Измена: На колени, Любимый!

— Я замерзла.

— Врешь. Тебе не холодно. Тебе страшно. И правильно.

Он встал. Резко, одним слитным движением хищника. Стул с противным скрежетом отъехал назад.

Я отступила, упершись поясницей в столешницу гарнитура. Бежать было некуда.

Горман обошел остров. Он двигался медленно, наслаждаясь моим испугом.

— Ты думаешь, ты самая умная? — он остановился в шаге от меня. От него разило алкоголем и терпким мужским потом. — Думаешь, твоя игра в молчанку сработает? «Да, хозяин», «нет, хозяин». Думаешь, я не вижу, как тебя воротит от меня?

— Я выполняю условия контракта.

— В жопу контракт! — заорал он вдруг, и я вздрогнула. — Я хочу видеть тебя! Тебя, настоящую! Где ты, Сеня? Где та женщина, которая вылила на меня шампанское? Где та сука, которая послала меня матом в Бирюлево? Верни ее!

— Она умерла, — тихо ответила я. — Вы сами ее убили.

— Не ври мне!

Он сделал выпад и схватил меня за подбородок, больно сжав пальцами. Заставил смотреть ему в глаза. Его зрачки были расширены, в них плескалась черная, безумная тьма.

— Она здесь. Я вижу ее. Она прячется за этой маской покорности. Но я ее достану. Я вытащу ее из тебя, даже если придется вскрыть тебе грудную клетку.

— Отпустите... мне больно.

— Больно? — он рассмеялся, приблизив свое лицо к моему. — А мне не больно, Сеня? Ты думаешь, мне легко видеть тебя такой? Пустой? Мертвой? Ты ходишь по моему дому как привидение. Ты не живешь. Ты существуешь назло мне.

— Я просто хочу отработать долг и уйти.

— Ты никуда не уйдешь. Никогда. Ты сдохнешь в этом доме, но будешь моей.

Я дернулась, пытаясь вырваться. Моя рука задела стакан с водой, который я поставила на столешницу.

Звон.

Стакан упал на мраморный пол и разлетелся на тысячи мелких осколков. Вода брызнула на мои босые ноги и на его дорогие брюки.

Горман отпустил меня и посмотрел вниз. На мокрые пятна на ткани. На осколки.

Потом он медленно поднял взгляд на меня.

— Убери, — сказал он шепотом.

— Я... я сейчас возьму веник...

— Нет. Руками.

— Что?

— На колени, — приказал он. — Встань на колени и собери осколки руками. Ползай передо мной, как ты ползала перед своими племянниками-алкашами в Бирюлево.

Внутри меня что-то оборвалось.

Это было уже не просто унижение. Это было уничтожение. Он хотел видеть меня на коленях, в мокрой луже, собирающей стекло, чтобы доказать свою власть. Чтобы растоптать остатки моей гордости.

— Нет, — сказала я.

— Что ты сказала?

— Нет! — крикнула я ему в лицо. — Я не встану на колени! Никогда! Ты можешь убить меня, но я не буду ползать перед тобой!

— Ах ты дрянь...

Он замахнулся. Я думала, ударит.

Но он схватил меня за волосы на затылке и дернул голову назад. Боль пронзила шею, из глаз брызнули слезы.

— Гордая стала? — прошипел он мне в губы. — Голос прорезался? Отлично. Наконец-то.

Я вцепилась в его руку, пытаясь ослабить хватку. Ногти впились в его кожу, оставляя кровавые борозды.

— Отпусти меня, ублюдок! Я ненавижу тебя! Ты жалкий, пьяный алкаш! Ты импотент, которому нужно унижать женщин, чтобы у него встал!

Эти слова стали детонатором.

В глазах Гормана что-то взорвалось. Барьеры рухнули.

Он рыкнул, как раненый медведь, и швырнул меня на кухонный остров. Моя поясница ударилась о край мрамора, из легких выбило воздух.

Прежде чем я успела вдохнуть, он навалился сверху, придавив меня своим весом к холодному камню.

— Импотент? — прохрипел он. — Сейчас проверим.

— Не смей! Нет! Горман!

Я била его. Била кулаками по плечам, по груди. Царапала лицо. Я дралась по-настоящему, как зверек, загнанный в угол.

Но он был сильнее. Намного сильнее. И моя ярость только подливала масла в огонь его безумия.

Он перехватил мои руки одной ладонью и с силой прижал их к столу над моей головой. Я оказалась распята на мраморе.

— Пусти! Это насилие! Я заявлю!

— Ты моя жена! — заорал он, и слюна брызнула мне на лицо. — Ты моя собственность! Я имею право делать с тобой все, что захочу!

Его свободная рука скользнула вниз, по моему бедру. Грубая, горячая, безжалостная.

Он нащупал край сорочки.

Треск ткани.

Он не стал ее задирать. Он просто рванул тонкий хлопок. Бретелька лопнула, ткань разошлась по шву, обнажая грудь.

Я вскрикнула, пытаясь сжать ноги. Но он вклинился коленом между моих бедер, разводя их силой.

— Нет... пожалуйста... не надо так... — мой крик сорвался на всхлип.

— Надо, Сеня. Надо. Ты сама этого хотела. Ты провоцировала меня неделю. Ходила тут, виляла задницей, строила из себя недотрогу. Получай!

Его рука грубо сжала мою грудь, пальцы больно крутанули сосок. Это была не ласка. Это было наказание.

Но в этот момент, сквозь боль и ужас, мое тело предало меня.

Внизу живота вспыхнул жар. Постыдный, предательский, липкий жар. Я не была с мужчиной месяцы. Горман был единственным, кого я знала, к чьим прикосновениям привыкла. И сейчас, когда он доминировал, когда он брал силой, мои инстинкты заглушили разум.

Он почувствовал это. Он провел рукой между моих ног. Там было влажно.

Он замер на секунду. Поднял на меня глаза, полные торжества и презрения.

— О, — выдохнул он. — Посмотри-ка. Ты течешь.

— Нет... это неправда...

— Не ври мне! — он провел пальцами, собирая влагу, и поднес их к моему лицу. — Видишь? Твое тело умнее твоей головы. Ты хочешь этого. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Прямо здесь, на столе, как дешевую давалку.

— Я ненавижу тебя...

— Ненавидь. Только ноги раздвинь шире.

Он расстегнул брюки. Звук молнии прозвучал как приговор.

Я зажмурилась, отвернув голову. Слезы текли по вискам на холодный мрамор.

Он вошел.

Резко. Сухо. На всю длину. Без подготовки, без прелюдий.

Я вскрикнула от боли. Меня словно пронзили раскаленным колом.

Но он не остановился. Он начал двигаться. Жестко, ритмично, вбивая меня в стол с каждым толчком. Мрамор холодил спину, а внутри меня разгорался пожар.

— Смотри на меня! — рявкнул он.

Я не открыла глаза.

Он укусил меня за шею. Больно, до крови.

— Смотри на меня, сука!

Я открыла глаза. Его лицо было прямо надо мной. Искаженное страстью и яростью. Пот блестел на лбу.

— Чья это дырка? — прорычал он, наращивая темп.

Я молчала, кусая губы до крови, чтобы не застонать.

Шлепок. Звонкий, хлесткий удар ладонью по щеке. Не чтобы вырубить, а чтобы унизить.

— Отвечай! Чья?!

— Твоя... — выдохнула я, ломаясь. — Твоя...

— Громче!

— Твоя! Это твоя дырка! Доволен?!

— Нет, не доволен! Скажи, что любишь это! Скажи, что любишь этот член!

Он двигался так быстро, так глубоко, задевая самые чувствительные точки, что боль ушла, растворилась в волнах удушающего удовольствия. Мое тело выгнулось дугой ему навстречу. Я ненавидела себя. Я хотела умереть от стыда. Но я стонала. Громко, грязно, по-животному.

— Люблю... — стон сорвался с губ. — Да... Горман... еще...

— Шлюха, — прошептал он с каким-то болезненным удовлетворением. — Моя грязная шлюха. Я знал, что тебе понравится.

Он схватил меня за горло, слегка придушивая. Кислород перекрыло. Ощущения обострились до предела. Мир сузился до пульсации внизу живота.

— Кончай, — приказал он. — Давай. Покажи мне, как ты кончаешь.

И я кончила.

Меня накрыло спазмом такой силы, что я закричала, впиваясь ногтями в его плечи. Меня трясло, выкручивало, перед глазами взрывались сверхновые. Я разлетелась на куски.

Горман рыкнул и, сделав еще несколько мощных толчков, излился в меня. Глубоко. До дна. Без защиты. Ставя свою метку. Заполняя меня собой.

Он обмяк, навалившись на меня всем весом. Его сердце колотилось о мои ребра как сумасшедшее.

Тишина.

В кухне снова повисла тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, сбивчивым дыханием.

Я лежала, глядя в потолок. По щекам текли слезы, но я не всхлипывала. Я чувствовала себя пустой оболочкой. Использованной. Грязной.

Горман медленно поднялся. Он застегнул брюки, поправил ремень. Его руки слегка дрожали.

Он посмотрел на меня.

Я лежала на столе, раскинув ноги. Порванная сорочка едва прикрывала грудь. На шее алел укус, на щеке горел след от пощечины. Между ног стекало его семя, смешанное с моей смазкой.

Я ждала, что он что-то скажет. Может быть, извинится? Может быть, ужаснется тому, что сделал?

Он провел рукой по лицу, стирая пот. В его глазах хмель начал уступать место тяжелому, мрачному осознанию. Но гордость не дала ему отступить.

— Убери здесь, — бросил он глухо, кивнув на осколки на полу. — И иди спать.

Он развернулся и вышел из кухни, не оглядываясь.

Я осталась одна.

Я медленно сползла со стола. Ноги не держали, я упала на колени. Прямо в лужу воды. Прямо на мелкие осколки стекла.

Стекло впилось в кожу коленей, но я не почувствовала боли. Физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у меня внутри.

Я предала себя. Я получила удовольствие от насилия. Я позволила ему победить.

Я начала собирать осколки. Руками. Как он и хотел.

Кровь смешивалась с водой на полу.

***

Утро.

Свет бил в глаза безжалостно и ярко. Солнце заливало кухню, играя бликами на идеально чистом мраморе.

Я стояла у плиты.

На мне было закрытое платье с длинным рукавом и высоким воротником, чтобы скрыть синяки и укусы. Волосы собраны в тугой пучок.

Я не спала. Я мылась три часа, стирая кожу мочалкой, но запах Гормана все равно преследовал меня.

В 10:00 он вошел на кухню.

Он выглядел помятым. Под глазами мешки, лицо серое. Похмелье. И, возможно, совесть.

Он остановился в дверях, глядя на меня. Он не знал, чего ждать. Истерики? Ножа в спину? Полиции?

Я не повернулась.

Я взяла турку и налила кофе в чашку. Поставила ее на стол. Рядом положила таблетку аспирина.

— Ваш кофе, — сказала я. Мой голос был не холодным. Он был мертвым. Лишенным интонаций. Как у Siri.

Горман подошел к столу. Сел.

Он смотрел на меня, пытаясь поймать мой взгляд. Но я смотрела сквозь него. В моих глазах была пустыня. Выжженная земля, где больше ничего не растет. Ни любви, ни ненависти.

— Сеня... — начал он. Его голос сорвался. — Послушай... насчет вчерашнего...

Я резко подняла руку, останавливая его.

— Рубашки поглажены, — перебила я. — Завтрак в холодильнике, если захотите. Осколки я убрала.

— Есения, посмотри на меня.

Я медленно перевела взгляд на его лицо.

Он вздрогнул. Наверное, он увидел в моих глазах то, что его испугало. Бездну.

— Я буду в своей комнате, — сказала я. — Мне нужно протереть пыль. Если я понадоблюсь — позовите. Хозяин.

Я выделила последнее слово не интонацией, а паузой. Это прозвучало страшнее любого проклятия.

Я развернулась и пошла к выходу. Моя спина была прямой, как струна. Я шла механически, переставляя ноги, которые все еще ныли после вчерашнего.

— Бл*дь, — услышала я шепот Гормана за спиной. В нем было столько отчаяния, что стены задрожали.

Я закрыла дверь своей комнаты.

Я сползла по стене и посмотрела на свои руки. Они были забинтованы там, где я порезалась о стекло.