо платьев от Dior и Chanel. Мимо шуб, которые надевала от силы пару раз. Мимо шелковых блузок, в которых я должна была изображать бизнес-леди на благотворительных вечерах.
Все это было куплено на его карту. Все это принадлежало ему.
Я искала другое.
На самой верхней полке, в дальнем углу, за коробками с зимней обувью, я нашла старую спортивную сумку. Потертая «Nike», с которой я ходила в фитнес-клуб еще до встречи с Горманом. Она пахла пылью, но этот запах был родным.
Я швырнула ее на пуф.
Что мне нужно?
Я открыла нижний ящик комода. Там, под стопкой «домашнего» кашемира, лежали мои старые вещи. Те, которые Горман не успел выкинуть, хотя и называл «тряпками для нищих».
Джинсы. Обычные, синие, слегка потертые на коленях. Свитер грубой вязки, который я купила на распродаже сто лет назад. Кеды.
Я сбросила полотенце и быстро, словно боясь передумать, натянула на себя эти вещи. Джинсы сели плотно — я похудела за последний месяц на нервах. Свитер кололся, но согревал лучше, чем все меха мира.
Теперь — самое важное.
Я подошла к сейфу, замаскированному под панель стены. Код я знала. 1508. День нашей свадьбы. Какая ирония.
Внутри лежали пачки валюты, документы на недвижимость, его пистолет (на который, надеюсь, есть разрешение, хотя мне плевать). Я отодвинула все это.
Моя цель — синяя папка в глубине.
Там лежал мой паспорт. Мой диплом МАРХИ, над которым он смеялся («Зачем тебе проектировать сараи, если ты жена миллиардера?»). Медицинские выписки мамы.
И конверт.
Я достала белый, ничем не примечательный конверт. Внутри лежали наличные. Триста тысяч рублей. Это были деньги, которые я тайком откладывала последние полгода. Сдача с покупок, гонорар за один левый проект, который я сделала ночами под чужим именем. Моя «подушка безопасности». Жалкая, тонкая подушка, но это было все, что у меня было.
Я сунула папку и конверт в сумку.
Туда же полетел мой старенький ноутбук, который я хранила как зеницу ока. Там были мои портфолио, мои чертежи, моя жизнь «до».
Я огляделась.
Косметика? К черту.
Украшения? Оставила все в шкатулке.
Белье? Взяла пару комплектов самого простого хлопка.
Сумка была полупустой. Вся моя жизнь за два года уместилась в пять килограммов прошлого.
Я вышла в прихожую.
Зеркало во всю стену отразило странную фигуру. Девушка в джинсах и свитере, с мокрой головой, с дешевой сумкой через плечо. Я выглядела как студентка, сбежавшая с пар. Или как беженка.
На консоли у двери я выложила все, что связывало меня с этим домом.
Ключи от «Porsche Cayenne». Брелок с логотипом мягко стукнул о стекло.
Ключи от пентхауса. Электронный пропуск.
Банковские карты. Черная «Infinity», золотая «Visa». Все, к чему имел доступ Горман.
И телефон.
Я достала последнюю модель iPhone. Горман подарил его месяц назад, установив туда приложение для отслеживания геолокации. «Для твоей безопасности, милая». Ага, конечно. Чтобы знать, в каком бутике я трачу его деньги или с кем пью кофе.
Я нажала кнопку выключения. Экран погас.
Телефон лег поверх карт. Кирпич, который больше не будет вибрировать от его сообщений: «Где ты?», «Будь дома в восемь», «Возьми трубку, сука».
В кармане джинсов лежал мой старый кнопочный аппарат, который я купила в переходе неделю назад. Новая симка, оформленная на левый паспорт (спасибо интернету). Номер знал только один человек — главврач санатория, где лежала мама.
Я открыла входную дверь.
Рука на ручке дрожала.
— Ты делаешь ошибку, — прошептал голос страха в голове. — Ты не выживешь. Он найдет тебя. Он уничтожит тебя. У тебя ничего нет.
— У меня есть я, — ответила я ему вслух.
И шагнула за порог.
***
Лифт спускался с пятьдесят пятого этажа целую вечность. Я смотрела на цифры на табло, и с каждым этажом мне становилось легче дышать. Словно давление падало.
55... 40... 25... 10...
Лобби встретило прохладой и запахом дорогих ароматизаторов. Мраморный пол, стойка консьержа из красного дерева, огромные люстры.
За стойкой сидел Сергей — начальник смены охраны. Бывший спецназовец, шкаф в костюме, который всегда смотрел на жильцов с профессиональной подозрительностью.
Увидев меня, он встал. Его взгляд скользнул по моей одежде, по старой сумке. Брови удивленно поползли вверх. Жена олигарха Зотова выглядит как уборщица?
— Доброе утро, Есения Викторовна, — его голос был вежливым, но в глазах читался вопрос. — Вам вызвать водителя? Петр уже на парковке.