Измена: На обед теперь только Пельмени, Милый!

Глава 5. Желудок в изгнании (Леонид)

от лица Леонида

Ультразвуковой генератор шипел, как рассерженная анаконда, выплевывая в мой дом кубометры ледяной, мокрой безысходности. Белый, густой туман тяжело переваливался через порог коридора, полз по бельгийскому ковру и жадно облизывал мои дорогие домашние тапочки.

Я стоял посреди этого климатического безумия, вслушиваясь в звук закрывшейся за Варварой входной двери, и не мог поверить, что это происходит со мной. Со мной, Леонидом Лобовым. Врачом высшей категории. Человеком, чья роговица настолько чувствительна, что не выносит дешевого пластика, а пищевод требует исключительно паровой, трепетной заботы.

Мои статусные бордовые очки от Гуччи мгновенно запотели от стопроцентной влажности. Я снял их трясущимися руками и попытался протереть краем домашней шерстяной кофты, но кофта за эти дни пропиталась сыростью и запахом гниющего торфа. Воздух в моей собственной гостиной был таким плотным, что его можно было резать скальпелем. Пахло так, словно я внезапно очутился на дне пересохшего тропического болота, где тысячелетиями разлагались папоротники и надежды на нормальную жизнь.

Сквозь этот мерзкий туман пробивался инфернальный фиолетовый свет фитоламп. В его кислотных лучах моя кожа, еще недавно радовавшая глаз благородным бронзовым оттенком дорогого солярия, приобрела цвет залежалого баклажана. Я чувствовал, как от стресса и пульсирующего света у меня начинает мелко подергиваться левое веко. Тик-тик-тик. Моя нервная система, этот тончайший, хрупкий инструмент, давала катастрофический сбой.

- Ты похож на грустного водяного, которого выселили из пруда за неуплату ипотеки, - раздался насмешливый голос.

Я вздрогнул. Из белой пелены со стороны кухни вынырнула Инна. В ушах ее торчали эти вечные белые наушники, а на макушке фосфоресцировал в ультрафиолете кислотно-зеленый пучок волос, подозрительно гармонирующий с Вариной рассадой. Дочь невозмутимо перешагнула через струю пара, держа в руке телефон. Камера была направлена прямо на мое синюшное, помятое лицо.

- Прекрати снимать отца! - рявкнул я, но из-за влажного воздуха голос сорвался на жалкий, сиплый фальцет. Я откашлялся, чувствуя, как в груди скребет. - Имей уважение! Твоя мать сошла с ума. У нее тяжелый климактерический психоз. Она устроила здесь антисанитарный террор, а ты ей потакаешь!

Инна опустила телефон, достала из кармана худи огромное зеленое яблоко и с хрустом, от которого у меня мучительно заныли виски, откусила кусок.

- Дыши жабрами, пап, - философски посоветовала она, жуя. - Или езжай к своей Пипетке, пока тут ананасы не пустили корни в диван. А то у тебя уже глаз дергается в такт генератору.

Этот циничный подростковый хруст яблоком стал последней каплей. Я, человек науки, вынужден оправдываться перед неблагодарной девчонкой, стоя в луже конденсата!

Я сделал резкий, возмущенный шаг вперед, намереваясь прочитать ей лекцию о сыновнем долге и субординации. И в этот момент моя левая нога, обутая в шерстяной тапочек, наступила на влажную гранулу торфяного удобрения, заботливо просыпанного Варварой на ламинат.

Нога поехала вперед с грацией подстреленной утки. Я нелепо взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, пальцы скользнули по мокрым обоям, и я со всего размаха въехал бедром в дверной косяк. Боль прострелила ногу от колена до поясницы.

Инна даже не дрогнула. Она просто сделала еще один укус. Хрусь.

Мое самолюбие, измученное ночевками на коротком диване, фиолетовым светом и фастфудом, лопнуло. Я понял, что гений не может и не должен выживать в компостной яме. Если Варвара думает, что я буду терпеть это агрономическое унижение, она глубоко ошибается. Я уйду. И вот тогда она поймет, кого потеряла. Она приползет на коленях, умоляя меня вернуться в стерильную чистоту и порядок, но будет поздно. Меня уже окутает своей молодой, искренней заботой Ляля. Моя муза, моя духовная спасительница.

Я решительно, прихрамывая на ушибленную ногу, направился в угол коридора. Там, покрываясь легкой испариной, стоял мой большой кожаный чемодан. Тот самый, который Варя с пугающей педантичностью собрала в первый же день.

Я не стал переодевать свой влажный, пахнущий землей шерстяной костюм. У меня просто не было сил искать сухие вещи в недрах шкафов, которые теперь охраняли хищные кусты томатов. Я накинул поверх домашней одежды свое лучшее итальянское кашемировое пальто. Ощущение было мерзким - словно я надел смокинг на мокрую половую тряпку, - но статус требовал жертв. Всунул ноги в кожаные ботинки, даже не зашнуровав их до конца.

- Передай матери, - я схватился за телескопическую ручку чемодана и гордо вздернул подбородок, стараясь не морщиться от боли в бедре. - Что она сама разрушила наше счастье своими кастрюлями, горшками и маниакальным упрямством. Я ухожу туда, где меня ценят как мужчину и профессионала. Туда, где живут вибрации любви, а не этот сельскохозяйственный ГУЛАГ. Мой адвокат с ней свяжется.

Инна посмотрела на меня пустым, скучающим взглядом.

- Ага. Не забудь шапку надеть, вибратор ты наш. На улице дождь.

Я с силой дернул на себя входную дверь, выкатил чемодан на лестничную клетку и захлопнул створку так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Я ожидал, что по ту сторону раздадутся шаги, крик, может быть, даже плач дочери, осознавшей трагедию разрушенной семьи. Но ответом мне была лишь глухая тишина, сквозь которую едва слышно пробивалось монотонное шипение парогенератора. Варина броня оказалась непробиваемой.

Ничего. Отсутствие эмпатии у бывшей жены с лихвой компенсирует моя новая жизнь.

В такси меня немного растрясло. Желудок, сожженный вчерашним пережаренным магазинным бургером, ныл и требовал обволакивающей, теплой пищи. Перед глазами навязчиво всплывал образ Вариной фермерской курицы, томящейся в прозрачном бульоне с крошечными каплями янтарного жира и веточкой тимьяна. Я судорожно сглотнул горькую слюну. Ляля, конечно, не кулинар мишленовского уровня, но ради любимого мужчины, совершившего ради нее такой подвиг, она наверняка расстарается. Сварит легкий супчик. Прижмет мою больную голову к своей высокой упругой груди. Включит мягкий, теплый свет без этой фиолетовой радиации.

Я расплатился с таксистом и вошел в подъезд новостройки, где Ляля снимала студию. Поднимаясь на лифте, я предвкушал запах ванили, чистого белья и сладких женских духов. Тот самый аромат молодости, который должен был стереть из моей памяти запах торфа.

Я нажал на кнопку звонка. За дверью что-то с грохотом упало, раздался писк, и через минуту створка распахнулась.

Вместо аромата ванили на меня обрушился акустический и обонятельный удар такой силы, что я рефлекторно отшатнулся. Из колонки надрывно, на максимальных басах, заунывно пели тибетские монахи. Воздух в квартире был тяжелым, сизым и пах так, словно здесь подожгли старый стог сена, предварительно облив его дешевым мужским одеколоном.

Это были благовония «Пачули». Причем, судя по плотности дыма, Ляля зажгла сразу весь веник. Сквозь этот удушливый эзотерический смрад предательски пробивался запах прокисшей пиццы и кошачьего наполнителя, хотя животных у нее отродясь не было.

Ляля возникла на пороге в обтягивающих леопардовых лосинах и ультракоротком топе. На лице у нее была размазана какая-то зеленая глиняная маска, делающая ее похожей на бойца спецназа в джунглях. В одной руке она держала дымящуюся ароматическую палочку, а в другой - телефон с включенной кольцевой вспышкой.

- Ой, Ленечка! А ты с чемоданом? - она ничуть не удивилась моему помятому виду и даже не подумала забрать у меня вещи или обнять. Вместо этого она мгновенно перевела камеру на нас двоих и защебетала своим фирменным гнусавым голосом: - Девочки, мои осознанные! Вы только посмотрите! Мой папик выбрал путь просветления и переехал ко мне! Теперь мы будем вместе чистить наше пространство от негативных привязок! Ставим реакции, записываемся на марафон принятия!

Она чмокнула меня в щеку, мазнув холодной зеленой глиной, и упорхнула вглубь студии, продолжая вещать в экран смартфона.

Я стоял на пороге, прижимая к себе чемодан, и с ужасом сканировал свою новую обитель. Квартира-студия представляла собой зону боевых действий эпохи потребления. На стульях, креслах и даже на спинке кровати висели горы неглаженой одежды. Повсюду валялись розовые картонные коробки от доставок, пустые пластиковые стаканы из-под кофе с потеками сиропа и какие-то мутные кристаллы горного хрусталя, покрытые толстым слоем пыли.

Стерильная, маниакальная чистота Вариной квартиры, где даже пылинки летали строго по утвержденному графику, показалась мне сейчас недостижимым раем. Я осторожно снял кашемировое пальто, стараясь не запачкать его об липкий пуфик в прихожей, и прошел в комнату.

- Лялечка, - я потер пульсирующие виски, стараясь перекричать тибетских монахов. - Убавь, пожалуйста, музыку. У меня была тяжелейшая ночь. У меня стресс, тахикардия и обострение гастрита. Я ужасно голоден. Мне бы... супчика. Легкого. На куриной грудке. Чтобы желудок успокоить.

Ляля замерла посреди комнаты, опустила телефон и посмотрела на меня так, словно я попросил ее расчленить единорога. Ее накачанные гиалуроновой кислотой губы сложились в брезгливую трубочку.

- Ленечка, какой суп? - она помахала в воздухе дымящейся палочкой, осыпав пепел прямо на ковер. - Огонь разрушает прану продуктов! Варка - это смерть для витаминов. Ты же врач, ты должен это понимать! Ты просишь у меня мертвую воду со вкусом трупа птицы. Это несет в себе вибрации боли и страдания!

Я открыл рот, чтобы объяснить ей анатомию пищеварения и пользу термической обработки для слизистой оболочки, но желудок издал такой громкий, жалобный стон, что слова застряли в горле.

- Но я приготовила нам ужин! - Ляля радостно хлопнула в ладоши, отбросив ароматическую палочку на какой-то поднос. - Настоящий супер-детокс для поднятия твоей мужской энергии и открытия корневой чакры. Иди на кухню!

Крошечная кухня-ниша была завалена немытой посудой. В раковине сиротливо кисла сковородка с присохшими остатками чего-то черного. Ляля ловко разгребла место на узком столе и торжественно поставила передо мной миску.

Не фарфоровую с золотой каемочкой. Не глубокую керамическую пиалу, подогретую перед подачей. Это был какой-то шершавый экологичный пластик вторичной переработки, на ощупь напоминающий спрессованный картон.

Я опустил взгляд в тарелку и почувствовал, как к горлу подкатывает паника.

Внутри колыхалась субстанция. Если бы колония болотных лягушек отложила икру в скисшее молоко, а потом сверху это щедро посыпали радиоактивным пеплом, получилось бы именно то, что сейчас лежало передо мной. Серо-зеленая, склизкая масса, источающая отчетливый запах тины, водорослей и глубокой, непроглядной безысходности.

- Это семена чиа, замоченные на сутки в миндальном немолоке, - с гордостью пояснила моя муза, присаживаясь напротив и подпирая подбородок руками. - И двойная порция порошка спирулины для цвета. Это чистый хлорофилл, Ленечка. Он очистит твою печень от токсинов твоего прошлого брака. Ешь.

Она протянула мне деревянную эко-ложку, которая пахла опилками.

Я, профессор медицины, человек, привыкший к тому, что дорадо для него маринуют в масле первого отжима с веточкой тимьяна, смотрел на эту космическую слизь и не мог пошевелиться. Мой желудок, заподозрив неладное, сжался в тугой, пульсирующий от ужаса узел.

Но я не мог сдать назад. Я только что хлопнул дверью. Я только что заявил Инне, что иду туда, где меня ценят. Если я сейчас откажусь от этой болотной жижи, Ляля обвинит меня в низких вибрациях, и я останусь вообще без еды в квартире, пахнущей кошачьим лотком и пачули.

Я выдавил из себя жалкое подобие улыбки.

- Спасибо, милая. Это... выглядит очень инновационно.

Я зачерпнул деревянной ложкой дрожащую зеленую массу. Она потянулась за ложкой длинными, густыми соплями. Зажмурившись, чтобы не видеть этого кулинарного кошмара, я отправил чиа в рот и судорожно сглотнул, даже не пытаясь жевать.

Вкус был непередаваем. Словно я зачерпнул воды из застоявшегося пруда, пожевал старую газету и запил это мыльным раствором. Сквозь зеленую глину на моем лице, должно быть, проступила мертвенная бледность.

Ляля радостно пискнула. Она схватила с подоконника тяжелую бронзовую полусферу - ту самую поющую чашу, - подошла ко мне вплотную и с силой ударила по ней деревянной палочкой прямо над моим правым ухом.

Боннннг!

Глухой, вибрирующий металлический гул ввинтился мне в мозг, резонируя с болью в ушибленном бедре и кислотным пожаром, который мгновенно вспыхнул в пищеводе. Мой несчастный желудок, получивший порцию ледяной водорослевой слизи вместо теплого бульона, ответил жесточайшим, скручивающим спазмом. Меня согнуло пополам прямо над картонной миской.

- Чувствуешь? - Ляля продолжала ритмично водить палочкой по краю чаши, извлекая из нее зубодробительный вой. - Это твои чакры выравниваются! Отпускай старое, Ленечка! Отпускай!

Сквозь звон в ушах, удушливый запах благовоний и нарастающую тошноту, я с кристальной, пугающей ясностью осознал одну страшную вещь.

Тот монолитный, недоваренный ком дешевых «Студенческих» пельменей, который Варя швырнула мне на стол несколько дней назад, не был оскорблением. По сравнению с этим эзотерическим силосом, те ледяные пельмени были мишленовским шедевром. Пищей богов.

Но моя гордость была слишком велика. Я сидел, скрючившись на хлипком табурете, глотал зеленую слизь под удары тибетского гонга и понимал, что сам, добровольно захлопнул за собой дверь в рай. И пути назад, судя по ледяному тону моей бывшей жены, больше не было.

Глава 6. Сладкий запах свободы

- Двадцать лет брака, мам. А поместились в три черных мусорных мешка на сто двадцать литров, - философски констатировала Инна, туго затягивая желтые пластиковые уши пакета. - И то, половину объема занял его дурацкий ортопедический валик для шеи.

Я стояла посреди коридора, опираясь на швабру, и с академическим интересом смотрела на плоды наших трудов. С момента триумфального отбытия Леонида в туманную эзотерическую даль к его юной музе прошло чуть больше часа, но наша трехкомнатная квартира уже начала стремительно менять свою геометрию и суть.

- Валик можешь не трамбовать, - я смахнула со лба влажную прядь, оставляя на коже легкий след от земли. - Пусть торчит. Это памятник ущемленному мужскому самолюбию. Будет отпугивать дворовых собак на помойке.

Мы с дочерью провели безжалостную, почти инквизиторскую зачистку территории. В первый мешок отправились растоптанные домашние тапочки Лени, хранившие в себе ДНК его вечной усталости и претензий. Во второй - батарея полупустых пузырьков с корвалолом, упаковки диетических отрубей, фитосборы для очищения кармической печени и прочий ипохондрический мусор, которым мой бывший муж годами оправдывал свою бытовую несостоятельность.

Но главной проблемой оставались тридцать ящиков томатной рассады, с помощью которых я выживала предателя с дивана.

- Берись за тот край, - скомандовала я Инне, подхватывая тяжелый деревянный лоток с мохнатыми кустами «Бычьего сердца». - Переносим джунгли на утепленную лоджию. Там как раз подходящий климат, и южная сторона. Мои помидоры заслужили курорт после того, как им пришлось три дня дышать Лениными жалобами на изжогу.

Мы потратили еще сорок минут, таская тяжелую сырую землю. Когда последний ящик занял свое место на балконе, превратив его в непроходимые зеленые заросли, я подошла к розетке и решительно выдернула шнур ультразвукового генератора тумана. Аппарат жалобно булькнул напоследок и затих. Затем я щелкнула выключателем, переводя фитолампы из режима инфернального баклажанового диско в мягкий, теплый спектр дневного света.

Квартира буквально, физически сделала глубокий вдох.

Инна распахнула створки окон настежь. Резкий, колючий осенний ветер ворвался в гостиную, безжалостно выдувая из углов въедливый, трусливый запах аптечной ромашки. Ему на смену пришел густой, честный аромат влажного торфа с балкона, смешанный с запахом озона и цитрусового средства для мытья стекол. Воздух стал прозрачным, звенящим. Он пах осязаемой, огромной пустотой, которую теперь предстояло заполнить мне самой.

- Ну все, биологическая угроза ликвидирована, - Инна поправила свой кислотно-зеленый пучок на макушке и пнула ближайший мешок с Лениным прошлым. - Я потащила это на мусорку. А ты иди на кухню. И только попробуй сварить свою унылую овсянку на воде, я тебя из дома выгоню. Сегодня мы празднуем независимость!

Дочь скрылась за входной дверью, пыхтя и волоча за собой пластиковые мешки с двадцатилетней историей нашего брака. А я действительно пошла на кухню.

Магия прагматизма требовала немедленного закрепления результата на физическом, клеточном уровне. Двадцать лет я обслуживала чужой чувствительный пищевод. Двадцать лет я вымеряла капли оливкового масла, срезала малейшие прожилки жира с фермерской птицы и варила овощи до состояния безопасной, безвольной кашицы.

Я открыла нижний ящик гарнитура, куда не заглядывала, кажется, целую вечность. Там, в самом темном углу, хранилась тяжеленная, доставшаяся мне еще от бабушки чугунная сковорода. Леня ее ненавидел. Он утверждал, что старый чугун выделяет канцерогены, портит светлую ауру продуктов и вообще выглядит неэстетично по сравнению с его любимыми тефлоновыми сотейниками.

Я с глухим, торжественным стуком водрузила черный чугун на плиту. Включила газ на максимум.

Сегодня в моем меню не было места компромиссам и диетическому унынию. Я достала из холодильника банку с домашней томатной пастой, несколько крупных яиц, жгучий красный перец и копченую паприку.

Когда масло на сковороде начало агрессивно потрескивать, пуская легкий сизый дымок, я бросила туда щедрую горсть крупно нарезанного чеснока. Кухня мгновенно наполнилась плотным, дерзким, абсолютно антисанитарным с точки зрения моего бывшего мужа ароматом. Чеснок шипел, отдавая кипящему маслу свою острую, первобытную душу. Следом на раскаленный металл плюхнулась томатная паста, заставив воздух взорваться густым красным паром.

Я готовила шакшуку. Злую, обжигающую, обильно присыпанную крупной морской солью и зирой. Я разбила яйца прямо в клокочущий томатный ад, с первобытным удовольствием наблюдая, как белок мгновенно сворачивается неровными белыми лепестками, а желток остается дрожащим и беззащитным.

Через десять минут я сидела за столом. Я не стала доставать подогретый фарфор с золотой каемочкой. Я поставила раскаленную, почерневшую от огня сковороду прямо на толстую деревянную подставку перед собой. Отрезала ломоть свежего, хрустящего хлеба и макнула его прямо в горячий желток, смешанный с огненным соусом.

Вкус ударил по рецепторам с силой курьерского поезда. Это было горячо, пряно, бесконечно далеко от диетической индейки и паровой рыбы. Острый перец обжег язык, заставив на глазах выступить слезы, но это были правильные слезы. Слезы пробуждения и кристальной ясности. Я жевала, чувствуя, как вместе с этой грубой, честной едой по венам разливается дикая, неприрученная свобода. Я больше не обслуживающий персонал для чужого желудка. Я - хозяйка собственного голода.

***

Следующее утро встретило Старо-Коренск промозглым ноябрьским дождем, но внутри меня все еще полыхал согревающий огонь вчерашней шакшуки. Я приехала в НИИ АгроСинтез за час до начала своей смены.

Кабинет директора Матрены Кормановны пах старой бумагой, дорогим кофе и монументальной советской решительностью, которая не выветривалась из этих стен десятилетиями. Женщина-крейсер сидела за своим исполинским полированным столом, ритмично постукивая по столешнице массивным золотым перстнем. Перед ней лежала пухлая серая папка с документами.

- Значит так, Лобова, - Матрена не стала тратить время на светские расшаркивания или вопросы о моем душевном здоровье. В большой агрономии сантименты не приживались. Она хлопнула широкой ладонью по папке, заставив пылинки в луче света испуганно метнуться в стороны. - Хватит разводить сырость в личной жизни. Переходим к наступлению по всем фронтам. Региональная агро-ярмарка переносится. У нас осталось ровно полторы недели до старта.

Я подобралась, садясь ровнее на жестком деревянном стуле.

- Полторы недели? Но мы планировали выставлять мой перец «Ледяное пламя» только к концу месяца. Плоды еще не набрали максимальную массу и цвет.

- Природа не ждет, Варя. И комиссия из Министерства сельского хозяйства тоже, - Матрена подалась вперед, ее голос снизился до доверительного, почти угрожающего рокота. - Слушай меня внимательно, девочка. На кону государственный грант. Крупнейший за последние пять лет. Это не просто новые фитолампы, промышленные насосы и субстраты для нашего института. Для тебя лично это вопрос финансового выживания.

Она откинулась на спинку скрипнувшего кресла и выразительно, тяжело посмотрела на мои руки.

- Твой бывший головоногий моллюск с дипломом врача, насколько я знаю наш Жилищный кодекс, имеет железобетонное право на половину вашей панельной коробки. Он сам оттуда добровольно не выпишется. Если ты возьмешь грант, институт выпишет тебе колоссальную премию как ведущему разработчику уникального сорта. И тогда ты просто швырнешь эти деньги ему в его наглую морду, выкупишь его долю по рыночной стоимости и навсегда закроешь этот геморройный вопрос. Ты оградишь свою территорию высоким финансовым забором. Поняла меня?

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Коротко остриженные ногти, сухая кутикула, в которую намертво, словно природный пигмент, въелась земля из моих экспериментальных теплиц. Раньше я стеснялась этих рук. Я прятала их под стол, мазала дорогими жирными кремами, чтобы соответствовать ухоженным, пахнущим медицинским антисептиком пальцам Леонида.

А сейчас я вдруг отчетливо осознала, что это руки настоящего творца. Руки женщины, которая умеет создавать сложную, пульсирующую жизнь из крошечного сухого семечка.

- Поняла, Матрена Кормановна, - мой голос прозвучал ровно и твердо, без единой лишней вибрации. - Мы порвем эту выставку. Я подготовлю выставочные образцы в лучшем виде.

- Вот это другой разговор! - директриса удовлетворенно кивнула, сверкнув золотым зубом. - Иди в свои джунгли. И чтобы каждый твой куст блестел так, словно его только что отполировали барсучьим жиром! Иначе я лично пущу твою рассаду на салат!

Остаток дня я провела в своей любимой закрытой карантинной теплице номер четыре.

Здесь царил мой личный, выверенный до градуса и процента микроклимат. Воздух был густым, как патока, влажным, наполненным первобытной, древней магией плодородия. Я медленно шла между ровными рядами высоких, мощных кустов моего экспериментального сорта.