Измена: На обед теперь только Пельмени, Милый!

Глава 3. Зона рискованного земледелия

Удивительная вещь - акустика старых кирпичных пятиэтажек. Она работает как идеальная исповедальня, только без отпущения грехов и с полным эффектом присутствия. Стоя у кухонного окна, я отчетливо слышала, как за стеной, в гостиной, кто-то мучительно, с театральным надрывом вздыхает и ворочается, заставляя жалобно скрипеть уставшие пружины дивана.

Обычно в такое раннее время на мне был мягкий вязаный домашний кардиган - неизменная униформа идеальной, удобной жены, готовой в любую секунду прижать к груди захандрившего мужа или подать ему свежезаваренную овсянку нужной температуры. Но сегодня я надела строгую, накрахмаленную до легкого хруста белую рубашку. Она сидела на мне как невесомая кевларовая броня. И варила я не бледный, трусливый цикорий, годами щадящий нежные слизистые Леонида, а настоящий, бескомпромиссный, злой эспрессо.

Кофемашина недовольно заурчала, выдавливая густую, маслянистую черную струю в нагретую керамическую чашку. По кухне поплыл плотный аромат жареной арабики, горького шоколада и абсолютной, звенящей свободы. Я сделала крошечный глоток. Горячая жидкость обожгла язык, окончательно смывая последние призраки вчерашних замороженных пельменей и липкий, тошнотворный запах аптечной ромашки, который годами витал в этом доме.

Дверь на кухню тихо скрипнула. На пороге возникла моя пятнадцатилетняя дочь Инна. На ее макушке криво торчал кислотно-зеленый пучок волос, в ушах торчали неизменные белые наушники. Как и любой подросток, она обладала феноменальным слухом на семейные скандалы. Вчерашний ледниковый период не прошел мимо нее. Она сунула босые ноги в пушистые тапки, скрестила руки на груди и выразительно кивнула в сторону гостиной, откуда донесся очередной мученический стон.

- Наш изгнанник еще жив? - деловитым шепотом поинтересовалась она, беря со стола крепкое зеленое яблоко. - Я думала, он ночью скончается от недостатка диетического питания и твоей подавляющей ауры.

Мы синхронно выглянули в полумрак коридора. В гостиной, неестественно скрючившись на коротком диване, лежал Леонид. Поскольку найти чистое постельное белье в шкафу без моей навигации для него всегда было задачей, сопоставимой с расшифровкой генома, он укрылся колючим декоративным пледом с длинными дурацкими кистями. Из-под пледа торчали голые волосатые икры, а лицо выражало вселенскую скорбь непризнанного гения, жестоко выброшенного на обочину жизни.

- Пап, - Инна вошла в комнату и громко хрустнула яблоком. Хруст раздался такой звонкий, словно она перекусила не фруктовую мякоть, а хребет отцовского самолюбия. Леонид вздрогнул. - А кармический ретрит на Бали отменяется? Пипетка не смогла заварить тебе чакры на завтрак? Или у нее лапки и она только смузи давить умеет?

Леонид резко сел, судорожно натягивая колючий плед до самого подбородка. Без своих статусных бордовых очков от Гуччи он постоянно щурился, напоминая растерянного, разбуженного посреди зимы суслика. Загар из солярия на его помятом лице смотрелся совершенно нелепо, словно он уснул лицом в тарелке с морковным пюре. Поскольку ради поездки в тропики он взял на работе отпуск за свой счет, спасительного бегства в клинику сегодня не предвиделось.

- Инна! Что за тон?! - попытался он рявкнуть с интонацией оскорбленного патриарха, но спросонья голос дал жалкого петуха, сорвавшись на фальцет. - Варвара, ты как воспитываешь дочь?! У меня мигрень, у меня затекла шея, я спал на каких-то буграх! Где мой нормальный завтрак?

Я не стала вступать в перепалку. Магия прагматизма требовала строгой экономии энергии. Я просто сделала еще один глоток обжигающего кофе, искренне наслаждаясь тем, как расползается по швам его мнимая значимость, и абсолютно ровно произнесла:

- Завтрак в супермаркете за углом, Леня. Отдел полуфабрикатов работает круглосуточно. Там богатый выбор ледяного отчаяния. Приятного аппетита.

Оставив его возмущенно хватать ртом воздух, я накинула свой бежевый плащ, подхватила сумку, ключи и вышла из квартиры. Мой путь лежал туда, где проблемы решались не манипуляциями и истериками, а четким научным подходом.

Научно-исследовательский институт АгроСинтез встретил меня привычным, глубоким и успокаивающим запахом. Здесь всегда пахло влажным торфом, озоном от бактерицидных ламп, старой бумагой и монументальной советской амбициозностью, которая с годами не выветрилась, а лишь крепче впиталась в облупившуюся штукатурку. Я решительно миновала длинный коридор и толкнула массивную дубовую дверь с табличкой «Директор».

Матрена Кормановна, женщина-крейсер с железной хваткой и габаритами небольшой орбитальной станции, сидела за своим огромным полированным столом. На ней был неизменный строгий костюм мышиного цвета, который странным образом лишь подчеркивал ее пугающую начальственную харизму. Матрена ритмично стучала по столешнице массивным золотым перстнем, параллельно отчитывая кого-то из Министерства сельского хозяйства по стационарному телефону.

- ...И если вы мне до четверга не подпишете смету на тепловые пушки, я вам лично эти пушки в кабинет привезу и включу на максимальный обогрев! Всё, конец связи! - она с грохотом бросила трубку на рычаг, поправила выбившуюся прядь жестких волос и перевела тяжелый взгляд на меня. - Лобова? Ты чего такая... подозрительно хрустящая? Выглядишь так, будто собралась Нобелевскую премию получать. Или убивать.

- Второе предпочтительнее, Матрена Кормановна, - я подошла к столу и опустилась на жесткий деревянный стул. - Моя личная экосистема дала сбой. Биологический мусор отказывается покидать ареал обитания.

Я сухим, академическим тоном, без единой слезинки и дрожи в голосе, выложила ей утреннюю диспозицию. Про Пипеткову, про фиктивную Сызрань, про замороженные пельмени и про то, как Леонид решил прикрыться жилищным кодексом, нагло оккупировав диван в гостиной.

Матрена слушала меня молча. Она не стала охать, тянуться за корвалолом или предлагать мне поплакать на ее необъятном плече. В суровом мире большой агрономии сантименты всегда считались непозволительной роскошью. Вместо этого директор кряхтя поднялась, подошла к тяжелому огнеупорному сейфу, где обычно хранились секретные чертежи новых гибридных теплиц, и с лязгом повернула ключ.

На свет божий была извлечена покрытая благородной серой пылью пузатая бутылка армянского коньяка тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Следом на столе появились две лабораторные мензурки из химически чистого стекла с мерными делениями.

- Пей, - скомандовала она, щедро плеснув густой янтарной жидкости в мензурки.

Я послушно сделала глоток. Алкоголь обжег горло стремительным огненным шаром. У него был глубокий, сложный вкус старого жженого дуба, горьковатой ванили, давно ушедшей эпохи и кристально чистого прагматизма. Внутри груди мгновенно разлилось приятное, тяжелое тепло, вытесняя остатки утренней нервозности.

- Мужик, который изменил, но не уходит с насиженного места - это не трагедия, Варя, - Матрена утерла губы тыльной стороной ладони, сверкнув золотом. - Это обыкновенный сорняк-захребетник. Вьюнок полевой. Эгоист вульгарис. А как мы в институте боремся с сорняком, если его нельзя просто выполоть гербицидами по закону?

- Лишаем питательной среды? - предположила я, чувствуя, как коньяк приятно проясняет мысли.

- Именно! - Матрена от души хлопнула широкой ладонью по столу. - Сорняки не понимают хорошего отношения. Они понимают только конкуренцию за жизненные ресурсы. Мы выживаем его более агрессивной ботаникой! Лишаем света, пространства и зоны комфорта. Значит так, Лобова. В четвертом парнике у нас сейчас пикируется экспериментальная партия томатов сорта «Бычье сердце тропическое». Они раскидистые, жутко капризные и жрут влажность как не в себя. Забирай три десятка ящиков прямо сейчас. И пусть твой нежный офтальмолог попробует там выжить.

Через час институтский рабочий Михалыч на своей чихающей, пропахшей бензином и перегноем старенькой «Газели» уже парковался у моего подъезда. Кузов грузовичка был доверху забит тяжелыми деревянными лотками. Из них хищно топорщились толстые, мясистые волосатые стебли и огромные резные листья. Томаты этого сорта пахли не просто привычной огородной ботвой. Они источали густой, первобытный, почти животный аромат агрессивных пасленовых. Это был запах сырой, дикой, неприрученной земли, готовой поглотить любого, кто встанет у нее на пути.

Тридцать ящиков влажного грунта - это вам не дамская сумочка. В пятиэтажке без лифта это означало изнурительный марафон. Мы с кряхтящим Михалычем сделали пару десятков тяжелых ходок по лестнице, прежде чем перетащили весь этот зеленый арсенал на мой этаж. Моя белоснежная рубашка покрылась серыми пятнами пыли, под ногти забился влажный торф, мышцы ныли от непривычной тяжести, но мне было абсолютно плевать. Это была грязь творца, создающего свой новый, независимый мир.

Когда я открыла дверь квартиры своим ключом, Леонид всё еще находился в гостиной. Он сидел на краешке дивана, уныло глядя в выключенный телевизор. Услышав лязг замка, он подобрался, поправил воротник рубашки и гордо вскинул подбородок, явно ожидая, что я вернулась с извинениями, пакетом из аптеки и изысканным горячим обедом.

Его лицо нужно было видеть, когда вместо ароматного рататуя в коридор вплыл плотный Михалыч с огромным деревянным ящиком в руках, из которого во все стороны торчали мохнатые зеленые щупальца рассады.

- Куда ставить-то, Варвара Николаевна? - густым басом поинтересовался водитель, тяжело дыша и совершенно не обращая внимания на остолбеневшего хозяина дома.

- Несите прямо в гостиную, Михалыч, - я скинула бежевый плащ и решительно закатала испачканные рукава рубашки. - Прямо на ковер. Возле журнального столика. Начинаем оккупацию.

- Варвара! Что происходит?! - взвизгнул Леня, вскакивая с дивана как ужаленный. Он попытался преградить путь, но Михалыч с грацией асфальтоукладчика просто отодвинул его плечом, водрузив тяжелый грязный лоток прямо на ворс нашего светлого бельгийского ковра. - Это что за грядки в моей квартире?!

Я не удостаивала его ответом. Я методично, с ледяным спокойствием терминатора, заносила лоток за лотком. Мы выстроили ящики на подоконниках, заставили ими телевизионную тумбу, заняли половину пола и возвели вокруг дивана Лени сплошную, непроходимую баррикаду из помидорной ботвы.

Воздух в гостиной отяжелел с пугающей скоростью. Резкий, терпкий запах томатных листьев и влажного перегноя вытеснил всё живое. Он агрессивно сожрал жалкие нотки Лениной аптечной ромашки, безжалостно растоптал остатки его парфюма и заполнил собой каждый кубический сантиметр пространства. В комнате стало пахнуть как в жерле амазонских джунглей за минуту до начала тропического ливня.

- Ты сошла с ума! - Леонид театрально закашлялся, размахивая руками перед лицом, словно отгоняя рой невидимых мошек. Жирная черная земля с листьев обильно сыпалась на его домашние тапочки. - У меня аллергия! От этого жуткого запаха у меня раскалывается голова! Это моя законная половина квартиры, я вызову полицию и подам в суд за антисанитарию! Немедленно убери этот компост!

Михалыч, получив скромную, но заслуженную купюру за физическую помощь, тактично испарился, тихо прикрыв за собой входную дверь. Мы остались одни. Точнее, мы и тридцать ящиков жаждущей жизни, дышащей рассады.

Я спокойно подошла к хозяйственному шкафчику в коридоре, достала оттуда огромный помповый пульверизатор на два литра воды и невозмутимо накачала давление, ритмично двигая поршнем.

- Твоя половина, Леня, - мягко, вежливым тоном музейного экскурсовода согласилась я, подходя вплотную к дивану. - Никто не спорит с выпиской из Росреестра. Живи и радуйся. Но видишь ли, этот сорт требует строго специфических климатических условий.

Я нажала на пластиковый рычаг. Пульверизатор издал громкое, угрожающее шипение. Густое облако мелкой, ледяной водяной пыли вырвалось из сопла и тяжелой росой осело на широких листьях томатов. Часть этого бодрящего тумана совершенно случайно, но очень щедро прилетела прямо в опешившее лицо Леонида, заставив его судорожно заморгать и отшатнуться.

- Отныне гостиная объявляется карантинной зоной повышенной влажности, - чеканя каждое слово, произнесла я, продолжая распылять воду вокруг дивана. - Рекомендуемый микроклимат - восемьдесят процентов влажности и постоянное орошение. Если тебе вдруг станет сыро или задует от листвы, можешь укрыться своим колючим пледом с головой. И очень прошу, постарайся не дышать на мои помидоры своим негативом, у них от стресса могут опасть нежные завязи.

Леонид стоял посреди этого влажного, зеленого ада, мокрый, униженный и окончательно лишенный иллюзии контроля над ситуацией. Он открывал рот, пытаясь найти хоть один юридический или моральный аргумент против напора пульверизатора, но слова безнадежно застревали в его чувствительном горле.

Я не стала дожидаться, пока к нему вернется дар речи и способность генерировать новые жалобы. Закинув пульверизатор на плечо, словно победное охотничье ружье, я круто развернулась и зашагала на кухню. Мне нужно было срочно пересадить в новые просторные горшки фиолетовый базилик.

Я шла по коридору, тихо насвистывая какой-то бодрый мотивчик себе под нос, чувствуя себя абсолютно счастливой, цельной и свободной. Ледниковый период в нашей квартире официально завершился. Добро пожаловать в тропики, милый.

Глава 4. Инквизиция фитолампами

Запах дешевого, многократно пережаренного масла нагло ввалился на мою кухню. Он не просто пах - он заявлял о своих правах, как нетрезвый дальний родственник, приехавший погостить без приглашения и сразу стянувший грязную обувь в прихожей. Этот тяжелый, липкий дух фритюра мгновенно вытеснил тонкий аромат моего травяного чая и уютные нотки корицы, годами жившие в деревянных кухонных шкафчиках.

Леонид сидел за моим безупречно чистым обеденным столом и с мстительным видом разворачивал шуршащую, пропитанную желтым жиром бумагу. Мой почти бывший муж, потерпев фиаско с замороженными пельменями, решил взять меня измором и доказать свою тотальную гастрономическую независимость. На белоснежной тканевой скатерти, которую я стелила только по выходным, теперь возвышался кривобокий магазинный бургер, купленный в круглосуточной забегаловке за углом. Унылая, сплющенная булка, бледный лист пластикового салата и серая котлета, чье происхождение вызывало в моем научном мозгу больше вопросов, чем вся эзотерическая диссертация Ляли Пипетковой. Бургер пах мокрым картоном, безысходностью и уязвленным мужским самолюбием.

- Приятного аппетита, - ровно произнесла я, доставая из холодильника свою порцию ужина.

Леонид впился зубами в резиновую булку. Он жевал с таким преувеличенным, театральным энтузиазмом, словно это была пища античных богов, а не спрессованная соя со вкусом жидкого дыма и глутамата натрия.

- Прекрасно! - с набитым ртом возвестил он, кроша на скатерть кунжутом. - Просто восхитительно. Организм сам знает, что ему нужно для восстановления энергии. Я всю жизнь давился твоей пресной травой на пару, а теперь чувствую настоящий прилив мужских сил!

Я ничего не ответила. Женщинам после сорока общество часто внушает, что нужно быть мудрее, нужно сглаживать острые углы и спасать брак, даже если об этот самый брак регулярно вытирают ноги в грязных ботинках. Но моя личная магия прагматизма больше не терпела пустых жертв.

Я поставила перед собой глубокую керамическую миску. В ней покоился мой фермерский салат, и это была настоящая симфония живой природы. Темно-зеленые, резные листья руколы источали дикую, перечную свежесть. Я добавила к ним увесистую горсть сладких желтых черри, похожих на капли застывшего августовского солнца, и щедро сбрызнула все это густым, тягучим бальзамическим кремом. Он ложился на овощи темными глянцевыми лентами, добавляя блюду зрелую, терпкую мудрость. Никакого компромисса. Только чистый, звенящий вкус жизни.

- Ты специально пытаешься выжить меня с моей же законной половины, - Леонид ткнул надкусанным бургером в мою сторону. От резкого жеста из булки плюхнулась капля дешевого соуса, оставив на скатерти жирное пятно. - Заставила всю комнату этими дурацкими горшками. Но я не сдамся.

Я наколола на вилку сочный помидорчик и с хрустом раскусила его. Сладкий сок брызнул на язык.

- Фритюр - отличный выбор, Леня, - я методично прожевала, глядя ему прямо в глаза. - Говорят, кипящее масло прекрасно консервирует остатки совести. Кстати, я думала, ты уже чистишь чакры на Бали. Что случилось? Муза улетела без своего генерального спонсора?

Леня поперхнулся сухой булкой, судорожно закашлялся. Его ухоженный солярийный загар пошел некрасивыми бордовыми пятнами.

- Поездка... перенесена! - выдавил он, стуча себя кулаком по груди. - Я не могу оставить свою недвижимость на растерзание сумасшедшей женщине с тяпкой! Мой долг - защитить совместно нажитое имущество! А на Бали сейчас... не сезон!

- Понятно. Не сезон для спонсорства, - я спокойно отставила миску, вытерла губы льняной салфеткой и вышла с кухни.

Спорить с эгоистичным сорняком бессмысленно. Ему нужно просто создать невыносимые климатические условия для вегетации.

В гостиной влажно дышали тридцать ящиков моих экспериментальных томатов сорта «Бычье сердце тропическое». Зеленая армия оккупировала подоконники, телевизионную тумбу и плотным кольцом сжала диван, на котором теперь вынужденно ютился Леонид. В воздухе висел тяжелый, первобытный дух сырого торфа. Но моим зеленым солдатам явно чего-то не хватало для полного триумфа.

Я критически осмотрела вытянувшиеся за день пушистые стебли. Осенние сумерки за окном были слишком серыми, слишком робкими для этих буйных южных генов. Рассаде категорически не хватало правильного светового спектра.

Достав из кладовки металлическую стремянку, набор отверток и три массивные промышленные фитолампы, которые я сегодня официально взяла под роспись у Матрены Кормановны, я принялась за работу. Эти тяжелые алюминиевые монстры с мощными радиаторами охлаждения были созданы специально для того, чтобы вытягивать жизнь из семян даже в условиях полярной ночи.

Монтаж занял около часа. Я методично вкручивала крюки в стены, тянула толстые черные провода по потолочному плинтусу. Первая лампа повисла прямо над телевизором. Вторую я закрепила над журнальным столиком, где Леонид устроил склад пустых стаканов. Третью стратегически разместила в коридоре, аккурат так, чтобы ее лучи добивали до приоткрытой двери ванной комнаты.

Спустившись со стремянки, я отряхнула ладони и подошла к выключателю. Щелчок.

Привычная, бежевая, скучная квартира исчезла в ту же секунду. Пространство разорвалось на части, поглощенное густым, вибрирующим, агрессивно-фиолетовым сиянием. Спектральное смешение глубокого синего и пронзительного красного создавало эффект абсолютной сюрреалистичности. Гостиная мгновенно превратилась не то в марсианскую базу для выращивания клонов, не то во врата неонового ада. Воздух наполнился тихим, монотонным электрическим гудением тяжелых трансформаторов. В этом свете резные листья томатов казались угольно-черными, а тени на обоях стали резкими и пугающими.

Из кухни выскочил Леонид. В одной руке он комкал пустой пакет от фастфуда, другой рефлекторно держался за вздувшийся живот.

Он замер на пороге гостиной. В инфернальном фиолетовом свете его искусственный загар претерпел чудовищную оптическую метаморфозу. Лицо статусного офтальмолога приобрело трупно-синюшный, откровенно баклажановый оттенок. Белки глаз пугающе засветились в полумраке, а легкая вечерняя небритость казалась грязными пятнами сажи.

- Варвара! - его баритон сорвался на возмущенный фальцет. - Это еще что за кислотная дискотека?!

Он судорожно вцепился обеими руками в дужки своих очков, словно дорогой пластик мог защитить его от спектрального насилия.

- Это не дискотека, Леня, - я невозмутимо сложила металлическую стремянку. - Это естественный процесс интенсивного фотосинтеза. Моей рассаде нужен красный спектр для развития корневой системы и синий - для набора зеленой массы. Чистая наука.

- Мне плевать на твою массу! - взвыл он, истерично зажмуриваясь и отворачиваясь к стене. - Ты окончательно сошла с ума! Этот химический цвет выжигает мне сетчатку! Я врач высшей категории, я официально заявляю: это несовместимо с нормальным зрением! Выключи немедленно!

- Как ведущий селекционер, я официально заявляю, - мой голос звучал мягко, но в нем отчетливо лязгал хирургический металл, - что стресс губителен для нежных завязей. Им критически необходим свет. А если тебе режет глаза, можешь спать в солнцезащитных масках. Спокойной ночи.

Прошло два дня.

Моя карантинная зона работала с безжалостной эффективностью швейцарских часов. Фиолетовые лампы пульсировали ровно по четырнадцать часов в сутки, не давая пощады ни растениям, ни людям. Влажность в гостиной неумолимо держалась на отметке, близкой к сезону дождей в бассейне Амазонки.

А вот Леонид стремительно сдавал позиции. Его упрямые попытки питаться назло мне в дешевых забегаловках обернулись предсказуемой катастрофой для его тонко настроенного пищеварения. На краю журнального столика росла шаткая башня из картонных коробок от пиццы. Запах прогорклого пищевого мусора смешивался с густым ароматом влажного торфа, создавая в комнате атмосферу заброшенного привокзального ларька, который природа решила взять штурмом.

Утром субботы я застала на кухне нашу дочь Инну. Она сидела на широком подоконнике, закинув ногу на ногу. Ее короткие кислотно-зеленые волосы в свете пробивающихся из коридора фитоламп казались ядовито-фосфоресцирующими. В ушах торчали неизменные белые беспроводные наушники. Инна держала телефон обеими руками, сосредоточенно наводя камеру на щель в дверном проеме.

- Что делаешь? - спросила я. На мне была элегантная бежевая шелковая блузка и стильные прямые джинсы. Я готовилась поехать в НИИ проверить показания датчиков в теплицах, и мой внешний вид выражал абсолютную уверенность в завтрашнем дне.

- Снимаю эксклюзивный контент для своего канала, - Инна хищно усмехнулась, не отрывая взгляда от экрана смартфона. - Папа сейчас пытался побриться в ванной. В этом диком свете он вообще не отличает белую пену для бритья от собственного подбородка. А еще у него сильно дергается левый глаз. Выглядит очень концептуально. Как старый диско-шар на пенсии, у которого замкнуло проводку.

В этот момент на пороге кухни возник сам объект съемок.

Леонид выглядел так, словно только что вернулся из долгого плена в джунглях. Его некогда безупречный домашний костюм из тонкой шерсти помялся, отсырел и пропитался въедливым запахом удобрений. На подбородке красовались два кровавых клочка дешевой туалетной бумаги. Бордовые очки сидели на носу криво. Но самое страшное творилось с его глазом - веко действительно отбивало частую, неконтролируемую нервную чечетку.